Глава 23

Он медленно качал ее в своих руках, словно в трансе, не в силах отпустить. Его разум отказывался воспринимать реальность. Пол каюты был залит водой. Он видел, как Око Глубин поглощало людей. Видел, как сильные, опытные моряки теряли рассудок от одного прикосновения к нему. Но она… она вернулась. Она была в сознании, дышала, связывала слова в предложения. — Как… — его голос был тихим, ошарашенным. — Как тебе это удалось? Я… я ничего не понимаю. Гермиона слабо откинула голову назад, и он машинально подхватил ее ладонью, опасаясь, что она упадет. Что она снова исчезнет. Ее взгляд был мутным, отрешенным, но в нем теплилось сознание. — Мне сказали… — ее слова заплетались, язык с трудом повиновался. — Что я смогу выбраться… если тут будет тот… кто искренне этого желает. Рот Драко приоткрылся. В его лазурных глазах бушевало чистое изумление и растерянность. Он был тем, кто искренне желал ее возвращения. Не как заложницы, не как разменного шиллинга. А ее.  И тогда она, видимо, повинуясь порыву затуманенного страхом и пережитым ужасом рассудка, подняла дрожащую руку. Ее пальцы, холодные и влажные, коснулись его шеи, провели по резкой скуле, затем щеки и после обрисовали контур его губ. Он замер. Дыхание застряло в груди. Все его тело напряглось, а потом… он неосознанно наклонился к ней ниже. Его глаза блуждали по ее лицу, по мокрым ресницам, по бледной коже, все чаще и настойчивее возвращаясь к ее губам. Расстояние между ними исчезало. Их дыхание смешалось. Гермиона была почти уверена, что это мираж. Галлюцинация, порожденная Оком или ее измученным разумом. Иначе как объяснить то, что его губы были так близко? В дюйме. Она уже почти чувствовала исходящее от них тепло, обещание чего-то запретного и невыразимо желанного. И черт возьми, он так этого хотел. Вся его воля, все его сопротивление рухнули в этот миг. Он видел только ее. Слышал только ее прерывистое дыхание. Но в самый последний момент, когда их губы вот-вот должны были встретиться, что-то внутри него с резким, болезненным щелчком встало на место. Тот самый внутренний страж, тот голос, что твердил о слабости, о риске, о потере контроля. Он резко выпрямился, словно ее прикосновение обожгло его. Вставая с колен, он поднял и ее. Воздух, секунду назад бывший горячим и густым, мгновенно остыл. — Тебе нужно переодеться в сухое, — его голос прозвучал чужим, натянутым и неестественно твердым. Он отвернулся, глядя на лужу воды на полу, на все, что угодно, только не на нее. — И в тепло. Он не смотрел на нее, но каждым мускулом чувствовал ее растерянный, полный недоуменного вопроса взгляд, ощущал жгучий след ее пальцев на своей коже. Он сделал шаг к двери, чтобы позвать матросов, чтобы навели порядок в каюте, наполненной водой. Чтобы дистанцироваться. Но этот незавершенный поцелуй, это почти-прикосновение повисло в воздухе между ними и ощущалось каждой клеточкой его тела.  Гермиона поспешила в свою каюту, и плотно заперев за собой дверь, осела на пол у медного чана в беззвучных рыданиях и самом сильном и болезненном приступе тошноты, что у нее был за все это время.  Он накатил с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Ее согнуло пополам, и из горла хлынула густая, горькая смесь морской соли, тины и чего-то органического, скользкого и живого. Маленькие, полупрозрачные рыбки и медузы, подобные слезам, выплеснулись в чан и забились в агонии. Она давилась, задыхалась, чувствуя, как ее внутренности выворачивает наизнанку. Это было наказание. Наказание за надежду. Она думала, что нет ничего мучительнее его безразличия. Но оказалось, что есть. Отвержение.  Ведь он желал, чтобы она вернулась. Он смог ее вытащить из пучины Ока, потому что действительно этого хотел. Потому что, кажется, его черствое пиратское сердце тоже было неспокойно. Она почувствовала это в его встревоженном взгляде, в панике его голоса. В дрожи его рук, что так отчаянно и крепко прижимали ее к себе. Он чувствует. Чувствует что-то к ней.  Но этого оказалось недостаточно.  Быть не милой кому-то не так страшно. Ведь сердцу, как известно, не прикажешь. Быть человеку по душе, и все равно быть им отвергнутой из-за его собственных страхов, гордыни или расчета… Да, это поистине высшая степень боли. Та, что выжигает дотла. Ведь это все равно, что поселить в сердце человека надежду, а потом вырвать ее с корнем, оставляя его тихо умирать с развороченной грудной клеткой на полу.   Так Гермиона и уснула, лежа на деревянных досках, вся мокрая и продрогшая. Но ей было все равно.  Морской твари не заболеть простудой.