Глава 22. Таймер

POV: Вики

— Физиологически вы абсолютно здоровы, Виктория, — в сотый раз повторял очередной седовласый доктор в дорогой клинике, куда меня привела тетя Эмма. — Ваше сердце работает как часы. Ваши легкие чисты. Анализы крови... да вас хоть в космос отправляй. Нет ни воспалений, ни патологий. — Тогда в чем причина ее регулярных панических атак и стабильно высокой температуры? — в голосе тети зазвучали привычные тревога и возмущение. Доктор устало вздохнул и снял очки. — Полагаю, речь идет о психосоматике. Виктория, все у вас в голове. Вам... вот уже двадцать один год, вы студентка, у вас вероятно стресс. Экзамены? Личная жизнь? Я назначу вам другие транквилизаторы. И настоятельно рекомендую йогу. Ну, или плавание. Вам нужно меньше нервничать и научиться расслабляться. — Доктор Хендрикс, вы вообще меня слышите? — тетя повысила голос. — Я говорю о десяти годах, а не об одном. Причем тут экзамены и стресс? — она сделала паузу, словно давая ему шанс осознать сказанное. — Десять лет регулярных приступов удушья. Десять лет упрямой температуры тридцать девять и пять. Он помолчал, подбирая слова. — А что вы хотите от меня услышать, миссис Уокер? — наконец сказал он. — Я могу опираться только на анализы, а они не показывают ничего аномального. С медицинской точки зрения это психосоматика. Другого объяснения у меня нет. Иначе… — он пожал плечами, — это уже какая-то мистика. — Мистика? — запнулась тетя. — Я имею в виду не буквально, — поспешно уточнил он. — Я говорю о том, что современная медицина не находит объективных причин. — Что нам тогда делать, доктор? Просто… жить с этим? Он молчал. — Понятно… — сказала тетя почти шепотом. — Значит… нам просто… жить с этим. Она опустила взгляд, словно пытаясь собрать себя, но плечи дрожали. В воздухе повисла тишина, которая была тяжелее любого слова. — Послушайте, миссис Уокер… — он заговорил тихо, будто подбирая слова. — Я… я искренне хотел бы помочь вам. Он сделал паузу, опустив взгляд на руки. — Но когда организм ведет себя вопреки всем законам физиологии, медицина оказывается бессильна. Снова пауза. — Поймите меня правильно, но за тридцать пять лет практики я не сталкивался ни с чем подобным. Ни разу, миссис Уокер. Я не видел ни одного подобного случая. Он поднял глаза, и в них сквозила усталость. — И… честно говоря, я даже не могу дать этому название. В нашей практике все, что не подтверждается исследованиями, выходит за рамки диагноза. Поэтому, когда исключается все остальное, остается лишь психогенный фактор. Для другого вывода у меня нет клинических оснований, — выдохнул он. — Я понимаю, — сказала тетя после паузы. — Просто… я надеялась, что вы скажете другое. Доктор молчал, только слегка поджал губы, показывая свое сочувствие и бессилие. — К сожалению. Попрощавшись, мы вышли из кабинета. Коридор клиники встретил нас стерильным светом и гулкой тишиной, в которой шаги звучали неуместно громко. В руках я сжимала свою медицинскую карту, которая была толще романа «Война и мир». Диагнозы менялись, наслаивались друг на друга и противоречили сами себе. Идиопатическая тахикардия, генерализованное тревожное расстройство, вегетососудистая дистония с паническими атаками, термоневроз неясного генеза. Если бы кто‑нибудь взялся читать ее от первой страницы до последней, он бы решил, что я либо давно должна лежать в палате интенсивной терапии, либо давно сошла с ума. — Вики… — тетя остановилась. Ее голос дрожал, цепляясь за остатки надежды. — Я знаю, как тебе тяжело. Но я нашла еще врачей… хороших. Кэтрин дала мне их контакты. Мы можем попробовать еще раз. Я закрыла глаза. Казалось, даже воздух в коридоре давил на плечи. — Тетя… — я произнесла это почти беззвучно и остановилась. В груди неприятно сжалось: я снова причиняла ей боль. — Не надо. Пожалуйста. Я попыталась улыбнуться, но вышло лишь слабое, виноватое движение губ. — Все в порядке... правда. Давай просто закончим с этим. Мы столько лет ходим по этим кабинетам, слушаем одни и те же слова. Я больше не выдержу. Я устала. До предела. И ты устала... из-за меня. Я не могу больше заставлять тебя надеяться. Она шагнула ближе. — Но как же так… — голос сорвался, превратившись в шепот. — Мы же не можем просто сдаться. Я не могу. Вики, я прошу тебя… вдруг именно следующий врач… — Тетя, пожалуйста... Ее слова доходили до меня будто сквозь толщу воды. Такие искаженные, тяжелые и давящие. Я понимала, что в каждом из них таились страх за меня, любовь и отчаянная надежда. И от этого становилось только хуже. Но, я устала. Давно устала. Я уже давно перестала бороться. В какой‑то момент стало ясно: мне не спастись. Я не знаю, откуда пришло это осознание, но просто однажды поняла, что дело не в болезни. Это не то, что можно вылечить. Это не то, что когда‑нибудь закончится. Что бы мы ни делали, сколько бы кабинетов ни сменили – это останется со мной. Мое личное проклятие. И все же я продолжала идти. Сначала из-за надежды, из-за ожиданий тети, из-за того, что не знала, куда деваться. Мы объездили города, страны, больницы, клиники – счет потерялся давно. Каждое новое место давало слабое мерцание света и обещание «спасения», но почти всегда оно меркло так же быстро, как появлялось. В подростковом возрасте я начала бунтовать. Я кричала, спорила, отказывалась, бросала записи, отрывала страницы из карт. Я хотела разорвать этот круг. Но тетя не сдавалась. Она продолжала цепляться за любые надежды, за каждое слово врачей, за каждое маленькое «может быть». Со временем мне стало невыносимо видеть ее такой уставшей, тревожной и с глазами, полными моей вины. Каждый ее вздох казался мне обвинением; каждая попытка убедить меня продолжать – грузом, который я тащила вместе с собой. Последние годы я просто соглашалась, смирялась и молчала ради ее спокойствия, ради того, чтобы хотя бы на мгновение подарить ей иллюзию надежды. Но сегодня я поняла: это конец. Конец ее бесконечного круга боли, усталости и тщетных надежд. — Тетя… я больше не могу. Я правда старалась. Ради тебя. Но у меня больше нет сил продолжать делать вид, что еще есть надежда. Сегодня я пришла только ради тебя. Только ради тебя. Но дальше я не смогу. — Вики... — Пожалуйста, давай остановимся. Я уже смирилась. Дядя смирился. Ты тоже смирись. Я больше не хочу, чтобы ты жила в этом ожидании. Я не вынесу, если ты и дальше будешь так страдать из-за меня. Я не хочу ходить по врачам, слышать обещания и смотреть, как ты каждый раз надеешься. Это не работает. И никогда не работало. — Нет, Вики, нет... Кэтрин сказала, что... — Тетя... — я сглотнула и добавила почти неслышно, — прошу тебя. Она резко втянула воздух, словно ее ударили. Глаза наполнились слезами мгновенно. Не по одной, не постепенно, а сразу, через край. Она покачала головой, будто отказывалась слышать сказанное. — Нет… — вырвалось у нее хрипло. — Нет, Вики, пожалуйста… Я не могу. Я не могу просто так… Она шагнула ко мне и вдруг разрыдалась. Ее плечи содрогались, дыхание сбивалось, а слова рассыпались. — Я же твоя тетя… — сквозь слезы прошептала она. — Я должна что-то делать. Я должна тебя спасти. Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты… как ты с этим живешь. Она схватила меня за рукава так отчаянно, будто боялась, что я сейчас исчезну. — Мы еще попробуем, — сбивчиво говорила она. — Найдем кого-нибудь. Я не верю, что выхода нет. Не верю. Я не могу в это поверить. Я не сопротивлялась, когда она притянула меня к себе. Ее объятия были крепкими, болезненными и судорожными. Она прижалась лбом к моему плечу, и я почувствовала, как горячие слезы пропитывают ткань моей одежды. Она плакала долго. Так, будто плакала за все эти годы, за каждую надежду, за каждый кабинет и за каждое «может быть». Я стояла неподвижно, позволяя ей выплакаться, чувствуя, как внутри все медленно опустошается. Постепенно ее рыдания стихли, превратились в редкие, судорожные вдохи. Она отстранилась не сразу. Она еще долго держала меня, словно проверяя, что я здесь, что я настоящая. — Я просто… — наконец прошептала она, не поднимая головы. — Я так боюсь тебя потерять. Ты – мое все, Вики. Ты – мой смысл жизни... Я закрыла глаза. — Ты меня не потеряешь, — тихо сказала я. Она молчала. Потом медленно кивнула, словно это движение далось ей слишком дорого. — Хорошо… — выдохнула она наконец. — Хорошо. Слово прозвучало надломленно, как обещание, которое она еще не до конца приняла. Она вытерла лицо ладонями, глубоко вдохнула и посмотрела на меня покрасневшими, усталыми глазами. — Если ты больше не можешь… — сказала она тихо, — значит, мы остановимся. Я почувствовала, как по щекам уже текут горячие дорожки. Я даже не заметила, в какой момент начала плакать. Это были не слезы отчаяния, а скорее, слезы облегчения, смешанного с болью и бесконечной любовью. Я прижалась к ней, вдыхая родной запах, тот самый, который всегда означал дом и безопасность. — Спасибо тебе, — прошептала я. — За все. За каждый день, за каждую попытку и за то, что ты никогда не сдавалась… даже когда я сама уже не могла. — Это я должна тебя благодарить, — сказала она хрипло и обняла меня еще крепче. — За то, что ты держалась и терпела… ради меня. — Я люблю тебя, — выдохнула я. — И я люблю тебя, моя вольная птичка, — прошептала она. Она чуть отстранилась и попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла слабой и уставшей. Больше слов не требовалось. Мы пошли дальше по коридору. Шаги больше не гулко отдавались... или, может, я просто перестала их слышать. Автоматические двери распахнулись, и в лицо ударил холодный воздух улицы. После стерильного света клиники он показался таким необходимым. На парковке тетя на мгновение остановилась, будто не зная, куда идти дальше, а потом уверенно направилась к машине. Щелкнул брелок, фары коротко мигнули. Мы сели молча. Она завела двигатель, и автомобиль плавно тронулся с места. Мы неспешно начали двигаться по привычному маршруту к дому. Тетя вела медленно, сосредоточенно, обеими руками сжимая руль. За окном мелькали дома, светофоры и редкие прохожие. Город медленно погружался в вечер. В окнах загорался свет, на остановках собирались люди, где-то смеялись дети. Фонари загорались один за другим, как по команде. Машины проезжали мимо, оставляя за собой полосы света. Светофоры сменяли друг друга, отражаясь в стекле размытыми пятнами. Люди шли по своим делам, прижимая воротники к шее, разговаривали по телефону и смеялись. Но никто не знал, откуда мы едем и что оставили позади. — Мы просто будем жить, — сказала она вдруг, не глядя на меня. — Хорошо? — Хорошо, — ответила я и посмотрела на нее. Она выглядела изможденной. Сегодняшнюю ночь она провела без сна. Снова. Ведь у меня снова была паническая атака. Мне было десять, когда случился мой первый приступ. Обычный вторник, урок рисования. В классе пахло гуашью и мокрой бумагой. Я старательно выводила желтый круг солнца, когда вдруг воздух вокруг меня стал густым, как бетон. Кисточка выпала из пальцев. Мир качнулся. Гравитация, которая секунду назад была привычной константой, вдруг увеличилась в десятки раз, вжимая меня в стул. Я хватала ртом воздух, но легкие отказывались расширяться. Грудную клетку сковало стальными обручами. Мне казалось, что мои ребра сейчас треснут под напором того, что рвалось изнутри. Но самым страшным был жар. Это была не лихорадка при гриппе, когда тебя знобит под одеялом. Это был внутренний пожар. Казалось, вместо крови по венам пустили расплавленный свинец. Кожа натянулась и горела так, будто вот-вот треснет. Кости зудели, вибрировали, словно требуя выпустить их наружу. Я не могла дышать. В итоге, упала на пол, опрокинув стаканчик с водой. Темнота схлопнулась вокруг меня, милосердно выключая сознание. «Перерастет» уверенно заявил тогда педиатр моей перепуганной тете, когда я очнулась в медпункте. Он ошибся. Я не переросла. Я выросла, и моя «болезнь» выросла вместе со мной, став моим личным проклятием. С годами я поняла одну вещь: мое тело было мне мало. Это самое точное описание, которое я могла подобрать, но которое звучало как бред сумасшедшего для любого психолога. Но это ощущение не покидало меня ни на секунду. Я чувствовала себя так, словно на меня натянули гидрокостюм на три размера меньше. Он давил в плечах, жал в груди, врезался в каждый дюйм кожи. Я жила в режиме вечного кислородного голодания. Каждый вдох давался с усилием, словно я пыталась дышать через соломинку на дне океана. Я всегда подозревала, что при моем создании произошла ошибка на производстве. Сбой в небесной канцелярии, перепутанные чертежи, халатность Высших сил. Называйте как угодно. Представьте, что вы пытаетесь засунуть океан в наперсток. Или запихнуть ядерный реактор в корпус дешевого пластикового фонарика. Рано или поздно пластик начнет плавиться. Стекло треснет. А океан выплеснется наружу, сметая все на своем пути. Всю свою жизнь я ждала этого взрыва. Я будто слышала тиканье часового механизма внутри собственных костей. И я знала: когда таймер обнулится, от девочки по имени Вики Уокер не останется даже пепла. — Вики, ты снова зависла? — мягкий голос тети вырвал меня из транса. Я вздрогнула, натягивая на лицо дежурную улыбку. Мой главный щит. — Задумалась, прости. Я научилась имитировать нормальность. Я стала актрисой в театре одного зрителя. Я смеялась, когда внутри все сжималось от спазма. Я ходила на вечеринки, когда в ушах стоял гул высоковольтных проводов. Я была «обычной», пока никто не видел, как по ночам я открываю окно настежь, даже в мороз, и жадно глотаю ледяной воздух, пытаясь остудить этот проклятый внутренний реактор. Моим единственным спасением было небо. Я могла часами сидеть на крыше или на широком подоконнике, запрокинув голову до хруста в шее. Небо не давило. Небо успокаивало. Небо вызвало странные чувства. Глядя на проплывающие облака, я не только успокаивалась, но и плакала. Странно, не так ли? Но я смотрела в эту синюю бездну, и по щекам невольно текли слезы. Я чувствовала какую-то щемящую тоску. Грудь сжималась так, будто я скучала по кому-то... или оплакивала кого-то. Но скучала по кому? Оплакивала кого? Я не знала. Во время приступов я отвергала любую помощь. Успокоительные, слова поддержки – все это было белым шумом. Мой взгляд всегда искал небо, как тонущий ищет поверхность воды. Когда грудную клетку сжимало тисками, я смотрела вверх с одной-единственной мольбой: «Забери меня». Я не понимала, кого прошу и куда хочу вернуться. Но всем сердцем чувствовала, что там, наверху, есть что-то, что мне нужно. Что-то, что мое. «Что со мной не так?» шептала я в пустоту, чувствуя, как вибрируют лопатки, словно там, под кожей, были фантомные конечности, которые забыли, как двигаться. Ответа не было. Были только новые рецепты на транквилизаторы и сочувствующие взгляды родных, которые любили меня, но смотрели как на хрустальную вазу, готовую разбиться от любого сквозняка. Дядя Джон был братом моей мамы, а тетя Эмма – его женой. Они забрали меня младенцем, когда мама умерла при родах. Они никогда не скрывали, что я не их дочь, но любили меня так, как возможно не любят даже родных. Они окружили меня коконом любви и заботы, дали мне все, о чем только может мечтать ребенок. Большой дом, лучшие школы, путешествия. Они гладили меня по голове во время ночных приступов, приносили чай с мятой и шептали, что все будет хорошо. И я благодарна им за все. За всю эту прекрасную жизнь. Но несмотря на это, я всегда чувствовала себя неполноценной. И в чем проявляется эта неполноценность? Я не доверяю своему телу. Я живу с ощущением, что в любой момент оно может сломаться, задохнуться или вспыхнуть изнутри без причины. Поэтому, я никогда не бываю по‑настоящему спокойной. Даже когда улыбаюсь, внутри всегда настороженность, как будто я жду удара. Я чувствую вину за то, что существую. За ночи без сна, за слезы тети, за ее надежды, которые я снова и снова разрушаю. Мне стыдно быть причиной чьей‑то боли, даже если я ничего не делаю – просто живу. Я научилась быть удобной. Не жаловаться. Не пугать. Делать вид, что со мной все в порядке. Я киваю, улыбаюсь и благодарю, даже когда внутри все сжимается и горит. Я стала актрисой в собственной жизни, потому что правда обо мне слишком тяжелая для других. Я чувствую себя одинокой даже среди тех, кто меня любит. Потому что, потому. Это невозможно объяснить до конца. Невозможно передать словами. Невозможно описать, каково это – не помещаться в себе и задыхаться в собственном теле. Меня никто не поймет. Я боюсь надежды. Она причиняет больше боли, чем отчаяние. Каждый раз, когда появляется «может быть», мне хочется отвернуться, потому что я знаю, чем это заканчивается. Я не думаю о будущем так, как другие. Я не строю планов. Я просто доживаю до следующего дня, до следующего вдоха, до следующей тишины между приступами. Я часто думаю, что я ошибка. Сбой системы. Что меня перепутали и отправили не в тот мир, как бы странно это ни звучало. Но мысли именно такие. И от этой мысли мне горько. В такие моменты я особенно тянусь к небу и смотрю так, будто оставила часть себя где‑то вне этого мира. И, наверное, именно поэтому я чувствую себя неполноценной. Но именно эта неполноценность и отбирает у меня право на полноценную жизнь. Парадокс. Я не «лишена» жизни. Я в ней присутствую: хожу, учусь, разговариваю, улыбаюсь, существую рядом с другими. Но я не живу так, как живут они. Все самое простое для них, например, телесность, спонтанность, близость, удовольствие – для меня становится недостижимым. Я чувствую себя неполноценной потому, что не могу позволить себе то, что считается естественным. И чем сильнее я стараюсь «быть как все», тем отчетливее понимаю, что не могу. Я хочу близости, но моя кожа реагирует на него как на ожог. Даже мысль о том, чтобы кто-то другой прикоснется ко мне, кажется страшной и чуждой. Я мечтаю о доверии, но мои мышцы скованы вечным спазмом обороны. Я пытаюсь вдохнуть жизнь полной грудью, но инстинкты кричат, что этот вдох станет последним. То есть, все это так или иначе связано с моим телом. И получается странная, жестокая логика: чтобы жить полноценно, я нуждаюсь во всем этом. Но мое тело – источник боли. А боль не располагает к принятию. Она учит избегать, отступать, закрываться. Так неполноценность становится не просто ощущением, а механизмом защиты, который одновременно спасает меня и лишает всего, ради чего стоило бы спасаться. Я не отвергаю жизнь сознательно. Я не отказываюсь от любви, секса, свободы или будущего по каким-либо убеждениям. Я просто не вхожу туда, где мое тело может снова меня предать. И каждый такой отказ делает мою жизнь все уже и уже. Вот в чем парадокс: я чувствую себя неполноценной, потому что не живу полной жизнью. И не живу полной жизнью именно потому, что чувствую себя неполноценной. Это замкнутый круг, в котором нет драматического надрыва. Есть только постоянное лишение. Жизнь проходит рядом со мной, почти касаясь, но я все время чуть в стороне. — Тебе завтра стукнет двадцать один, а ты до сих пор девственница. Единственная девственница на потоке, Уокер, — сказала мне сегодня Джесс. — Это уже даже не смешно. Парни шеи сворачивают, когда ты проходишь мимо. В чем проблема? Или ты ждешь принца? Я пожала плечами, помешивая остывший латте. — Просто не встретила своего человека, — солгала я привычной, заученной фразой. Я встречала сотни людей. Проблема была не в них. Проблема была во мне. У меня была патологическая тактильная непереносимость, когда дело касалось близости. Нет, я могла обнять тетю Анну или позволить Джесс взять меня под руку на вечеринке. Но когда дело касалось мужчин... меня накрывало волной физиологического отвращения. В современном мире, где секс был так же доступен, как фастфуд, мое воздержание казалось аномалией. Когда подруги обсуждали подробности бурных ночей, я лишь слушала их и кивала, чувствуя себя инопланетянином, который пытается расшифровать чужой язык. Психотерапевт говорил что-то о «блоках», о «подсознательном страхе близости из-за отсутствия отца», о «травме привязанности». Я отдавала ему двести долларов за сорок пять минут красивой болтовни, послушно кивала и выходила за дверь. Я вспомнила Марка. Капитан университетской команды по плаванию. Высокий, широкоплечий, с улыбкой, от которой половина девчонок падала в обморок. Он ухаживал за мной полгода. И я честно пыталась. Я хотела быть нормальной. Я хотела быть как все: ходить на свидания, целоваться в машине, заниматься сексом, чувствовать бабочек в животе. Но не вышло. Как-то мы сидели в кино, на последнем ряду. На экране кто-то кого-то спасал, но я не следила за сюжетом. Я следила за его рукой, которая медленно ползла по спинке моего кресла. Когда он положил ладонь мне на плечо, меня передернуло. Но я заставила себя не отстраняться. «Давай, Вики» приказала я себе. Но когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, внутри меня поднялась волна протеста. Волна дикого и первобытного протеста. — Нет, — я резко отстранилась, едва рвотный позыв. — Вики, ну что опять не так? — обиженно спросил он. Я смотрела на него и видела не красивого парня, а угрозу. Мой организм вопил: «Не трогай! Отойди! Опасно!». Отчего-то мне казалось, что опасно не для меня... а для него. Странно? Странно. — Я не могу, Марк. Прости. Я тогда вышла из кинотеатра и почувствовала себя сломанной куклой. Почему все остальные наслаждаются этим? Почему Джесс описывает секс как фейерверк, а для меня даже мысль о прикосновении к мужчине вызывает желание содрать с себя кожу? Дело было не в морали. Я не берегла себя для «единственного». Я просто физически не могла переступить черту. Я боялась того, что могу почувствовать. Возможно, я действительно была параноиком, но в такие моменты я особенно чувствовала в себе смесь темной и дикой энергии, что бурлила на дне моей души. Я подсознательно понимала, что мне нужен не просто мужчина. Мне нужен кто-то, кто не сгорит, коснувшись меня. Кто-то, кто будет тверже стали и горячее огня. Но кто? Таких людей не бывает. Звучит абсурдно, понимаю. Поэтому я выбрала одиночество и заперла свою сексуальность в тот же сейф, где хранила свои панические атаки, и проглотила ключ. Решила, что отношения – это просто не для меня. Что я буду той самой странной тетушкой с кошками, которая живет одна. — Вики? Не опять, а снова. — И что нам делать с твоей привычкой? — усмехнулась тетя. — Мы приехали. Я кивнула, сдерживая улыбку. — Вы вовремя, — услышала я голос дяди из кухни, когда вошла в дом. Дома пахло ванилью и свежесваренным кофе. Дядя расставлял на столе маленькие свечи, которые должны были завтра превратиться в праздничный торт. Я стояла, прислонившись к косяку двери, и ощущала странное сочетание тревоги и облегчения. Завтра мне исполнится двадцать один. — Вики… — тетя подошла ко мне, положив руку на плечо. — Завтра твой день. Ты хочешь, чтобы мы что-то сделали особенное? — Мне достаточно просто быть с вами, — улыбнулась я. Тетя кивнула и обняла меня. Ее теплые объятия всегда спасали меня от внутреннего хаоса. Я прижалась к ней, и снова почувствовала тот самый покой. — Только с нами не получится. Твои подруги уже вовсю занимаются организацией вечерники, — усмехнулся дядя. Боже, только не это. Я глубоко вдохнула. Дядя улыбался, но в его глазах я почувствовала тот же страх, что и у тети: страх, что мне станет плохо, что вечер обернется очередной паникой. — Ладно, — сказала я с усилием. Дядя подошел с подносом, на котором стояли две чашки горячего шоколада и маленькая тарелка с печеньем. — Ты не против, если я включу музыку? — спросил он, улыбаясь. Я улыбнулась в ответ. Музыка и горячий шоколад значили одно: сейчас мы будем сидеть вместе и говорить обо всем на свете. Мы сели на диван, и дядя включил музыку. Легкий джаз заполнил комнату, мягкий и теплый, как вечернее солнце. Я позволила себе наконец вздохнуть. Тетя обняла меня сзади, и я почувствовала, как постепенно, слой за слоем, спадает привычное напряжение. И хотя завтра меня ждала шумная вечеринка с музыкой и смехом друзей, сейчас я была как никогда спокойна. Ведь для спокойствия мне было достаточно этих простых вещей: забота дяди, обнимашки тети и уютный вечер. Я знала, что паника может прийти снова. Может, она придет сегодня. А может и завтра. Но сейчас, в этой комнате, с тетей и дядей рядом, мне было по-настоящему спокойно.

***

03:15 Праздник отгремел час назад. Дом, еще недавно вибрировавший от музыки и смеха, погрузился в звенящую тишину. Большинство гостей разъехались, кто-то остался ночевать в гостевых комнатах, но в гостиной я была одна. Я свернулась калачиком на диване, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь. Казалось, через этот дом сегодня прошла сотня людей. Я улыбалась, принимала поздравления и играла роль счастливой именинницы. И почти справилась. Вечер прошел на удивление гладко. Лишь под самый конец мой внутренний таймер едва не сработал: воздух вдруг стал вязким, а стены начали давить. Я успела выскользнуть в сад до того, как паника накрыла бы меня с головой. Ледяной ночной ветер остудил кожу, привел чувства в порядок, и я смогла вернуться, сохранив маску нормальности. Анализируя каждую минуту прошедшего вечера и радуясь, что не испортила праздник, я не заметила, как веки налились свинцом, и сон утянул меня в темноту прямо здесь, в гостиной.

***

04:45 Меня вышвырнуло из сна ударом тока. Я села, жадно глотая воздух, но легкие не раскрывались. Грудная клетка словно окаменела. Комната была наполнена кислородом, но мое тело разучилось его принимать. — Кха... — из горла вырвался лишь сиплый хрип. Это был самый сильный приступ за всю мою жизнь. Стены комнаты, казалось, начали пульсировать, сжимаясь вокруг меня. Потолок опускался, а пространство выдавливало меня из реальности. Но настоящий Ад творился внутри. Внутри меня бушевал пожар. Кровь превратилась в кислоту, разъедающую вены. Кожа горела так, будто меня заживо сдирали слой за слоем. Сердце билось не в груди, а везде: в горле, в висках, в кончиках пальцев. Но страшнее всего была спина. Между лопатками ворочалось что-то острое, огромное, чужеродное, пытаясь пропороть кожу изнутри. Кости чесались изнутри, требуя, нет, умоляя выпустить их наружу. Скелет вибрировал, будто пытаясь перестроиться, вырасти, разорвать мягкие ткани. — Ааа! — я скатилась с дивана, царапая пол ногтями. Меня выгибало дугой. Позвоночник хрустел. Тесно. Тесно. Тесно! Это слово билось в мозгу красным неоном. Мне нужно было на волю. Туда, где нет стен. Я еле как встала, шатаясь, как пьяная. Перед глазами плыли багровые круги. Багровые круги? Я вывалилась в коридор, задевая плечами стены. Обои под моими пальцами, казалось, начинали тлеть. Тлеть? Я ничего не понимала. Спустилась по лестнице, едва не пересчитав ступени носом. Входная дверь была заперта. Металл заскрежетал и потек, как мягкая глина. Я вырвала замок вместе с куском дерева, даже не заметив своей нечеловеческой силы. Мне было плевать. Мне нужно было наружу. Я ничего не замечала. Я вообще ничего не замечала, кроме потребности дышать. Я выбежала на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мне было мало воздуха. Мало пространства. Мало этой планеты. Я бежала. Босиком, в одной тонкой шелковой пижаме, которая липла к горячему телу. Асфальт царапал ступни, мелкие камни впивались в кожу, но боли не было. Была только агония. Я бежала по спящему пригороду, не разбирая дороги. Я остановилась посередине дороги, согнувшись от рези в спине. Казалось, кожа там натянулась до предела и сейчас лопнет. Я запрокинула голову и закричала в черное небо. — Мама... — вдруг устало прошептала я, впервые в жизни призывая ту, которую никогда не видела. — Пожалуйста... забери меня. И в этот момент мир озарился светом. Свет ударил справа, разрезая темноту. Я повернула голову. Сквозь пелену слез и боли я увидела два ярких пятна, несущихся на меня. Фары. Звук долетел с опозданием. Рев мотора и визг тормозов. Большой и тяжелый грузовик летел слишком быстро. Водитель не ожидал увидеть человека посреди ночной трассы. Я замерла. Мой мозг, измученный болью, сработал странно. Вместо того чтобы прыгнуть в сторону, я оцепенела. Я видела, как машину заносит. Как ее разворачивает боком, но инерция тащит этот кусок металла прямо на меня. Я слышала скрежет шин об асфальт. «Я сейчас умру». Я замерла в столбе света и понимала с кристальной ясностью: через секунду мое тело превратится в кровавое месиво. «Ну вот и все». Я смотрела смерти в лицо и не моргала. Смерть. Эта мысль пришла спокойно. Без страха, даже с каким-то странным облегчением. Больше не будет боли, не будет врачей, не будет этого вечного чувства, что я бракованная, что я лишняя, что мне тесно в собственном теле. Все закончится. Прямо сейчас. Я закрыла глаза, готовясь к удару. Я чувствовала приближение металла, жар от двигателя и волну воздуха, которую толкала перед собой машина. Удар должен раздробить меня, сломать кости и разорвать органы. Это физика. Человек против машины. Исход предрешен. Я ждала удара. Ждала, когда металл сомнет мое бракованное тело. Но вместо удара случился провал. В ту самую долю секунды, когда бампер должен был коснуться моих коленей, произошло что-то невозможное. Мир моргнул. Время остановилось. Реальность лопнула, как мыльный пузырь. Звук визжащих тормозов оборвался. Шум ветра исчез. Ощущение твердого асфальта под ногами пропало. Меня дернуло. Не физически, нет. Меня дернуло изнутри. Словно каждая клетка моего тела вдруг решила, что она больше не находится в этой точке пространства. Чувство было похоже на падение в скоростном лифте, только усиленное в миллион раз. Желудок подпрыгнул к горлу и я провалилась в темноту. Темнота. Абсолютная, ватная и плотная темнота. Я больше не стояла на дороге. Я висела в нигде. Я умерла? Это и есть смерть? Но, я чувствовала себя. Я чувствовала свои руки, свои ноги, да и все свое тело. И, что самое странное... боль исчезла. Та самая, раздирающая боль в спине, спазм в легких и жар – все исчезло мгновенно. Я сделала вдох. Вкусный, глубокий и бесконечный вдох. Я летела сквозь пустоту, и впервые за двадцать один год мои легкие расправились полностью. И это было прекрасно. Где я? Воздух здесь был другим. Он был прохладным, наэлектризованным, пахнущим озоном и цветами, которых я никогда не встречала. Я открыла глаза. Подо мной не было асфальта. Вокруг не было ночи. Я летела. Или падала? Вокруг меня кружились вихри тумана. Голова закружилась, и сознание, не выдержав перегрузки, начало гаснуть. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в спасительное забытье – это мысль: «Наконец-то. Наконец-то я дышу. Наконец-то мне не тесно».

***

— Ах... — я застонала от боли. Звук собственного голоса показался чужим и хриплым. Я попыталась сделать глубокий вдох, ожидая привычного спазма в груди, привычного сопротивления ребер... но воздух вошел легко. Слишком легко. Он был сладковатым и напоенным ароматами трав, которых я никогда не встречала. Я попыталась перевернуться на бок, и тут же замерла от резкого, тянущего ощущения. Спина. Боже, что с моей спиной? Было такое чувство, будто я заснула на огромном туристическом рюкзаке, доверху набитом камнями. Или будто кто-то привязал к моим лопаткам два мешка с цементом, и теперь они тянули меня вниз, вдавливая в матрас. Я с трудом разлепила веки. Белый свет. Ослепительно белый. Это не было похоже на свет больничных ламп, который всегда отдавал желтизной или мертвенной синевой. Этот свет лился отовсюду: от высоких окон, от белоснежных стен и от самого воздуха. Где я? Я снова попыталась приподняться на локтях, и меня тут же повело назад. Центр тяжести сместился. Что-то громоздкое и неуклюжее за спиной перевесило меня, и я снова упала на подушки, стиснув зубы от прострелившей позвоночник боли. Это была странная боль. Не патологическая, как раньше. Это была мышечная боль, словно я перенапрягла конечности, которыми никогда раньше не пользовалась. — Тише, тише, не дергайся, — раздался откуда-то сбоку мягкий голос. Я резко повернула голову. У стены стояла женщина в белом одеянии, похожем на тунику. Она перебирала какие-то склянки на стеклянном столике. — Где я? — прохрипела я. — Это больница? У меня наверняка был очередной приступ панической атаки. Женщина повернулась. Ее лицо было красивым, но каким-то отстраненным, лишенным возраста. — Можно и так сказать, — уклончиво ответила она, подходя ко мне. — Ты в лазарете. Лежи смирно. Твое тело еще не адаптировалось к трансформации. — К какой... трансформации? — запнулась я. — У вас... за спиной... это ч-что? — не веря своим глазам, я сделала рывок и села, игнорируя протестующий вопль мышц спины. И тут же пожалела об этом. Тяжесть за спиной качнулась. Я инстинктивно попыталась восстановить равновесие и почувствовала, как мышцы лопаток сократились. Шух. Звук был громким и плотным. Порыв ветра ударил мне в затылок, разметав волосы. С тумбочки рядом с кроватью слетел стакан с водой и со звоном разбился об пол. Я замерла. Медленно, боясь дышать, я повернула голову через плечо. Там, где должна была быть просто спина... там было что-то огромное и черное. Оно росло из меня. Я видела мощный сустав, покрытый пухом, переходящий в длинные, жесткие маховые перья. Я видела, как они подрагивают, реагируя на мое дыхание. Крылья. У меня за спиной были настоящие, огромные крылья. — Этого не может быть... — прошептала я, чувствуя, как комната начинает вращаться. — Это галлюцинация. Транквилизаторы... это просто побочный эффект... Я потянулась рукой назад, надеясь, что пальцы пройдут сквозь воздух. Но ладонь наткнулась на теплую и живую преграду. Перья были мягкими на ощупь, но под ними я чувствовала твердость кости и силу мышц. — Не трогай, — спокойно сказала женщина, даже не глядя на мой шок. — Твои крылья еще слабые. Ты упала с большой высоты при переходе. Удивительно, что не переломала их. — К-какой переход? Какие крылья? — мой голос сорвался на визг. Женщина вздохнула, словно слышала это в миллионный раз. — Переход в наш мир, Виктория, — произнесла она будничным тоном, поправляя одеяло. — Добро пожаловать на Небеса. Школа Ангелов и Демонов ждет тебя. А пока выпей это, чтобы снять боль в мышцах. Крылья с непривычки всегда сильно ноют. Она протянула мне стаканчик с какой-то голубоватой жидкостью. Я смотрела на нее, на свои руки, на черные перья, кончики которых свисали с кровати и касались пола. Что, блять, тут происходит? — Подождите. Вы можете мне нормально объяснить, какого черта тут происходит? Какие ангелы? Какие демоны? Это какой-то пранк? Женщина даже бровью не повела. Она продолжала держать стаканчик с невозмутимостью сфинкса. — Это не пранк, милая. Пей. Это настойка из лилового вереска, она успокоит нервную систему. Тебе сейчас кажется, что ты сходишь с ума, но это стандартная реакция... Непризнанных. — Непризнанных? — я отшатнулась от нее, вжимаясь спиной в подушку. Перья за спиной снова зашуршали, и это звук ударил по нервам сильнее, чем скрип пенопласта по стеклу. — Вы что, из какой-то секты? Где моя тетя? Где мой телефон?! Я лихорадочно ощупала себя. На мне была не моя шелковая пижама, а какая-то простая белая сорочка до колен. Ни карманов, ни телефона. Паника, моя старая знакомая, подняла голову. Но теперь она ощущалась иначе. Раньше это было удушье в тесном теле. Сейчас это был ледяной ужас разума, который отказывался принимать картинку перед глазами. — Твоя тетя на Земле, — спокойно ответила женщина, ставя стаканчик на столик. — Как понять, на Земле? Вдруг в голове вспышкой пронеслось воспоминание: ночная трасса, свет фар, визг тормозов. Удар? Я не помнила удара. Я помнила только... полет. — Я... умерла? — еле произнесла я, сама не веря в то, что говорю. — Ну... обычно Непризнанные попадают к нам после смерти. Но, твой случай... у тебя был переход. — Что? Какой переход? — Мы как раз решаем этот вопрос. Но, так или иначе, тебя больше нет на Земле. Ты умерла... то есть, исчезла. — Я не умерла, — прошептала я, мотая головой. — Это бред. Я в коме? Да? Это все – галлюцинация моего мозга, пока я лежу под аппаратами ИВЛ? Я резко откинула одеяло и спустила ноги на пол. — Мне нужно встать. Мне нужно проснуться. — Не советую, — предостерегла женщина. — Твои крылья... Я не дослушала. Я вскочила на ноги, намереваясь добежать до двери, найти выход, найти врача, который скажет мне, что у меня черепно-мозговая травма и тяжелый бред. Но мое тело предало меня. Спина перевесила. Огромные, тяжелые крылья потянули назад с такой силой, что меня буквально опрокинуло. Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с грохотом рухнула на пол. Боль прострелила лопатки. И эта боль была настоящей, реальной. Во сне так не бывает. В коме так не болит (наверное). Я лежала на холодном полу, чувствуя, как черное крыло накрывает меня сверху. Я видела каждое перышко, каждую ворсинку. Я чувствовала, как кровь пульсирует в основании крыла, соединяясь с моим кровотоком. Это была часть меня. Чужеродная, страшная и невозможная часть меня. — Господи... — выдохнула я, глядя на свои руки. — Я сошла с ума. Я просто окончательно свихнулась. Панические атаки, удушья, высокая температура, психосоматика, и вот финал – шизофрения. Женщина подошла и легко, одной рукой, помогла мне подняться. В ее движениях была нечеловеческая сила. — Посмотри в окно, Виктория, — сказала она мягче, подталкивая меня к высокому стрельчатому проему. — И скажи мне, способно ли твое воображение на такое? Я, шатаясь под непривычным весом за спиной, подошла к окну. Я ожидала увидеть парковку больницы, деревья, соседнее здание... Я вцепилась пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. — Нет... — вырвалось у меня сипло. — Нет, нет, нет... Передо мной не было земли. Передо мной была бездна. Бескрайнее, сияющее небо, в котором плавали острова. Огромные куски суши парили в воздухе. С них срывались водопады, вода которых превращалась в туман, не долетая до пушистых облаков далеко внизу. Я видела замки со шпилями, уходящими в стратосферу. Я видела сады, где деревья были пурпурными и золотыми. Но самое страшное было не это. В небе были люди. Сотни точек. Они парили, пикировали, кружились в воздушных потоках. У кого-то крылья были белоснежными, сияющими на солнце, а у кого-то багрово-красными. — Этого... не может быть... — я сползла по стене на пол, закрывая лицо руками. — Гравитация... физика... это невозможно. — Здесь другие законы, — голос женщины звучал где-то над головой. — Ты скоро привыкнешь. Твой земной путь закончен, Виктория. Я сидела на полу, обхватив колени, и меня била крупная дрожь. Моя жизнь... Тетя Эмма, дядя Джон, мои таблетки, мои врачи, мои мечты... Все это исчезло? Вот так просто? Что со мной произошло? День рождения. Ночь. Паническая атака. Фары. Грузовик. Но удара не было. Удара не было! Как так? Как я могла превратиться в пернатого мутанта в небесном Диснейленде? — Но... как? Как... это возможно? — прошептала я. — Да, мы тоже удивлены. Обычно у Непризнанных бывают серые крылья, — вдруг сказала женщина. — Ч-что? — я подняла на нее заплаканные глаза. — Но ты у нас не обычная, — улыбнулась она. — Обычно мы встречаем Непризнанных на острове и помогаем прорезаться крыльям, но ты справилась самостоятельно. Геральд думает, что твои крылья прорезались еще на Земле, сквозь плоть смертного тела. Видимо, твоя энергия была слишком велика для человеческой оболочки. Что, блять, она несет? — Я хочу проснуться, — упрямо прошептала я. — Разбудите меня. Пожалуйста. Я хочу домой. — Пути назад нет, — выдохнула она. — Прими это. Выпей лекарство и отдохни. Скоро придут преподаватели, чтобы поговорить с тобой. Господи, что происходит? — И... привыкай к весу. Теперь он с тобой навсегда. Я посмотрела на черное крыло, распластанное по полу. Оно дрогнуло, повинуясь моему неосознанному желанию сжаться. Это не сон. Я умерла.