Глава 29. Приговор для Наследника

Настоящее:

POV: Вики

— И пожалуйста, Люцифер... — я сделала паузу, чтобы мой взгляд, полный ледяного пренебрежения, впился в его глаза, — в следующий раз, когда решишь поговорить о моей личной жизни, убедись, что твоя – не стоит прямо за углом. Сказав это, я развернулась и ушла. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, обжигающий, полный невысказанных слов и ярости. Но я не оглянулась.  Как только я скрылась за поворотом, первая горячая слеза обожгла щеку. Маска, которую я с таким трудом удерживала перед Люцифером, дала фатальную трещину. Острая, как стекло, улыбка рассыпалась, превращаясь в судорожный выдох. Это было невыносимо. Я шла, почти не видя дороги перед собой. Зрение застлала пелена, и мир вокруг превратился в размытое пятно из серого камня и яркого солнечного света, бьющего из окон. Грудь сдавило так, будто он до сих пор сжимал мою шею, не давая сделать полноценный вдох. Я прижала ладонь к губам, пытаясь заглушить всхлип, который рвался наружу, рискуя опозорить меня на всю школу. За что?  Зачем он это делает со мной снова и снова?  Почему он не может просто дать мне спокойно жить? Я почти летела по лестнице, глотая слезы и мысленно благодаря Шепфа за то, что пустые коридоры не стали свидетелями моего позора. Сейчас вся школа замерла на лекциях. В эту самую секунду, я мечтала лишь об одном – захлопнуть дверь своей комнаты, превращая ее в крепость, где ни ангелы, ни демоны, ни самовлюбленные наследники Ада не смогут дотянуться до моих ран. Когда я наконец добежала до своей двери, я ввалилась внутрь, захлопнула ее и, сползая по створке, опустилась на пол. Всхлипы уже невозможно было сдерживать. Я обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, позволяя себе наконец-то разрыдаться в голос. Это была не просто грусть.  Это была ломка.  Снова эта ломка.  Ломка по тому, кто был для меня персональным Адом. Каждое его слово, каждый жест в коридоре стали дозой, которую я приняла. И теперь тело и душа содрогались в конвульсиях, пытаясь отторгнуть этот дурман. — Ненавижу... как же я тебя ненавижу... — шептала я сквозь слезы, хотя знала, что нагло вру самой себе. Слова срывались с губ вместе с горячим, влажным дыханием, но они не приносили облегчения. Наоборот, они, казалось, отравляли воздух в комнате, делая его густым и непригодным для дыхания. Меня трясло. Плечи судорожно ходили ходуном, ударяясь о жесткое дерево двери, к которой я прижималась спиной. Из горла, словно осколки стекла, вырывались задушенные всхлипы, царапая гортань. Вибрация натянутого до предела нерва. Я задыхалась. Мне снова было тесно. Катастрофически тесно. Тесно в этой роскошной комнате, тесно в своем мире, и, что самое страшное, тесно в собственном теле, которое в очередной раз предало меня, откликнувшись на его зов. — Ненавижу... — шепот сорвался в сиплый стон. Но кого я обманываю? По правде говоря, я ненавидела не его. Я ненавидела себя. Ненавидела эту жалкую зависимость, которая текла по моим венам вместо крови. Ненавидела свою слабость, которая, как выяснилось, никуда не исчезла. Она просто затаилась, выжидая момента, чтобы снова поставить меня на колени. — Пять лет... — прошипела я, и слезы, горячие и едкие, покатились по щекам, капая на ключицы. Я потратила пять чертовых лет на то, чтобы вытравить из себя эту слабость. Я выжигала ее, вымораживала, вырезала по кускам. Я ломала себя на Земле, собирала заново по осколкам, училась жить по-новому. Я строила броню из цинизма, сарказма и холода, слой за слоем, день за днем. Я убеждала себя, что веду себя как подобает демону. Я так долго убеждала себя, что изменилась. Я верила, что изменилась.Я заставила себя в это поверить. Верила, что заменила сердце на кусок льда, а нервы на стальные тросы. Верила, что стала другой. Сильной. Неуязвимой. Непоколебимой. Достойной наследницей своего отца. Я подняла голову, глядя в потолок сквозь пелену слез, и горькая усмешка исказила губы. — Дура... — выдохнула я. Это слово осело на языке вкусом пепла. Все это было дешевой декорацией. Картонным замком, который я возводила годами, но который рухнул от одного его взгляда, как от урагана. Стоило ему прикоснуться, стоило ему надавить на старую, так и не зажившую рану – и я рассыпалась. Я снова превратилась в ту девочку, которая заглядывает ему в рот, ловит каждое движение и ждет подачки в виде внимания. Я позволила ему унизить меня. Позволила играть со мной, как кошка с мышью. Позволила ему увидеть мою уязвимость, которую я прятала так тщательно. Снова. — Жалкая... — выплюнула я в пустоту, чувствуя, как внутри, в солнечном сплетении, начинает зарождаться жар. — Какая же ты жалкая, Вики. Рыдания начали меняться. Жалость к себе испарялась, как вода на раскаленной сковороде. На ее место приходило что-то другое. Что-то темное, густое, тяжелое. Ярость. Она поднималась из желудка, как кипящая лава, заполняя вены, высушивая слезы еще до того, как они успевали скатиться. Внезапно за спиной раздался сухой треск, похожий на звук ломающихся веток. Я почувствовала резкий запах гари и озона. В комнате стало жарко. Невыносимо жарко. Я медленно обернулась через плечо. Мои крылья горели. Черные перья были охвачены языками пламени. Но это был не тот огонь, что согревает. Это был огонь разрушения. Он плясал на кончиках перьев, разгораясь все ярче, реагируя на бурю внутри меня. Жар опалил спину, но боли не было – только ощущение дикой, необузданной мощи, которая требовала выхода. Я резко подняла голову. Взгляд уперся в зеркало на противоположной стене. Из него на меня смотрело нечто страшное. Заплаканное лицо, размазанная тушь, красные пятна на шее, дрожащие губы... и пылающие за спиной крылья, создающие ореол адского величия вокруг жалкой фигуры. Я встала. Движения были ломаными. Я подошла к туалетному столику вплотную, чувствуя, как ковер под ногами, кажется, начинает тлеть от жара моего тела. Я смотрела в свои глаза и видела в них то, что презирала больше всего на свете. «Ты ничуть не изменилась, — шептал ядовитый голос в голове, перекрывая треск огня. — Ты все та же. Ты все так же зависишь от него. Ты ничтожество». Моя рука метнулась к столешнице. Пальцы сомкнулись на холодном стекле первого попавшегося флакона с духами. Тяжесть предмета приятно оттянула руку. — Хватит! Крик вырвался из горла вместе с пламенем. Размах. Удар. Флакон врезался в зеркальную гладь. Звон. Оглушительный звон разбитого стекла показался мне самой сладкой музыкой. Паутина трещин молниеносно разбежалась от центра удара, искажая мое лицо, дробя его на сотни уродливых фрагментов, уничтожая ту жалкую Вики, которую я там видела. Этот голос нужно было заткнуть. Любой ценой. Но этого было мало. Огонь за спиной взревел, требуя большего. Ярость искала выход. Физический.  Я смахнула со стола все. Одним широким, бешеным движением руки. Косметика, шкатулки, свечи – все это полетело в стену, на пол, разбиваясь, рассыпаясь, ломаясь. Грохот падения смешался с моим криком и тяжелым дыханием. Я схватила тяжелый деревянный стул. Пальцы впились в обивку. Рывок. Удар о стену. Грохот. Треск ломающегося дерева. Ножка отлетела в сторону. Мне нужно было разрушить это пространство, чтобы не разрушиться самой. В памяти тут же вспышкой, яркой и болезненной, пронеслось воспоминание шестилетней давности.  Лазарет.  Белые стены.  Кровь на полу.  Вырванная капельница. Тогда я крушила все от страха и непонимания. Я была зверем, загнанным в угол. Сейчас же я крушила от ненависти. От осознанной и кристально чистой ненависти к той части себя, которая все еще любила его. — Ненавижу тебя! — крик вырвался из горла вместе с хрипом, раздирая связки в кровь. — Ненавижу! Я снова посмотрела в разбитое зеркало. Большинство осколков осыпалось, но один, крупный и острый, все еще держался в раме, отражая мою руку и пляшущие языки пламени. Я сжала кулак. Костяшки побелели от напряжения. И ударила. Прямо в свое отражение. В центр огня. Хруст. Звук был влажным и отвратительным. Острая, пронзительная боль прошила кисть, мгновенно отрезвляя, как ледяной душ. Огонь на крыльях дрогнул и начал затухать, словно испугавшись содеянного. Я замерла. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Я медленно опустила руку и посмотрела на нее. Кожа на костяшках лопнула, превратившись в месиво. Из глубоких порезов выступила кровь. Густая, темная и горячая. Она собралась в крупные капли, дрогнула и потекла вниз, очерчивая вены, срываясь с пальцев и капая на белый ворс ковра. Алые пятна расцветали на белом, как ядовитые цветы. — И что же изменилось с того дня в лазарете, Вики? — вопрос сорвался с губ вместе с рваным выдохом, повисая в мертвой тишине комнаты. Ответ был очевиден, и от этого становилось тошно. Ничего. — Я бежала пять лет, чтобы вернуться в ту же точку... — прошептала я, чувствуя, как слова царапают горло. Дыхание вырывалось тяжело, с присвистом, словно легкие были забиты осколками того самого прошлого, от которого я так и не смогла убежать. Я смотрела на эту кровь, и в голове прояснялось. Туман ярости рассеивался, оставляя после себя выжженную пустыню. Острая и ритмичная боль в разбитых костяшках пульсировала. Но она заземляла и возвращала меня в тело. Она напоминала мне, что я живая, что я здесь, и что я сделана из плоти и крови, а не из его желаний. И вдруг, сквозь звон в ушах, прорвался голос. Низкий.  Бархатный.  Пропитанный древней силой. «Боль – часть нашей природы, Ариэлла...» Я замерла, не сводя взгляда с собственной крови. Воспоминание было настолько ярким, что мне показалось, я снова чувствую запах отца – запах дома и тьмы. Я увидела его глаза, смотрящие мне прямо в душу.  Строгие.  Требовательные. Холодные.  «...Но унижение – нет». Эти слова ударили по мне сильнее, чем осколки стекла. Унижение. Это было унижение. То, как он прижал меня к стене. То, как я позволила ему вытереть ноги о мою гордость.  Снова. Я глубоко вдохнула, чувствуя запах железа, пыли, гари и разлитых духов – приторно-сладкий аромат разрушения. Этот запах был резким, удушливым, но он привел меня в чувства лучше любого лекарства. Я стояла посреди разгромленной комнаты, с окровавленной рукой, чувствуя, как крылья за спиной тяжелеют, гаснут и складываются, а внутри устанавливается мертвая тишина. Отец был прав. Я – дочь Асмодея. Во мне течет кровь Высшего демона. Кровь, которая не терпит унижения. — Хватит... — выдохнула я вместе с остатками воздуха из легких. — С меня хватит... Я больше не буду играть по его правилам. Я больше не буду той, кто ждет, терпит и надеется. Если он хочет безумия – он его получит. Если он хочет боли – я стану самой этой болью. Я медленно подняла голову, глядя в то, что осталось от зеркала. В единственном уцелевшем осколке отражался только один мой глаз. Холодный. Пустой. И абсолютно безжалостный. — Если я схожу с ума, ты пойдешь следом, Люцифер, — выдохнула я, и это обещание повисло в воздухе тяжелее, чем запах гари.  Я верну тебе все. Каждую бессонную ночь, каждый приступ удушья, каждую каплю яда. Я заставлю тебя выпить эту чашу до дна. Ты узнаешь, каково это – терять себя по кускам.  Ты думал, что можешь наблюдать за моим падением с трона? Нет. Я заставлю тебя гореть в том же пламени. Ты потеряешь рассудок так же мучительно и неотвратимо, как потеряла его я. Я заставлю тебя захлебнуться этим безумием. Так же, как захлебываюсь я. Я стану твоим наваждением, твоей болезнью, твоим персональным Адом. Ты прочувствуешь каждый осколок, который сейчас режет меня изнутри. Я смотрела в этот осколок и видела, как в глубине зрачка разгорается что-то темное.  — И мне плевать, если в итоге Ад потеряет своего Наследника, — прошептала я, чувствуя вкус собственной крови на губах. Плевать.