Глава 5

Влажное, прогнившее дерево впивалось в нежную кожу ее щеки. Гермиона лежала на полу трюма, без сил, отдавшись волне изнеможения, что накатила после нескольких часов пылающего в груди страха, отчаяния и ужаса. Платье, некогда гордость британских портних, было насквозь мокрым, тяжелым и липким. Но озноба не было. С того дня, как проклятие пустило в ней корни, сырость и холод перестали быть для нее врагами. Море, что медленно поглощало ее изнутри, даровало свою ледяную милость — вечную невосприимчивость к стуже. Это было единственным плюсом в ее персональном аду, если это вообще можно было так назвать. Однако, отвратительное ощущение грязной, мокрой ткани на коже никуда не делось. Как и грызущий страх, свинцовой гирей придавливающий ее к полу. Она понимала, что в любой момент дверь распахнется, и в трюм может хлынуть орда пьяных, озверевших мужчин. И то, что они могли с ней сотворить, было куда страшнее смерти. Поэтому ее веки не смыкались. Взгляд, остекленевший от усталости, блуждал по темноте, выхватывая скудные детали. Щели в борту, через которые сочился лунный свет, тени от балок, похожие на виселицы. И вдруг ее внимание зацепилось за маленькую деталь. В одной из досок настила, в полуметре от нее, торчал гвоздь. Небольшой, кривой, он почти полностью вошел в древесину, но его шляпка отошла от доски на какой-то жалкий миллиметр. Но этого, казалось, было достаточно. Гермиона подползла к нему. Хрупкие, ухоженные пальцы, привыкшие к тонкому пергаменту и вышивке, вцепились в грязную, ржавую шляпку. Два ногтя сломались, посыпав подол мелкими, перламутровыми осколками, но боль была ничто по сравнению с яростным желанием заполучить хоть какое-то подобие оружия. С хрустом и скрипом, гвоздь поддался, и она, тяжело дыша, сжала его в ладони. От этой маленькой иллюзии безопасности ей даже хотелось улыбнуться, но ее триумф длился недолго. Снаружи прозвучал резкий скрежет железа, звук отодвигаемого засова. Сердце Гермионы прыгнуло в горло. Она судорожно сунула гвоздь в складки мокрого платья и отползла в самый темный угол, прижимаясь спиной к шершавым балкам. Встать на ноги абсолютно не было сил, но она не могла себе позволить предстать совсем разбитой и жалкой перед теми, кого наверняка только потешит ее слабость, поэтому, собрав всю волю в кулак, Гермиона проскользила вверх по стене, выпрямила спину и подняла подбородок, стараясь вдохнуть в себя былое достоинство. Шаги по лестнице были до боли узнаваемы. Слегка небрежные, но в то же время уверенные и элегантные, с легким отстуком каблука. Видимо, походка была одной из немногих вещей, в которых он не притворялся. Из мрака, подхваченный полоской лунного света, проступил он. Его фигура казалась еще выше и объемнее в низких сводах трюма. Его оценивающий взгляд пробежался по ней с головы до ног, впитывая каждую деталь. — Даже в помойном трюме ты умудряешься сохранять свою аристократическую стать, принцесса, — его голос прозвучал приторно сладко. Принцесса.  Боже, она думала, что больше никогда не услышит это прозвище. Только он называл ее так. Будучи подростком она всегда смущенно отнекивалась: «Никакая я не принцесса, в нашем роду были от силы бароны да виконты!». А он, подмигивая, настаивал: «Быть того не может. Вы выглядите как самая настоящая принцесса, и пусть со мной только попробуют поспорить».  От мысли, что вся эта игра, вся эта ложная нежность была лишь притворством, издевательством над жалкой, наивной дурочкой, ее горло скрутило новым спазмом. На языке вновь встал горький, соленый привкус морского ила. Она нервно сглотнула, не в силах выдержать его взгляд. Он видел ее страх и растерянность, видел дрожь в руках. Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, вкрадчивее. — Послушай, я не хочу причинять тебе вред, так что вот как мы с тобой поступим. Ты слушаешь, что я тебе говорю, не делаешь глупостей, не пытаешься сбежать и ведешь себя, как хорошая девочка. В твоем распоряжении будет отдельная каюта, вкусная еда с моего стола, а вместо этих тряпок… — он жестом очертил ее платье, — чистая и сухая одежда. Он приблизился еще на шаг. Воздух вокруг него словно застыл. В мгновение ока его взгляд стал острее клинка, а голос холоднее глубинных вод. — Есть второй вариант. При котором ты меня не слушаешься. В таком случае ты будешь месяцами гнить в этом трюме, есть объедки пару раз в неделю, а такие слова как ванная и нормальная уборная в целом станут для тебя недоступны. Это ясно? Гермиона подняла на него глаза, полные слез, которые она отчаянно пыталась сдержать. Ее собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Что я здесь делаю? Зачем я тебе? Уголки его губ дрогнули. — Если будешь хорошей девочкой, однажды поделюсь и этим. — Его глаза сощурились. — Ну, что ты выбираешь? Жить как леди или как трюмная крыса? Гермиона вновь тяжело сглотнула, чувствуя, как тошнота неумолимо подступает к горлу.  — Если… если я выберу первый вариант, что от меня понадобится? — Как я уже сказал, — ответил он, — только лишь быть паинькой. Она инстинктивно прикрыла рукой грудь, в ее глазах мелькнула тень страха. — И больше ничего? Он прыснул, смерив ее насмешливым взглядом. — Моя дорогая, я тебя умоляю. За свою честь можешь не переживать. От этого ядовитого пренебрежения что-то внутри нее надломилось. Она резко развернулась к стене, подавив новый, подступающий приступ. Короткий, глухой кашель вырвался из ее груди. Она прикрыла рот ладонью, а когда отняла ее, на коже, смешавшись с каплями крови от поцарапанного горла, лежали крупинки морского песка и две крошечные, острые ракушки. Драко хмыкнул у нее за спиной. — Негоже принцессам так долго находиться в неподобающих для них местах, так и простудиться можно, — произнес он с фальшивым сочувствием. — Ну же, Гермиона, пошли наверх. Больше предлагать не стану. Она выпрямилась. Медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло боль, девушка развернулась к нему и сделала шаг из своего угла. Гермиона прошла мимо него, не глядя, держась с завидной осанкой.  Он, улыбаясь одним уголком губ, мягко произнес: — Правильный выбор. Но когда она поравнялась с ним, его рука молниеносно схватила ее за локоть. От этого прикосновения по ее телу, впервые за долгие годы, пробежал настоящий холод. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее уха, дыхание жгло кожу. — Не подведи мое доверие, Гермиона, — прошептал он, и в его голосе змеиной тяжестью повисла неприкрытая угроза. — Иначе последствия тебе очень не понравятся. Она не выдержала и перевела на него взгляд, встретившись с океаном его глаз, таким же бездонным, как и шесть лет назад в их первую встречу. — Не смей говорить со мной о доверии, — тихо выдохнула она. — Тебе не знакомо это слово. Губы Драко растянулись в широкой, хищной улыбке. В его взгляде вспыхнул какой-то новый, странный интерес. — Маленькая мисс выросла и набралась спеси, — прошипел он с одобрением, в котором слышалась насмешка. — Мне уже начинать бояться? Она ничего не ответила. Лишь бросила на него последний взгляд, полный такой бездонной горечи и ледяного презрения, что, казалось, воздух вокруг них должен был покрыться инеем. Затем она резко дернула руку, высвобождая локоть из его хватки, и, не оглядываясь, направилась к лестнице, ведущей наверх, в неизвестность. Он последовал за ней, ее тень и тюремщик, ее погибель. Но и, возможно, единственный ключ ко спасению, о чем она еще даже не догадывалась.