Глава 30. Рождественское чудо

Настоящее:

POV: Вики

Дверь тихо скрипнула, нарушая звенящую тишину комнаты. Я не обернулась. Я знала, кто там, по звуку шагов, по едва уловимому смещению воздуха. — Вики?.. — голос Мими дрогнул. Они вошли. Все четверо. Я слышала, как они замерли на пороге и почти физически ощущала их растерянные взгляды, скользящие по хаосу, в который я превратила комнату: перевернутый стул с треснувшей ножкой, мириады осколков зеркала, лужи разлитых духов, пропитавших ворс ковра удушливым ароматом. И в эпицентре этого рукотворного хаоса стояла я. Неподвижная, словно статуя среди руин. Буря внутри улеглась, оставив после себя пустоту. Я безучастно смотрела на свою правую руку – кровавое месиво, с которого на пол медленно срывались густые капли. Обычно в таких ситуациях начинались вопросы, беспокойные объятия, попытки утешить или обещания разобраться. Но не сейчас. Тишина затянулась, становясь вязкой. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернулась к ним. Я не плакала.  Уже не плакала. Мое лицо, отразившееся в их испуганных глазах, было сухим и жестким, как маска из гипса. Грудь тяжело вздымалась, но дыхание было ровным. Слишком ровным для того, кто только что разнес комнату в щепки. Мими встретилась со мной взглядом и осеклась. Рот, приоткрытый для вопроса, так и не издал ни звука. Она увидела в моих глазах что-то – возможно, ту самую ледяную пустоту – что заставило ее проглотить все слова сочувствия. — Ты поранилась, — тихо произнесла Мелисса. Она сделала осторожный шаг вперед, протягивая руку, словно к дикому зверю, который может укусить.  — Да, — мой голос прозвучал хрипло. Я прошла мимо них к ванной, наступая на осколки. Стекло хрустело под подошвой. Я чувствовала их тревожные взгляды на своей спине, но сил реагировать не было. Я зашла в ванную и закрыла за собой дверь, отрезая себя от их заботы. Встала перед раковиной. В зеркале отразилась незнакомка. Бледная, с размазанной тушью и глазами, в которых выгорело все живое. На мне все еще было то самое платье из нежного голубого шелка.  То самое, в котором я утром чувствовала себя легкой и красивой.  Одним резким движением я стянула с себя платье. Ненужный шелк, пропитанный воспоминаниями, от которых я хотела избавиться, с тихим шелестом соскользнул с плеч и упал к ногам мягким голубым облаком. Следом полетело кружевное белье.  Я перешагнула через ворох одежды, не глядя. Сделала шаг вперед, на холодную плитку, и замерла ровно под тяжелым металлическим диском лейки. Рука механически, вслепую потянулась к вентилю. Вода обрушилась сверху горячим потоком. Она обожгла кожу, заставив вдохнуть резко, до боли в ребрах, и это было хорошо. Пусть жжет.  Пусть выпаривает эту грязь. Я подставила руки под струю. Вода в сливе окрасилась в розовый. Кровь с разбитых костяшек смешивалась с водой, уходя в темноту канализации. Раны щипало, но эта боль была понятной и простой. Она заглушала ту, другую, что рвала грудную клетку изнутри. Я уперлась ладонями в холодную плитку стены и опустила голову, позволяя воде бить по затылку, по шее, стекать по спине. Я чувствовала, как напряжение, сковывающее мышцы стальным корсетом, медленно, по капле, сходит с плеч. Вода шумела, создавая вокруг меня кокон изоляции. В этом шуме растворялись слова Люцифера, его прикосновения, его запах. Я терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь стереть фантомные следы его рук на своей шее.  Я стояла так долго, пока кожа на пальцах не сморщилась, а пар не заполнил всю ванную густым туманом. Когда я наконец выключила воду, в ушах все еще стоял гул. Я вышла, завернувшись в большое махровое полотенце. Провела ладонью по запотевшему зеркалу, открывая свое лицо. Оно все еще было бледным, но в глазах появилось что-то осмысленное. Я глубоко вдохнула влажный воздух и толкнула дверь в спальню. Я замерла. В комнате было чисто. Ни единого осколка на полу. Ни одной стеклянной пылинки. Даже пятно на ковре исчезло. Ворс был сухим, пушистым и идеально чистым, словно на него никогда не проливалось ни капли жидкости, ни капли крови. Магия, не иначе.  Девочки постарались. Они убрали следы моего безумия и сидели на кровати, напоминая стайку встревоженных птиц на ветке перед бурей.  Стоило мне замереть на пороге, как они синхронно встрепенулись. Мими вскочила первой, ее глаза лихорадочно сканировали мое лицо.  Я прошла к своей кровати.  — Вики... — осторожно начала Мими, нарушая хрупкую тишину. — Это... из-за чего? Из-за... него? — Мы... видели как он... вышел из аудитории, — добавила Мелисса.  — Да он вылетел как ошпаренный, — воскликнула Лесли. — Чуть дверь с петель не снес. — Что произошло? — мягко спросила Мелисса. Я посмотрела на них. На их встревоженные, родные лица. И поняла, что больше не могу держать это в себе.  Я рассказала им все. О визите отца, чьи ледяные наставления теперь пульсировали в висках. О Рафаре и том необъяснимом тепле, которое я почувствовала рядом с ним. И, конечно, о нем. О ситуации в коридоре. О том, как я стояла в одном вдохе от признания, которое уничтожило бы меня окончательно.  Я говорила негромко, глядя в одну точку на стене и не упускала деталей, описывая каждое слово, брошенное им в коридоре, каждый жест, присутствие Луизы, делавшее ситуацию невыносимой. Я выдирала эти воспоминания из памяти вместе с корнем, выплевывала эту ядовитую правду, чтобы она перестала разъедать меня изнутри. Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. — Вот же... — прошипела Лесли. — Он больной, — покачала головой Мелисса. — Просто больной на всю голову эгоист. Он просто не может допустить мысли, что ты можешь смотреть на кого-то еще. Я устало прикрыла глаза. Мими молчала дольше всех. Она сидела, покусывая губу, и я видела, как в ее голове крутятся шестеренки, пытаясь найти выход из этого лабиринта мрака.  Она вдруг хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и ее голос зазвучал нарочито бодро, хоть в глазах все еще плескалась тревога: — Так! Хватит киснуть. Мы не дадим этому демону испортить нам вечер. Вики... — она хитро прищурилась, плавно переводя тему. — Ты помнишь, какой сегодня день? Я подняла на нее пустой взгляд. — Какой? — На Земле, — уточнила она. — Сегодня на Земле двадцать четвертое декабря. Эти слова медленно просачивались в сознание. Двадцать четвертое декабря. — Рождество... — прошептала я. — Именно! — подхватила Мими. — И если мне не изменяет память, у нас была договоренность. Мы собирались пойти к твоим. Я моргнула. — Точно... Воспоминания нахлынули теплой волной. Все эти пять лет, что я провела на Земле, выполняя задания Сатаны, ломая себя и перекраивая, у меня был один нерушимый ритуал. Один день в году, когда я снимала маску демона и становилась просто Вики.  Племянницей тети Эммы и дяди Джона. Каждое Рождество я приходила в их дом. Неважно, где я была, кого выслеживала или убивала. Двадцать пятого декабря я всегда возвращалась в тот теплый дом с запахом ели и мандаринов.  Это был мой якорь.  Моя единственная нить, связывающая с прошлой жизнью.  Я обещала им, что приду и в этот раз. — Я же обещала... — прошептала я, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то живое.  Эта мысль ударила в голову, как адреналин. — Я совсем забыла, — я вскочила с кровати, чувствуя прилив энергии. — Шепфа, я даже подарки не купила!  — Спокойно, — улыбнулась Мелисса. — Мы успеем. — Мы идем? — уточнила Лесли, уже предвкушая приключение. — Прямо сейчас? Я посмотрела на свое отражение в зеркале.  — Да, — твердо сказала я. — Мы спускаемся на Землю. Мне нужно... мне нужно домой. Хотя бы на одну ночь. Да, мне нужно домой.  Это решение стало той самой точкой опоры, которой мне так не хватало. — Встречаемся через полчаса у водоворота, — скомандовала Мими. Девочки переглянулись и начали расходиться. Ости и Лесли выскользнули следом за Мими, обсуждая на ходу, какие куртки им понадобятся для земной зимы. Дверь закрылась, отсекая шум. Я подошла к зеркалу. Первым делом я посмотрела на свою руку. Я медленно сжала и разжала кулак. Костяшки, которые еще полчаса назад представляли собой кровавое месиво, теперь были идеально гладкими. Кожа полностью регенерировала, не оставив даже шрама. Бледная, нежная, нетронутая кожа.  Демоническая суть делала свое дело быстро и безупречно. Если бы только душу можно было залечить с такой же скоростью... Ладно, не будем об этом. Я взяла фен. Горячий воздух зашумел, заглушая остатки мрачных мыслей. Я сушила волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, вытягивая их, делая гладкими и блестящими. Это был медитативный процесс.  Затем макияж. Я наносила тональный крем, стирая следы усталости и нервного срыва. Консилер скрыл тени под глазами – последствия слез. Немного румян, чтобы вернуть лицу жизнь. Я тщательно прокрасила ресницы, делая взгляд распахнутым, и подвела глаза черным карандашом. — Тебе идет этот оттенок, — заметила Мелисса, кивнув на помаду, которую я держала в руках.  Я улыбнулась и нанесла цвет на губы. В зеркале на меня смотрела уже не разбитая девочка, а уверенная в себе молодая женщина.  Теперь одежда. Я распахнула шкаф. Мне нужно было что-то теплое, но в то же время стильное.  Я достала объемный свитер из мягчайшего кашемира цвета слоновой кости. Он был уютным, как объятие, с высоким воротом, в который можно было спрятать нос от ветра.  К нему я подобрала облегающие брюки из черной матовой кожи, которые сидели как вторая кожа, подчеркивая стройность ног и создавая нужный контраст с объемным светлым верхом. Сверху я накинула укороченную шубу из густого, пушистого меха белого цвета. Объемный мех шубы контрастировал с облегающим черным низом, добавляя образу роскоши и тепла. Я взяла в руки черную сумочку, дополняющую мой наряд. Я посмотрела в зеркало.  — Идеально, — выдохнула я.  — Ты готова?  — Почти.  Финальный штрих – высокие кожаные сапоги-трубы на массивной подошве. В таких можно и по сугробам Центрального парка гулять, и выглядеть так, словно только что сошла с обложки глянца. Мелисса уже стояла у двери, накидывая на плечи короткую дубленку. Она выглядела чудесно в своем изумрудном платье и плотных колготках, подчеркивающих ее стройные ноги. Волосы, уложенные в небрежные локоны, рассыпались по плечам, создавая некий контраст с цветом платья. — Ты шикарна.  — А ты... — Мелисса окинула меня долгим взглядом, задержавшись на белоснежном мехе. В ее глазах вспыхнули искорки искреннего восхищения. — Ты решила спуститься с Небес и поставить Манхэттен на колени?  Я усмехнулась, чувствуя, как тугая пружина внутри, сжатая до предела за этот последний час, наконец-то разжимается. Плечи опустились, дыхание стало глубоким.  — Давай просто оставим все дерьмо здесь, в этой комнате, — мягко добавила она, беря меня под локоть. — И проживем эту ночь так, как хотим мы. Без драм и всяких самовлюбленных демонов.  Ее улыбка была теплой и заразительной. Я почувствовала, как губы сами растягиваются в ответ – и на этот раз улыбка коснулась даже глаз. — Договорились, — кивнула я. — Идем. Не будем заставлять Нью-Йорк ждать.

***

Самое время включить наш плейлист ❄️🎶

Нью-Йорк встретил нас плотной стеной снегопада. Крупные хлопья кружили в воздухе, мгновенно оседая на плечах и ресницах. Водоворот выплюнул нас в глухом переулке, надежно скрытом от глаз прохожих мусорными баками и густой снежной пеленой. Здесь было относительно тихо, но город уже дышал нам в спину. Стоило нам выйти на главную улицу, как меня оглушило. Это было похоже на физический удар. Рев моторов, истеричный вой полицейских сирен, обрывки рождественских песен, смех, разноязычный говор – все это слилось в единую какофонию. — Боже... — выдохнула я, глядя на сверкающий проспект. Слово сорвалось с губ рефлекторно, как старая, забытая привычка.  Мими раскинула руки в стороны, словно собираясь обнять этот безумный город вместе со всеми его небоскребами, пробками и снегом. — Девочки-и-и! — ее звонкий голос, полный неподдельного восторга, прорезал уличный гул, заставив пару прохожих обернуться. — Мы в Нью-Йорке! Да. Мы в Нью-Йорке. Витрины сверкали золотом и красным бархатом. Гирлянды оплетали деревья, фонарные столбы, фасады зданий. Воздух пах жареным миндалем, выхлопными газами, хвоей и дорогим парфюмом. — Охренеть... — выдохнула Лесли, кутаясь в пуховик. — Как же здесь холодно! Да. И это было прекрасно. Мы стояли посреди Пятой авеню. Люди спешили, бежали с огромными пакетами из Macy’s и Saks, смеялись и ругались в телефоны.  — Эй, осторожнее! — фыркнула Ости, когда какой-то парень в костюме эльфа чуть не сбил ее с ног. Она брезгливо отряхнула рукав своей идеальной дубленки. — Если он еще раз заденет меня своим бубенчиком, я его испепелю.  — Ости, расслабься! — Мими подхватила ее под руку, утягивая в поток людей. — Это же дух Рождества!  — Девочки, смотрите! — Мелисса указала на пар, поднимающийся из люков метро. В свете неоновых вывесок он казался мистическим туманом. — Даже канализация здесь выглядит кинематографично. Я рассмеялась. — Нам нужно такси! — скомандовала Мими, выходя к краю тротуара. Поймать такси в Нью-Йорке в канун Рождества – задача не для слабых духом. Но Мими просто подняла руку, сверкнув глазами (я почти уверена, что она использовала капельку внушения), и желтый «Форд» тут же вильнул к обочине, подрезав черный лимузин. — Стойте! — я резко затормозила посреди тротуара. — Подарки! Мы забыли про подарки. Я не могу поехать с пустыми руками.  Мими хищно улыбнулась, и в ее глазах отразились огни витрин Пятой авеню. — Шоппинг? В Нью-Йорке? За полчаса? — она подхватила меня под руку. — Вики, это лучший вызов за последние сто лет. Мы ворвались в огромный универмаг, как стихийное бедствие. Тепло помещения ударило в лицо, мгновенно окутывая плотным, дорогим шлейфом. Здесь пахло самой сутью нью-йоркского Рождества: смесью селективного парфюма, свежесваренного латте с мускатным орехом и сосновой смолы. К этому примешивался едва уловимый аромат засахаренных каштанов и новой бумаги от сотен упаковочных коробок. Этот запах был густым и праздничным, он проникал под одежду, заставляя забыть о ледяном ветре за стеклянными дверями. Внутри царил настоящий хаос: звон кассовых аппаратов, шелест шелковых лент и бесконечный гул восторженных голосов, сливающихся в одну праздничную симфонию. — О, Шепфа... то есть, Боже! — Лесли застыла у гигантской пирамиды из шоколадных наборов. — Это же годовой запас эндорфинов! Она схватила огромную коробку в виде елки и прижала к груди. — Лесли, если ты съешь это в одиночку, ты лопнешь, — фыркнула Ости, рассматривая свое отражение в золотом елочном шаре. — Я поделюсь! — Лесли тут же вскрыла коробку (еще до кассы!) и запихнула в рот конфету. — М-м-м... Ости, попробуй, это лучше, чем амброзия! Мы разбрелись по отделам. Это было похоже на безумие. Мой взгляд замер на витрине с домашним декором, утопающей в мягком свете софитов. Там, среди изысканных статуэток и свечей, лежал роскошный, тяжелый плед крупной вязки цвета топленого молока. Я коснулась его – он был невероятно нежным, почти как облако, но при этом ощутимо весомым. Я сразу представила тетю Эмму в ее любимом кресле у окна. Она всегда жаловалась на коварные бруклинские сквозняки, и теперь, каждый вечер, когда сумерки будут опускаться на город, она будет кутаться в эту мягкую шерсть. Я хотела, чтобы этот плед стал для нее моими объятиями. Чтобы каждый раз, чувствуя его тепло, она невольно улыбалась и думала обо мне, своей вольной птичке, которая, где бы ни летала, всегда оставляет частичку своего сердца в этом доме. Для дяди выбор был иным, более приземленным и основательным, как и он сам. В табачном отделе, пахнущем кожей и выдержанным коньяком, я выбрала набор элитных кубинских сигар и массивную пепельницу из тяжелого, граненого хрусталя. Он любил эти минуты тишины на веранде, когда можно было никуда не спешить.  — Бу! — задорно пропела Мими, подкрадываясь сзади и внезапно обхватывая меня за плечи. Прежде чем я успела среагировать, она водрузила мне на голову ободок с трясущимися оленьими рогами. — Мими! — рассмеялась я, пытаясь снять это безобразие. — Не смей! — она перехватила мои руки. — Ты выглядишь мило. Как потерянный олененок Рудольф. — А я тогда кто? — к нам подошла Мелисса.  На ней уже красовалась шапка эльфа с бубенчиками, которая смотрелась невероятно мило в сочетании с ее элегантным изумрудным платьем. — Ты – главный помощник Санты, — рассмеялась Мими. — Смотрите, что у меня! — она буквально сияла, демонстрируя свой трофей. Я уставилась на увесистую камеру, которая теперь красовалась у нее на шее. Она выглядела вызывающе профессионально: глубокий черный матовый корпус, тяжелый стеклянный объектив, и новенький кожаный ремешок, еще сохранивший магазинный блеск.  — Когда ты успела? — я перевела взгляд с камеры на довольную физиономию Мими. — Пока ты с таким трагическим лицом щупала пледы, — она хитро подмигнула и ласково погладила корпус камеры. Я рассмеялась. Внезапно раздался громкий смех Лесли. Мы обернулись. Ости, наша вечно холодная и надменная Ости, замерла у массивного зеркала в золоченой раме, оценивающе изучая свое отражение. В этот момент Лесли, поймав волну чистого ребячества, бесшумно возникла за ее спиной. Одним ловким движением она набросила на плечи дьяволицы несколько метров ослепительно-серебристой мишуры, закрутив ее так густо, что Ости оказалась в плену сверкающего кокона. — Сними это с меня немедленно, — ледяным тоном произнесла Ости, но я видела, как дрожат уголки ее губ. Она с трудом сдерживала улыбку. — Ну же, Ости! — подначивала Мими.  Она вскинула камеру к лицу. Раздался сочный, механический щелчок затвора. — Ад должен знать, что носят в этом сезоне на Земле! — хохотнула Мими. — Это будет эксклюзив!  Мы с Мелиссой звонко рассмеялись. Мими подошла к нам и, развернув камеру, нажала на кнопку просмотра. На небольшом, но ярком экране мы увидели Ости. — Если это фото попадет в чужие руки, — ледяным тоном произнесла Ости, наконец выпутываясь из блестящего плена, — я лично прослежу, чтобы твое посмертие стало очень... разнообразным. — Ой, брось. Ты выглядишь как королева. Вики, скажи ей!  — Она права, Ости, — сказала я, чувствуя, как на душе становится светлее. — Ты выглядишь ослепительно. Ости едва заметно вздернула подбородок, принимая комплимент как должное, но я заметила, как расслабились ее плечи. — О, да! Еще кадр! — Мими уже вошла во вкус. — Теперь чуть левее, Ости, посмотри мимо камеры... Да! Вот так! — она замерла на полусогнутых ногах, ловя идеальный ракурс. Ости по-прежнему не двигалась, позволяя Мими сделать еще несколько снимков, и только гордо вздернутый подбородок выдавал ее истинное отношение к происходящему. Она была великолепна даже в этом абсурдном блестящем коконе, и, кажется, сама начала это понимать. Она с трудом сдерживала улыбку, которая вот-вот готова была разрушить ее образ ледяной леди. Мы смеялись так, что на нас начали оборачиваться охранники. Но нам было все равно. В этом искреннем смехе таяли последние льдинки тревоги. И, казалось, сам Нью-Йорк подмигивал нам миллионами огней в ответ. Нас закружил настоящий праздничный вихрь. Мы скупали все подряд. Имбирные пряники в форме человечков, ароматические свечи, бенгальские огни и какие-то дурацкие статуэтки. Это было не просто потребление, а какая-то детская, чистая радость. Мы носились между рядами, наперебой предлагая друг другу самые красивые вещи. В наши тележки летели атласные ленты и коробочки с нежнейшими макарунами всех цветов радуги. Мы выбирали кружевное белье, перебрасываясь шуточками о том, какой фурор оно произведет в Аду. Ости с невероятно серьезным видом присматривала миниатюрные флаконы с мерцающим маслом для тела, а Мими в это время уже складывала в корзину набор мягких кистей для макияжа в бархатном футляре. Воздух вокруг нас был пропитан предвкушением чуда. Мы выбирали подарки так, словно каждый бантик на упаковке мог сделать кого-то чуточку счастливее. Шелест упаковочной бумаги, блеск рождественских шаров и тяжесть красивых пакетов в руках – все это наполняло меня непривычным спокойствием. Я чувствовала себя опьяневшей. Я забыла про Люцифера и всю остальную драму. В этот момент не было ни Ада, ни Небес. Были только мы, этот волшебный универмаг и сияющее Рождество. На кассе мы вывалили гору покупок. — Пакет нужен? — устало спросила девушка, глядя на Ости в мишуре и меня с оленьими рогами. — Нам нужно много пакетов, — ответила я, протягивая кредитку. Мы вышли из магазина, увешанные шуршащими пакетами, как рождественские елки. Снег усилился, но нам было жарко. — Ну что, — Мими поправила съехавшую шапку. — Подарки есть, настроение есть. Осталось только добраться до пункта назначения. — И съесть шоколад, — добавила Лесли с набитым ртом. Вот теперь мы были готовы. Мы погрузились в такси, забив багажник и заднее сиденье шуршащими пакетами. Машина плавно выехала со сверкающего Пятого авеню.  В салоне такси было тепло и пахло мандаринами – водитель явно разделял общее праздничное безумие. За рулем сидел пожилой мужчина в кепке, который меланхолично жевал жвачку. — Куда едем, красавицы? — прохрипел он, не оборачиваясь. — Бруклин, — отозвалась я, называя адрес. Водитель присвистнул. — В Бруклин? В такой час? Мы будем ехать вечность. Весь город стоит. Адские пробки, доложу я вам. Мы с девочками переглянулись. Ости саркастически выгнула бровь. — О, поверьте, — протянула она своим фирменным надменным тоном. — Вы понятия не имеете, что такое «адские» пробки. Вот когда очередь грешников к котлу растягивается на три круга – вот это пробки. А это так... легкое затруднение. Водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида, пытаясь понять, шутит она или нет. — К котлу, говорите? — он хмыкнул. — Это какой-то новый клуб в Сохо? — Типа того, — прыснула Лесли, пихая Ости локтем в бок. — Очень горячее местечко. Дресс-код строгий: только без кожи. В смысле, без одежды. Ой, то есть... — Лесли! — шикнула Мими, пока водитель начал коситься на нас с явным опасением. — Мы едем к родственникам. На семейный ужин. Индейка, пирог, все дела. — А, ну это дело хорошее, — успокоился таксист, выруливая на мост. — А то я уж подумал, вы из этих... готов. Или секта какая. Уж больно вы... эффектные для простых студенток. — Мы по обмену, — соврала я, глядя на огни Манхэттена за окном. — Из очень далекой страны. — Из Европы, небось? — понимающе кивнул он. — Гораздо южнее, — пробормотала Мелисса, пряча улыбку в воротник. — И гораздо глубже. — Ну, с наступающим вас, девочки из «Глубокого Юга», — таксист включил радио погромче. Заиграла «Let It Snow». Мими начала подпевать, фальшивя так безбожно, что даже Ости не выдержала и рассмеялась. Мы ехали сквозь ночной Нью-Йорк, и город за окном казался нарисованным: огни Таймс-сквер расплывались в золотистые полосы, а снег, ставший еще гуще, мягко ложился на крыши желтых машин. Девочки, утомленные своим же весельем, притихли. Мими бережно прижимала к себе камеру, Лесли болтала с водителем, а я просто смотрела в окно, прислонившись лбом к холодному стеклу. Манхэттенский мост сверкал огнями. За тонкой преградой мелькали люди. Обычные люди. Они спешили, скользили по льду, несли пакеты с едой, обнимались и целовались на перекрестках. Они были счастливы. У них были простые проблемы: успеть нарезать салат, не сжечь индейку, купить подарок в последний момент. Я смотрела на них и чувствовала бесконечную пропасть между нами. Я больше не была одной из них. Я больше не была человеком. Я была существом высшего порядка, способным одним щелчком пальцев оборвать или изменить эти маленькие жизни. Я была той, кто вершит судьбы, оставаясь в тени.  — Вики? — теплая ладонь Мими накрыла мою руку.  Я вздрогнула и повернулась. — Ты как? — тихо спросила она. — Нормально, — я улыбнулась. — Просто... задумалась.  Мими понимающе улыбнулась и сжала мои руки. Мы пересекли мост, и шумный мегаполис начал постепенно превращаться в тот Бруклин, который я знала и любила: с его притихшими жилыми улочками, где дома стояли чуть поодаль друг от друга, а на верандах уютно горели гирлянды. Здесь, в глубине жилого квартала, ритм города замедлялся. Снег лежал на аккуратных подстриженных кустах за оградами, и даже воздух казался другим – более чистым и домашним. Я смотрела в окно на мелькающие фасады с треугольными крышами, чувствуя, как тревога сменяется мягким теплом. Такси плавно затормозило у знакомого невысокого забора. В свете фар кружащиеся снежинки казались золотистой пыльцой, а наш дом, украшенный гирляндами, выглядел как сошедшая с открытки иллюстрация. — Приехали, леди! Счастливого Рождества! — добродушно крякнул водитель, оглядываясь на нас через плечо. Мы начали выбираться из теплого, пропахшего мандаринами салона. Смеясь и толкаясь, мы выгребали гору шуршащих пакетов, коробок и свертков, которые так и норовили выскользнуть из рук. Как только дверца такси захлопнулась и машина, мигнув на прощание габаритами, укатила в темноту, нас окружила звенящая тишина Бруклина. — Ох... — я глубоко вдохнула этот колючий, кристально чистый воздух. После душного универмага и прогретого такси мороз приятно обжег легкие, мгновенно выметая из головы остатки усталости. Я сделала первый шаг по хрустящему снегу, чувствуя, как он забавно скрипит под сапогами. Вокруг не было ни души, только мягкий свет из окон соседских домов и уютное мерцание фонарей. В руках приятно тянули пакеты с подарками, рядом шептались и хихикали подруги, а впереди ждал теплый дом, где пахнет хвоей и где меня любят просто за то, что я есть. В этот момент я почувствовала себя по-настоящему живой. Дом стоял передо мной, как незыблемая крепость уюта. На двери висел тот же рождественский венок с красными лентами, что и шесть лет назад. На карнизе крыши висели гирлянды, половина лампочек в которых, как всегда, перегорела, и дядя Джон наверняка ругался, пытаясь их починить. В окнах горел теплый желтый свет, и я увидела силуэт тети, мелькнувший на кухне.  Сердце кольнуло.  — Тетя...  Я стояла, сжимая в руках шуршащие пакеты с подарками, и не могла заставить ноги двигаться. Я смотрела на силуэт тети и чувствовала, как внутри все замирает от предвкушения и странного, щемящего страха: а вдруг это просто сон? — Вики? — Мелисса тихо подошла ко мне, ее голос прозвучал мягко. Она коснулась моего плеча, и ее теплый взгляд, заставил меня вернуться в реальность. — Идем? Я глубоко вдохнула и кивнула, заставляя себя сделать первый шаг. Каждая ступенька крыльца отзывалась в памяти знакомым, родным скрипом – тем самым, который я знала с детства. Этот звук был лучше любой музыки; он говорил мне, что я дома, что стены этого дома по-прежнему помнят меня и ждут. Дрожащим пальцем я нажала на кнопку звонка. Веселая трель разлетелась где-то в глубине дома, разбивая тишину зимней ночи. Сердце заколотилось в унисон с этим звуком. Спустя секунду за дверью послышались торопливые, знакомые шаги – тетя Эмма всегда бежала встречать гостей так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Короткий щелчок замка, который показался мне громче пушечного выстрела. Дверь распахнулась, и на нас, ослепляя и обнимая, хлынул поток густого золотого света. Вместе с ним на морозный воздух вырвалось невероятное, одурманивающее тепло, пропитанное ароматами запеченного гуся с яблоками, корицы и бесконечного домашнего уюта. Это было не просто тепло, а сама любовь, материализовавшаяся в воздухе и приглашающая нас внутрь, в самое сердце этого Рождества.  — Вики! Голос тети Эммы был таким звонким, что у меня перехватило дыхание. Она стояла на пороге, вытирая руки о свой любимый праздничный фартук с оленями. От нее шла волна такого уюта, что мне захотелось немедленно разрыдаться. За ее спиной, в глубине коридора, играл Синатра.  — Тетя... — голос дрогнул. Она не дала мне договорить. Она бросилась ко мне, обнимая крепко, до хруста костей, не обращая внимания на холод моей одежды. Я уткнулась лицом в ее плечо, вдыхая родной запах ванили, сдобного теста и кондиционера для белья.  Этот запах мгновенно выбил из меня всю демоническую спесь, оставив лишь маленькую девочку, вернувшуюся из долгого путешествия. — Пришла... ты пришла... — шептала она, и я чувствовала, как дрожат ее руки. — Я знала. Я говорила Джону, что ты придешь. Даже когда метель началась, я говорила: «Наша девочка придет». — Я же обещала, — прошептала я, чувствуя, как щиплет в носу. — Я не могла не прийти. Тетя Эмма наконец отстранилась, удерживая меня за плечи, и ее взгляд, полный слез и радости, скользнул мне за спину. — Ох! — она всплеснула руками. — А ты не одна! Девочки замерли на крыльце живым, пестрым полукругом. Припорошенные пушистым снегом, с раскрасневшимися от мороза щеками и целыми охапками нарядных пакетов в руках, они выглядели невероятно: яркие, красивые и какие-то по-особенному «свои» в этом свете уличных фонарей. — Добрый вечер, тетя Эмма! — Мими первой вышла вперед, буквально ослепляя своей лучезарной улыбкой.  В этом свете, льющемся из прихожей, она казалась ожившей рождественской открыткой: искорки снега в волосах мерцали, как бриллианты, а глаза горели таким азартом, что сопротивляться ее обаянию было просто невозможно. Она качнула пакетами, заставив подарочную бумагу мелодично зашуршать. — Боже мой, какие красавицы! Мими! — ахнула тетя, оглядывая их. — Проходите! Скорее, замерзнете! Вы же совсем ледышки! — Вы уж простите, что мы вот так, без приглашения, — пропела она, и в ее голосе зазвучали те самые бархатистые нотки, перед которыми открывались любые двери.  Эта непосредственность мгновенно разбила остатки неловкости. Тетя Эмма тепло рассмеялась, шире распахивая дверь и приглашая всю нашу шумную компанию внутрь. Мы ввалились в прихожую, впуская с собой облака морозного пара. — Какой запах! — простонала Лесли, жадно втягивая носом воздух. — Это что, клюквенный соус? Я сейчас потеряю сознание от счастья. У вас тут пахнет лучше, чем в... э-э... чем в лучших ресторанах Парижа! Ости, отряхивая снег с плеч, окинула прихожую своим сканирующим взглядом. Но вместо привычного высокомерия я увидела в ее глазах странную мягкость. — Очень... атмосферно, — заметила она, разглядывая пухлый рождественский венок на стене. — Уютно. — Джон! — закричала тетя Эмма вглубь дома, помогая мне стянуть верхнюю одежду. — Джон, иди скорее сюда! Смотри, кто пришел! И она привела подруг!  Сверху послышались тяжелые, спешные шаги. На верхней площадке лестницы показался дядя Джон. Он выглядел почти комично и в то же время невероятно трогательно: в том самом дурацком свитере с огромным пушистым снеговиком, который я когда-то помогла ему выбрать, и с бокалом красного вина в руке. Увидев меня, он замер, и на его лице отразилась такая гамма чувств, что у меня перехватило дыхание. — Чертенок? — его басистый голос дрогнул. Я скинула ботинки прямо на ходу и шагнула на мягкий, согретый домом ковер. — Дядя! — это слово вырвалось само, как единственный возможный выдох облегчения, и я сорвалась с места, не чувствуя под собой ног. Дядя едва успел отставить бокал на перила лестницы, прежде чем я на полной скорости врезалась в него. Его руки – большие, сильные, пропахшие мужской надежностью – тут же сомкнулись вокруг меня, создавая самый безопасный кокон во всей Вселенной.  Я до боли сильно уткнулась носом в колючую шерсть его свитера. От него пахло старым добрым «Честерфилдом», дымом камина и тем самым родным ароматом, который я помнила с самого детства. — Ох, чертенок... — прохрипел он, и я почувствовала, как его грудная клетка судорожно дернулась под моими ладонями. Дядя Джон, мой суровый, вечно ироничный дядя, вдруг громко и совсем не по-мужски шмыгнул носом. — А я ведь боялся, — пробормотал он мне в макушку, прижимая так крепко, словно боялся, что я сейчас рассыплюсь или исчезну, как морозный узор на стекле. — Думал – все, выросла наша птичка. Нашла себе дела поважнее, забыла стариков. Боялся, что не придешь, Вики. По-настоящему боялся. У меня нещадно защипало в глазах. Если бы он только знал, через какой Ад – буквальный и фигуральный – мне пришлось прорваться, чтобы сейчас просто стоять в этой прихожей и чувствовать колючий ворс его свитера на своей щеке. — Я здесь, — прошептала я, сжимая ткань его свитера в кулаках. — Я никуда не делась. — Ну все, все, развели тут мокроту, — он снова шмыгнул носом и похлопал меня по спине своей тяжелой, теплой ладонью, пытаясь вернуть голосу привычную бодрость.  Он отстранился, держа меня за плечи, и я увидела, как предательски блестят его глаза. Он смотрел на меня с любовью, но я видела в глубине его зрачков затаенный страх. Он боялся. Боялся каждый раз, когда я уходила: вернусь ли я снова? Или не вернусь вовсе. — Матерь Божья... — выдохнул он, ошеломленно оглядывая наш «десант». — Ну, чего встали в дверях? А ну, идите сюда, замерзшие души! У нас камин горит и глинтвейн стынет. Девочки стояли в ряд, как подборка с обложки самого дорогого глянца, только приправленная бруклинским снегом. Мими кокетливо поправила камеру на шее, Мелисса и Лесли смущенно улыбались, а Ости, все еще стояла в своей серебристой мишуре, которую она так и не сняла до конца. — Джон, ты только посмотри на них! — тетя Эмма прижала ладони к пылающим щекам. Слезы радости дорожками катились по ее лицу, но она их даже не замечала. Она светилась таким безграничным, чистым счастьем, что, казалось, от нее самой исходит тепло. — Какие красавицы! Настоящие королевы! Тетя Эмма всхлипнула, на этот раз совершенно счастливо, и принялась судорожно рыться в карманах фартука в поисках платка. — Кажется, я официально самый везучий старик в этом квартале. Пять ослепительных леди на моем пороге, и все – к ужину? — он выразительно обвел взглядом девочек и хмыкнул. Он широко улыбнулся, и эта улыбка была такой заразительной, что даже Ости не выдержала и едва заметно склонила голову в знак приветствия.  — Проходите, чего замерли! — скомандовал он, указывая на уютно освещенную гостиную. — Эмма, неси полотенца, они же совсем промокли! А я... я пойду откупорю еще пару бутылок вина.  Прихожая мгновенно наполнилась праздничной суетой. Тетя Эмма, причитая о промокших ногах и «этом ужасном нью-йоркском ветре», умчалась вглубь коридора за стопкой пушистых полотенец. Дядя Джон, подмигнув нам, бодро направился в сторону кухни, на ходу засучивая рукава своего свитера со снеговиком. — Эмма, доставай хрусталь! — донеслось из кухни вместе со звоном открывающегося шкафчика. — Сегодня мы пьем за возвращение нашей птички! Мы остались в прихожей одни. Свет гирлянд, обвивающих еловые ветви на полках, отражался в глазах девочек. Они стояли, затаив дыхание, и во все глаза разглядывали этот земной уют: старые фотографии в рамках, вязаные салфетки, маленькую елку, которая пахла так густо и сладко, будто ее только что привезли из сказочного леса. Мими медленно втянула носом воздух, зажмурилась, а затем сделала шаг ко мне. — Вики, если они предложат остаться здесь навсегда... я, пожалуй, соглашусь. К черту школу, я хочу жить в этом запахе корицы. Ости, стоявшая чуть поодаль, ничего не сказала, но я увидела, как она осторожно, кончиками пальцев, коснулась висящего на елке стеклянного шара.  Я улыбнулась, чувствуя, как внутри меня наконец-то расправляются крылья – не те, что несли меня сквозь небеса, а те, что дарили покой и защиту. Мы прошли в гостиную, и я на секунду зажмурилась от того, насколько все здесь было невероятным. Огромная ель, упирающаяся макушкой в потолок, подмигивала нам сотнями крошечных теплых огоньков, а в камине с уютным пощелкиванием догорали дрова. На столе, накрытом белоснежной скатертью, уже теснились тарелки, а аромат запеченного яблоками гуся боролся с запахом свежей хвои. — Это не гостиная, а... декорация к фильму! — восторженно выдохнула Мими, тут же принимаясь выкладывать наши свертки под елку. — Тетя Эмма, ваше платье! Этот глубокий винный цвет... вы выглядите как настоящая кинодива из золотой эпохи Голливуда! Тетя Эмма раскраснелась от комплимента, то и дело поправляя жемчужную нить на шее. — Ой, ну что ты, милочка! — смущенно отнекивалась она, но было видно, как ей приятно. Тем временем Лесли, не дожидаясь приглашения, уже ловко стащила с тарелки оливку и с блаженным видом зажмурилась. — Клянусь, если у вас все так же вкусно, как пахнет, я остаюсь здесь до следующего Рождества, — пробормотала она с набитым ртом, за что получила шутливый подзатыльник от Мелиссы. Мелисса же, как самая рассудительная, уже успела занять дядю Джона разговором. — Мистер Уокер, я читала, что в этом году в Бруклине ожидается рекордный снегопад за последние десять лет. Как вы считаете, городские службы справятся с нагрузкой на энергосети? — вежливо интересовалась она, принимая из его рук бокал вина. Дядя Джон, явно польщенный вниманием такой умной и красивой девушки, приосанился. — Ну, знаешь, Мелисса, в наше время все зависело от... — Смотрите! — перебила их Мими, вскидывая свою камеру. — Ости, не смей отворачиваться! Тетя Эмма, обнимите Вики! Улыбочку! Яркая вспышка на мгновение залила комнату белым светом, запечатлев этот момент: Ости, которая с напускным высокомерием все же позволила Лесли надеть на себя крошечный рождественский колпак; смеющуюся тетю Эмму; дядю Джона с бокалом в руке. — Это вам! — я наконец протянула свои подарки.  Шелест упаковочной бумаги, восторженные вскрики, звон хрусталя и непрекращающееся девичье щебетание слились в одну прекрасную мелодию. В комнате стало тесно от пакетов, смеха и искреннего тепла. Я наблюдала за тем, как Мими показывает тете Эмме функции камеры, как Ости пробует вино и одобрительно кивает, и чувствовала, как внутри меня окончательно затягиваются все раны. — Давайте выпьем за то, что мы все вместе! — громко сказала Мими, поднимая бокал и разряжая обстановку. — Да! За нас! — поддержала Лесли. — За Рождество! — За Рождество! Мы чокнулись. Звон хрусталя прозвучал слишком громко. Внезапно в прихожей раздалась требовательная трель дверного звонка. Мы все вздрогнули, выныривая из уютного кокона разговоров. Звук был резким в этой атмосфере джаза и тепла. — О, это, наверное, он! — всплеснула руками тетя Эмма, поспешно вытирая руки о накрахмаленную салфетку. Она бросила быстрый взгляд на часы, а затем на меня, и в ее глазах заплясали озорные искорки. — Вики, милая, открой, пожалуйста! Я совсем забыла про пирог в духовке! — Кто «он»? — я нахмурилась, но тетя уже скрылась в недрах кухни, лишь крикнув напоследок: — Ну же, Вики! Не заставляй гостя ждать на морозе! Я переглянулась с девочками. Мими пожала плечами, но в ее глазах читалось любопытство. Я отставила бокал с вином и поднялась. Ноги утопали в мягком ворсе ковра. Я подошла к двери, чувствуя, как от нее веет холодом с улицы, и, не спрашивая «кто там», решительно повернула замок. Дверь распахнулась, впуская в дом облако морозного пара и снежинок. На пороге стоял мужчина. Он отряхивал снег с плеч темного пальто, а когда поднял голову, свет из прихожей упал на его лицо. Время остановилось. Мой мир, который я так старательно склеивала последние часы, снова пошел трещинами, но на этот раз... это были трещины света. — Стив? — выдохнула я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку – широкую, искреннюю, детскую. Это был он. Стив.  Мой земной друг.  Он стоял передо мной – живой, настоящий, с той же мягкой полуулыбкой и снегом в волосах. Эмоции захлестнули меня цунами. Радость, облегчение, неверие – все смешалось в один горячий ком.  — Ты вернулся! — воскликнула я и бросилась к нему на шею. — Боже, Стив, я не верю! Он поймал меня, крепко обнимая в ответ. Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая ближе, в спасительное тепло его пальто, пахнущего зимой и улицей. И в этот момент, в самом центре объятия, когда моя щека была прижата к его плечу, а его сердце билось напротив моего... случилось это. Толчок. Импульс. Мощный, вибрирующий поток энергии, который прошел сквозь его одежду, сквозь мою кожу и ударил прямо в солнечное сплетение. Я замерла. Эта энергия... Мои руки на его плечах напряглись. Я медленно, очень медленно отстранилась, но не разорвала кольцо объятий. Мои ладони все еще лежали на его плечах, а его руки продолжали крепко держать мою талию, словно он боялся, что я упаду. Я подняла голову и заглянула в его глаза. Те же глаза.  Тот же разрез.  Та же глубина. — Рафар?.. — шепот сорвался с моих губ, прежде чем я успела осознать это. Это имя повисло в морозном воздухе прихожей. На его губах расцвела та самая улыбка – теплая, с ноткой грусти и бесконечной нежности. — Счастливого Рождества, вольная птичка, — произнес он. Земля ушла из-под ног. Прозвище, которое дала мне тетя. Прозвище, которое знал только Стив. Прозвище, которое связало два мира в один узел. Я смотрела на него, и пазл начал складываться с оглушительным щелчком.  Вот оно. То самое чувство, которое я не могла нащупать все это время.  Узнавание. Вот что это было.  Я смотрела на него, и разрозненные фрагменты моих ощущений вдруг соединились в единую картину. — Рафар... — я покачала головой, чувствуя, как дрожат пальцы на его пальто. — Как? Ты... все это время? — Все это время, — подтвердил он, и его взгляд скользнул по моему лицу, словно он заново запоминал меня. — Вики, ты чего так долго? — раздался звонкий голос Мими.  Я вздрогнула всем телом, словно меня застукали за чем-то запретным. Магия момента треснула. Рафар медленно выпустил меня из объятий и улыбнулся. В дверном проеме показались девочки.  Мими вышла вперед с ослепительной улыбкой.  — Привет! Я Мими, подруга Вики, — прощебетала она, уверенно и даже кокетливо протягивая руку для рукопожатия. Сама вежливость и обаяние. — Рада познако... Ее пальцы коснулись его ладони, и в ту же секунду ее словно ударило током. Мими осеклась на полуслове. Она дернулась, словно обожглась, но руку не отняла – застыла, будто пригвожденная к месту. Ее глаза округлились, а кокетиливая улыбка медленно сползла с лица, сменяясь маской недоумения.  — Рафар? — выдохнула она. Девочки замерли, как по команде.  — Что? — Рафар? — Какой Рафар? — Наш Рафар? Не тратя времени на вопросы, Лесли подлетела к нам. Ее глаза горели любопытством. Она, игнорируя всякий этикет, тут же вцепилась в свободную руку Рафара обеими ладонями, словно хотела убедиться. — Рафар?! — повторила она. — Что ты... здесь делаешь? В таком виде? Мелисса и Ости не заставили себя ждать. Они мгновенно сократили дистанцию, замыкая плотное кольцо вокруг него. — Ты что тут делаешь? — спросили они почти хором, глядя на него во все глаза. — Девочки, — кивнул он им, как ни в чем не бывало. — Рад видеть вас в добром здравии. — О, Стив, ты уже здесь! — из кухни вышла тетя Эмма с огромным блюдом в руках. — Заходи, заходи, дорогой! Не стойте на пороге, напускаете холод! Она лучезарно улыбнулась ему, совершенно не замечая, что в прихожей повисло напряжение, способное резать металл. — Проходите в гостиную.  Рафар бросил на меня быстрый взгляд. «Потом», — прочитала я в его глазах. «Я все объясню». Девочки двигались как в трансе, не сводя глаз с Рафара, который сейчас снимал пальто и вешал его на вешалку, как обычный смертный. — Что он тут потерял, Вики? — зашипела Мими, дергая меня за рукав свитера. — Ты что ли его позвала? — Ости сузила глаза, переводя подозрительный взгляд с меня на Рафара. — Почему он здесь? — подхватила Мелисса. Вопросы сыпались градом. Они перебивали друг друга, их глаза горели паникой и любопытством. Рафар стоял в эпицентре этого урагана абсолютно спокойно, с легкой улыбкой, словно наблюдал за игрой котят. — Рафар... — мой голос дрогнул, когда я повернулась к девочкам. — Это... это Стив. — Что? — переспросила Лесли, моргая. — Какой еще Стив? — фыркнула Ости. — Стив, — твердо повторила я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Тот самый Стив. — СТИВ?! — это имя вырвалось у них хором, идеально синхронно. Звук отразился от стен узкого коридора, заставив вешалку с пальто вздрогнуть. В этом возгласе смешалось все: неверие, потрясение и какая-то истерическая нотка. Губы Рафара растянулись в широкой, совершенно не демонической, а какой-то хулиганской улыбке. Он словно наслаждался произведенным эффектом. — К вашим услугам, леди, — с улыбкой, и в его глазах плясали веселые искры.  — Ты что... тот самый? Подожди... то есть, все это время ты был... Стивом? — возмутилась Мими.  — Охренеть... — выдохнула Мелисса, прижимая ладонь ко рту. — Так вот почему... — протянула Мими, осененная догадкой. Она ткнула пальцем в грудь Рафара. — Так поэтому ты предложил ей спуститься на Землю?  Рафар открыл рот, чтобы ответить, но тут... — Девочки! Мальчики! Из кухни выплыла тетя Эмма. Она несла перед собой огромное блюдо с дымящимся пирогом, румяная корочка которого блестела от масла. Запах горячего теста, мяса и лука мгновенно заполнил коридор, вытесняя все демонические заговоры. Мы вздрогнули и отпрянули друг от друга, как школьники, пойманные за курением. Тетя Эмма остановилась, удивленно глядя на нашу живописную группу, застывшую в проходе между вешалкой с пальто и зеркалом. — Вы чего тут стоите, как неродные? — всплеснула она руками, опасно накренив пирог. — А ну-ка, марш за стол! Стив, дорогой, ухаживай за дамами! — Конечно, — отозвался Рафар. Он подмигнул нам – всем сразу – и галантно указал рукой на дверь гостиной. — Прошу вас, леди.  Спустя пять минут от напряжения не осталось и следа. Когда мы расселись, тетя и дядя начали расспрашивать его о «жизни в Европе», где он якобы пропадал. Он отвечал легко, поддерживая легенду. Пока дядя Джон, размахивая вилкой с насаженным грибом, увлеченно живописал свою эпическую битву с гигантской щукой, а девочки слушали его, затаив дыхание, я воспользовалась шумом и наклонилась к тете. — Тетя, — зашептала я, стараясь не шевелить губами слишком явно. — Как он вообще тут оказался? Откуда? Тетя Эмма накладывала мне добавку салата, сияя, как начищенный самовар. — О, это настоящее рождественское чудо! — доверительно сообщила она, понизив голос. — Представляешь, мы случайно столкнулись в городе пару недель назад. Прямо у Рокфеллер-центра. Он так изменился, возмужал... но сразу узнал меня! Я покосилась на Рафара. Он внимательно слушал дядю, но уголок его губ едва заметно дернулся. «Случайно». Конечно. — Он очень хотел тебя увидеть, — продолжала ворковать тетя, подкладывая мне самый большой кусок мяса. — Все спрашивал: «Как там Вики? Приедет ли она?» Оказывается, он вернулся в Нью-Йорк совсем недавно по делам. Я подумала: грех не пригласить старого друга! Вы же так дружили! Вдруг она замерла, отложила ложку и посмотрела на меня с невероятно лукавой, заговорщической улыбкой. Она наклонилась к самому моему уху, обдавая запахом ванили. — К тому же, я ведь не слепая, Вики. Я прекрасно помню, как ты на него смотрела. Она подмигнула. — Я же знаю, что он – твоя первая любовь. — ЧТО?! Этот крик вырвался у меня сам собой. Громкий, полный искреннего ужаса и неверия. Я подпрыгнула на стуле, едва не опрокинув бокал с вином. Разговоры за столом мгновенно смолки. Дядя Джон застыл с открытым ртом, с девочки синхронно повернули головы в мою сторону. Рафар медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах плясали уже не просто черти, а целый легион. — Вики? — спросила Мелисса. — Все в порядке? — Я... — я хватала ртом воздух, чувствуя, как пылают щеки. — Я просто...  Мими издала странный хрюкающий звук. Я скосила на нее глаза: она уткнулась лицом в крахмальную салфетку, и ее плечи подозрительно тряслись.  Тетя Эмма даже не дрогнула от моего крика. Напротив. Она расплылась в самой довольной, самой сияющей улыбке, которую я когда-либо видела. Она выглядела как кот, который не просто добрался до банки со сметаной, а еще и уговорил хозяев выдать ему добавку. На ее разрумянившемся лице было написано выражение вселенского триумфа. Она смотрела на меня с видом опытного купидона, который только что совершил свой лучший выстрел и теперь наслаждается результатом. Дядя Джон громко откашлялся.  — Кхм... Ну, бывает, — философски заметил он, отправляя гриб в рот. — Эмоции, понимаю. Молодость. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и тут же вернулся к прерванному повествованию с удвоенным энтузиазмом. — Так о чем это я... — он поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. — Ах да! И вот, представляете, машина заглохла посреди трассы, мороз минус тридцать, волки воют... ну, может, и не волки, но койот точно пробегал! И тут появляется Стив! Что?  Стив? Я резко взметнула на него взгляд. Рафар сидел напротив, вальяжно откинувшись на спинку стула и поигрывая ножкой бокала. Поймав мой ошарашенный взгляд, его губы растянулись в самодовольной улыбке и он едва заметно салютовал мне бокалом. Лесли слушала дядю, открыв рот, забыв про еду. Мими, сидевшая по правую руку от дяди, подперев щеку кулаком, смотрела на него с неподдельным восторгом, время от времени бросая косые взгляды на Рафара. — Неужели? — подливала масла в огонь Ости, элегантно отрезая кусочек индейки. — И что же сделал наш... Стив? — Он просто открыл капот, посмотрел туда своим фирменным взглядом, что-то покрутил – и мотор заревел как зверь! — дядя хлопнул Рафара по плечу так, что он едва заметно пошатнулся. — У этого парня золотые руки! Волшебник, я вам говорю! Он нам еще как-то раз тостер починил.  Рафар скромно улыбнулся в свой бокал с вином, но я поймала его взгляд. В нем читалось: «Если бы ты знала, Вики, сколько усилий мне стоило не взорвать этот двигатель к чертям, а починить его».  О, как же мне хотелось сорвать этот спектакль!  Мне до дрожи в пальцах захотелось разоблачить его прямо сейчас. Встать и сказать: «Дядя, это не Стив. Это демон, который может испепелить этот город щелчком пальцев». Это мгновенно стерло бы его самодовольную улыбочку. Слова уже вертелись на языке, готовые разрушить эту идиллию, но я вовремя захлопнула рот. Я не могла поступить так с дядей. Пришлось проглотить правду вместе с куском индейки. — Стою я, значит, по колено в ледяной воде, спиннинг дугой, леска звенит как струна... и тут эта бестия делает свечку! — Кто? Тетя Эмма? — звонко спросила Лесли.  — Щука! — рявкнул дядя Джон, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Огромная, зубастая щука!  Вечер потек дальше – теплый, тягучий и сладкий, как разогретый мед. Мы словно попали в старое кино про идеальное Рождество. За окном выла вьюга, швыряя горсти снега в стекло, а внутри царил свой особый микроклимат, сотканный из смеха и уюта. В камине с сухим треском лопались поленья, и отблески пламени плясали на гранях хрустальных бокалов. Лесли уписывала третий кусок пирога, выспрашивая у сияющей тети Эммы секретный ингредиент теста. Ости, которая еще час назад воротила нос от всего земного, теперь расслабленно сидела у огня, лениво болтая ногой и с интересом рассматривая семейный фотоальбом, который притащил дядя. Даже воздух здесь был другим. Он пах мандариновой коркой, хвоей, дорогим табаком дядиной трубки и корицей. — А потом, — вещал дядя Джон, подливая вино Мелиссе, — я ей и говорю: «Эмма, если мы не купим эту елку, Рождество отменяется!» Комната тонула в гуле голосов. Я смотрела на них – на демонов и людей, сидящих за одним столом – и мне казалось, что границы миров стерлись. Рафар (или, для этого вечера, Стив) галантно ухаживал за тетей, подкладывая ей салат, и время от времени его взгляд встречался с моим.   В этом хаосе, в этом простом человеческом счастье я вдруг почувствовала себя невероятно живой. Не демоном, не наследницей Асмодея, а просто Вики, которая вернулась домой. В какой-то момент бутылка «Каберне» на столе опустела. — Я принесу, — отозвалась я. Я выскользнула из шумной, разгоряченной гостиной в коридор и направилась на кухню. Здесь царил рабочий беспорядок и яркий, почти праздничный хаос. Верхний свет горел на полную мощность, отражаясь в глянцевой плитке. На столе громоздились противни, пахло ванилью и остывающим жиром. Тетя Эмма явно готовила на роту солдат. Я хмыкнула, доставая новую бутылку. Прохладное стекло приятно холодило ладонь. Обернувшись, я едва не выронила вино. В дверном проеме стоял Рафар. Он просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за мной с нескрываемым интересом. Рукава его рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая татуировки, которые дядя Джон наверняка принял за «ошибки молодости». Выглядел он... до возмущения уютно. Словно всю жизнь провел на этой кухне в Бруклине. Мои губы сами собой растянулись в улыбке. Я картинно выгнула бровь, глядя на него в упор. — Стив, значит? Рафар тихо рассмеялся. Это был низкий, бархатный звук, который мгновенно заполнил собой все пространство кухни. — Тебе не нравится? — он отлип от косяка и сделал шаг внутрь, но не наступал, сохраняя дистанцию. — По-моему, звучит солидно.  Я фыркнула, скрестив руки на груди и прижимая к себе бутылку. — Ты демон. А мой дядя думает, что ты гениальный автомеханик из Джерси, который любит рыбалку. — Одно другому не мешает, — парировал он, подходя к столу и цепляя пальцами виноградину с блюда. — Твой дядя, кстати, отлично разбирается в людях. Он сразу понял, что мне можно доверять. — Доверять? Демону? — Именно. Он закинул виноградину в рот и посмотрел на меня с лукавым прищуром. — К тому же... — он сделал паузу, и его голос стал чуть интимнее, хотя тон оставался насмешливым. — Твоя тетя утверждает, что у меня есть, цитирую: «глаза, в которых можно утонуть». И что я – твоя первая любовь. Я закатила глаза, чувствуя, как щеки снова начинают предательски гореть, но сдержала улыбку. — Она пересмотрела мелодрам. Не обольщайся. — Разве? — он сократил расстояние между нами, сделав шаг вперед. Теперь нас разделял только кухонный «островок». Он оперся на него ладонями, слегка подаваясь ко мне, и в теплом свете кухонных ламп его взгляд казался невыносимо внимательным. — А мне показалось, ты была по-настоящему рада меня видеть. Я сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает жар. Черт возьми, ну конечно, я была рада. Я же едва не сбила его с ног прямо на пороге, едва сдержав дикий порыв вцепиться в него и больше не отпускать. — Я была в шоке, — поправила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально уверенно, хотя знала: он видит меня насквозь. — Просто признайся, — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые, чертовски обаятельные морщинки. Я картинно закатила глаза, делая вид, что эта беседа меня утомляет.  — Ладно, — он мягко перебил мои готовые сорваться возражения, — можешь не говорить это вслух. Я и так все понял. И он улыбнулся. Той самой мальчишеской, совершенно обезоруживающей улыбкой, от которой у меня потеплело в кончиках пальцев. Именно за эту улыбку тетя Эмма, кажется, уже заочно выделила ему почетное место в нашем семейном альбоме и вписала в список моих идеальных женихов. — Так почему... — я выпалила это быстрее, чем успела обдумать, отчаянно пытаясь спрятать вспыхнувшую неловкость за напускной резкостью. — Почему ты молчал все это время? Он не ответил сразу. Лишь пожал плечами, и этот жест показался мне слишком спокойным для той бури, что поднялась у меня в груди. — Я не молчал, Вики, — его голос звучал умиротворяюще. — Ты только что вернулась с Земли. Я бы сказал тебе в любом случае, просто... ждал подходящего момента. — Нет, я не об этом. Я имею в виду... тогда. В кабинете Люцифера... Я запнулась, и воздух в легких вдруг стал слишком густым, почти осязаемым. Шепфа. Перед глазами мгновенно, словно удар хлыста, вспыхнула та самая встреча. Но еще ярче – то, что последовало за ней. Та первобытная страсть, которая захлестнула нас, стоило тяжелой двери за Рафаром закрыться. Внизу живота тут же скрутился тугой, горячий узел, пульсируя в ритме моего участившегося сердца. Тело предательски, почти до дрожи в коленях отозвалось на это воспоминание. Рафар тогда стал невольным катализатором, той самой случайной спичкой, брошенной в пороховой погреб самообладания Люцифера. — Когда мы впервые увиделись на Небесах? — его вопрос разрезал тишину. Я вздрогнула, выныривая из воспоминаний, как из ледяной воды. Узел в животе не разжался, но теперь фокус сместился с прошлого на настоящее. — Да, — я прочистила горло. — Ты ведь... тогда узнал меня сразу.  Он тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость прожитых веков. — Я... я просто не поверил своим глазам, Вики. Я только вернулся с задания, зашел к Люциферу с отчетом, и... увидел тебя. Он поднял глаза, и в них отразилось то давнее потрясение. — Увидел тебя в своем мире... Черт возьми, Вики, в самом пекле! В Аду. С крыльями за спиной... Моя вселенная в ту секунду просто взорвалась. Я забыл, кто я, зачем пришел и о чем должен был докладывать. Он замолчал, глядя мне прямо в душу. Я видела, как нервно дернулся его кадык. — Больше всего на свете я хотел броситься к тебе. Обнять, коснуться лица, проверить – настоящая ли ты, или это очередная дьявольская иллюзия, созданная, чтобы поиздеваться надо мной. Он горько усмехнулся, качнув головой. — Но, наткнувшись на твой взгляд, я словно на полной скорости врезался в бетонную стену. Пришлось замереть. Срастись с полом, сжать кулаки до боли, чтобы подавить этот чертов порыв. Твои глаза были пустыми, Вики. Абсолютно чужими. Ты не смотрела на меня так, как смотрела здесь, в Бруклине. В твоем взгляде не было Стива. Не было друга. Он отвел глаза, будто это воспоминание до сих пор причиняло ему физическую боль. — И тогда меня осенило: ты не помнишь. Конечно, не помнишь. Ты просто не могла помнить. Ведь все, что нас связывало, осталось по эту сторону завесы. Все, что нас связывало, осталось здесь. Для тебя я был очередным демоном. Рафаром. Ты видела мой истинный демонический облик, а не смертника Стива.  Он шумно выдохнул. — А на следующее утро, как назло, меня снова отправили на Землю. Срочное задание. Ирония судьбы, — он усмехнулся. — Я рвался назад, а когда вернулся... все уже стало другим. Ты стала другой. Мы пересекались на вечеринках, среди пьяного угара, тяжелой музыки и запаха глифта. Я стоял в тени и наблюдал за тобой. Пытался поймать твой взгляд. Но ты... ты не смотрела на меня, Вики. Никогда. Он вдруг грустно улыбнулся, и эта улыбка была полна застарелой тоски. — Ты казалась такой... — он запнулся, подбирая слова, и покачал головой. — Я видел, как ты иногда смотрела на меня. Ты замирала на секунду, будто... будто пыталась нащупать невидимую нить. Мне казалось, что ты вот-вот вспомнишь. Казалось, будто твоя душа знала то, что разум стер под корень. В такие моменты мне хотелось подойти и сорвать все маски, но этот барьер между нами... — он посмотрел на меня, — этот барьер между нами... он казался непробиваемым. Я просто не знал, как к тебе подступиться. Ты была... недосягаемой.  Он замолчал и посмотрел на меня так внимательно, словно сканировал каждую мою мысль. — Возможно, я ошибался... но каждый раз, когда мы оказывались в общем кругу, мне казалось... ты намеренно избегаешь моего взгляда. Будто заставляешь себя смотреть куда угодно, только не на меня.  Он нахмурился, вспоминая. — Мне казалось, ты чего-то боялась. Я... я почему-то чувствовал твой страх, — он посмотрел на меня. — Хотя... казалось бы, чего тебе бояться? Но ты... всем своим видом показывала: «Не подходи». Ты отводила глаза так резко, будто обожглась. Ты выглядела такой... закрытой и напряженной, что я просто впадал в ступор. Я не мог подойти. Я не знал, как пробить эту стену. Ты выглядела такой неприступной в этом своем избегании, что я просто не смел нарушить границу. Он тяжело вздохнул.  — А потом... ты исчезла. Растворилась в одночасье. Я узнал, что Сатана лично отправил тебя на Землю с каким-то особым поручением. Я пытался найти тебя, Вики. Пытался отследить координаты через свои каналы. Но все было тщетно. Сатана скрыл тебя так надежно, словно стер с лица вселенной. Я бился в глухую стену. Я молча слушала его. — А потом время шло. Тянулось бесконечно долго. И вдруг... ты возвращаешься. Спустя пять земных лет. Он поднял на меня взгляд, в котором смешались удивление и восхищение. — Честно говоря... я ожидал снова увидеть ту зажатую, испуганную девочку. Но передо мной стояла другая Вики. Словно эти годы на Земле переплавили твой характер в сталь. Ты была... живой. Открытой. Ты смотрела на меня прямо, с каким-то бесшабашным вызовом. Рафар вдруг усмехнулся, вспомнив что-то конкретное. — А то, как ты... — он покачал головой, и улыбка стала шире. — Как ты тогда в баре, на той вечеринке, просто подошла и присела ко мне на колени... Я вспыхнула, чувствуя, как уши начинают гореть. Воспоминание о той пьяной дерзости накрыло меня с головой. — Я была... не совсем в себе, — пробормотала я.  — В тот момент я четко понял, что ты изменилась. Понял, что барьеры рухнули и... — он сделал паузу, — что наконец пришло время поговорить. Его лицо снова стало серьезным.  — Но потом... после вечеринки я узнал, что ты... точнее вы... с Люцифером...  Он произнес это имя с таким трудом, будто оно горчило на языке. — Тогда я начал сопоставлять факты и пазл сложился. Я все понял. Понял истинную природу твоего страха в прошлом. Почему тогда, в самом начале нашего знакомства в Аду, ты была такой робкой, такой закрытой. Я сделал вывод... — он внимательно, пронзительно посмотрел мне в глаза, — что ты боялась не меня. Ты боялась его. Ты избегала моего взгляда не потому, что я был тебе противен, а чтобы не спровоцировать Сына Сатаны.  Я опустила глаза, разглядывая этикетку на бутылке вина, не в силах отрицать очевидное. Он читал меня, как открытую книгу. — А потом Ади, этот болтливый черт, подтвердил мои догадки. Он рассказал, что вы были... в отношениях, но... расстались, — его голос стал мягче.  Повисла пауза, но она не была тягостной. Наоборот, она была наполнена пониманием.  Я улыбнулась своим мыслям. — Честно... даже не знаю, что сказать. Раньше... у меня было очень много вопросов... Стиву. Я всегда задавалась вопросом: куда он пропадает? Почему этот мужчина не может оставить хотя бы номер телефона? Почему мы не можем переписываться, как все нормальные люди? Почему он появляется на пороге только в те моменты, когда я отчаянно, до боли в груди нуждаюсь в помощи? Я подняла на него взгляд. — Но... этими вопросами задавалась земная Вики. Сейчас же у меня есть ответы на все эти загадки, так как я сама уже являюсь демоном. Я знаю, что такое «дела» в другом мире. Знаю, почему нельзя оставлять следы. — Я чуть склонила голову набок. — Ну, кроме последнего. Скажи честно, как у тебя так получалось? Появляться именно тогда, когда мой мир рушился? Рафар пожал плечами, и в этом жесте было что-то обезоруживающе простое. — Не знаю... я не делал ничего специально. Просто... в какие-то моменты я чувствовал необъяснимый порыв. Какую-то тягу. Я думал: «Мне нужно спуститься», и я спускался. И сам удивлялся, находя тебя в таком состоянии. Я сам часто думал: как так получается? Что это за формула такая, что связывает нас через миры? Но... — он развел руками, — у меня нет ответа. — Но почему ты не спускался чаще? — тихо спросила я. — Ведь... мог. Он посмотрел на меня, и в его темных глазах было столько тепла и затаенной грусти, что у меня перехватило дыхание. — Мог... но я не мог позволить себе этого. Он шумно выдохнул. — Я видел, как ты... привязываешься, Вики. И чувствовал... как привязываюсь сам. С каждой встречей, с каждым разговором мне было все труднее уходить. Я всегда останавливал себя, жестко одергивал, спрашивая: куда это приведет? Что это даст? Я... я не хотел, чтобы ты привыкала ко мне. Ведь, в конце концов, я демон. Бессмертный. А ты была смертной. С хрупкой, короткой человеческой жизнью. Ты должна была забыть меня и жить дальше. Я хотел... чтобы наконец обрела свое счастье.  Он протянул руку и едва касаясь, невесомо провел костяшками пальцев по моей щеке. — Но... иногда я не мог остановить себя. Я срывался и приходил. Приходил туда, где была ты, просто чтобы дышать тем же воздухом. И каждый раз, глядя в твои глаза, видя в них эту невысказанную тоску и израненную надежду... я ненавидел себя. Я всегда жалел, что не спустился раньше. Что... позволил тебе верить, будто ты совсем одна в этом мире. Что... заставил тебя ждать. Первая слеза, обжигающе горячая, сорвалась и покатилась по щеке. Я не пыталась ее спрятать. Весь этот праздничный уют, запах корицы и свет гирлянд вдруг стали фоном для той огромной, многолетней боли, которая наконец-то начала меня отпускать. — Ты правда заставлял меня ждать... — я улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была самой болезненной вещью во мне в ту минуту. Ты не знаешь, как сильно ты заставлял меня ждать, Стив.  Я смотрела на него, и в памяти бесконечной, мучительной чередой проносились те сотни дней и ночей, когда я медленно выцветала от его отсутствия. Это было ожидание на грани агонии. Изматывающей агонии. Когда ты тянешься рукой в темноту, надеясь нащупать родное тепло, но хватаешь лишь ледяную пустоту. Я искала его тень в каждом углу, я звала его в каждой тишине. Без него мир казался таким пустым, а я чувствовала себя потерянной нотой в чужой мелодии – одинокой и никому не нужной. Я шмыгнула носом, чувствуя, как невидимая стена между нами окончательно рушится под тяжестью этих слов.  — Эй, голубки, хватит секретничать! — громоподобный бас дяди заполнил собой вся пространство, мгновенно разрушая магию момента. Он стоял в проеме, уже натянув свою любимую шапку с помпоном и держа в охапку кучу шарфов. Его лицо сияло детским восторгом, а щеки уже раскраснелись, словно он заранее выпил для сугрева. — А ну-ка, живо все на воздух! — скомандовал он, воинственно размахивая вязаной варежкой. — Мы идем на каток! Возражения не принимаются, я уже достал с чердака весь наш арсенал коньков! Стив, парень, готовься, я покажу тебе мастер-класс «Тройной тулуп по-бруклински»! Я фыркнула и рассмеялась, поспешно вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. Этот абсурдный, громкий и такой родной приказ был именно тем, что нам сейчас было нужно. Рафар тоже тепло улыбнулся.  — Ладно, идем, — я кивнула на дверь, чувствуя, как внутри разливается невероятная легкость. Я посмотрела на него и, чуть лукаво прищурившись, добавила: — Идем... Стив. Рафар хмыкнул он, пропуская меня вперед.  В прихожей царил радостный хаос: Лесли пыталась разобраться с путаницей шарфов, а дядя Джон громко искал свою «счастливую» шапку. Но мое внимание привлекла другая сцена. Тетя Эмма и Мими стояли у большого зеркала, сблизив головы, и о чем-то вдохновенно шептались, то и дело поглядывая на кухонную дверь. Заметив нас выходящими вместе, они тут же умолкли. Мими хитро подмигнула мне, а тетя Эмма окинула нас таким сияющим, многозначительным взглядом, полным умиления и надежды, что мне даже стало жарко. Рафар, заметив это, наклонился к самому моему уху и насмешливо прошептал: — Судя по этому взгляду, твоя тетя уже наверняка распланировала меню на нашу свадьбу, пока нас не было. Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение окончательно отступает, и, покачав головой, ответила: — Бери выше. — О, даже так? — его бровь иронично поползла вверх. — Тогда она наверняка уже придумала имена нашим внукам. Я картинно закатила глаза, вспоминая энтузиазм тети Эммы. — Даже не сомневаюсь. На сборы ушло не больше десяти минут, хотя с таким табором это казалось рекордом. Улица встретила нас колким морозом и запахом снега. Бруклин ночью был похож на сказку, сошедшую со страниц рождественской книги. Гирлянды опутывали деревья, витрины магазинов подмигивали разноцветными огнями, а изо рта вырывались облачка пара.  Мы шли к парку шумной толпой. Дядя Джон, нацепив шарф так, что торчал только красный нос, шел в авангарде, громко рассказывая Рафару, который нес коньки тети Эммы с видом рыцаря, о преимуществах зимней рыбалки перед летней. Мы шли по заснеженной улице, и не успела я сделать и пары шагов, как оказалась в кольце. — Ну? — Мими тут же материализовалась с левого фланга, а Лесли, сгорая от любопытства, пристроилась с правого. Они взяли меня под руки, сжимая в плотные объятия. — Вы не выходили целую вечность. Вы что, целовались? — С ума сошли? — я рассмеялась, чувствуя, как мороз щиплет нос. — Нет! Мы просто разговаривали. Ости фыркнула где-то сбоку. Она шла чуть поодаль, кутаясь в меховой воротник своей дорогущей черной шубы. — Разговаривали, как же, — скептически бросила она, поправляя идеально уложенный локон. — Я видела, как он на тебя смотрел, когда вы выходили, Уокер.  — Почему сразу «нет»? — лукаво протянула Мелисса. — В такой мороз грех не согреться поцелуем. Тем более с таким... Стивом.  — Может, они просто разогревались? — хихикнула Лесли, поправляя шапку. — Взгляд у него был многообещающий.  Я лишь весело фыркнула и покачала головой. Мы шли по заснеженному тротуару, и наши голоса, смех и пар изо рта смешивались с праздничным шумом Бруклина. Дядя шел впереди, размахивая руками и споря о чем-то с Рафаром, а мы, девчонки, семенили следом, утопая в сугробах и ловя снежинки языком. Постепенно гул улиц сменился звонким скрежетом металла о лед и далекими звуками музыки. Мы свернули за угол, и перед нами открылась площадь, зажатая между кирпичными фасадами домов. Каток был небольшим, по-домашнему уютным и залитым мягким, медово-желтым светом фонарей, которые висели на растяжках прямо над головами отдыхающих. Воздух здесь казался гуще от запаха горячего какао и хвостатых елей, расставленных по периметру. Из динамиков, чуть хрипя, лился бархатный голос Синатры, создавая ту самую атмосферу старого кино. Лед, уже порядком исчерченный глубокими бороздами от полозьев, блестел в свете прожекторов, а народу было столько, что казалось – яблоку негде упасть. Но эта теснота не раздражала, напротив, в ней чувствовалось какое-то общее, разделенное на всех счастье. — Итак! — дядя Джон, уже переобувшийся в коньки, которые выглядели ровесниками первой мировой, выехал на лед. Точнее, попытался выехать. Его ноги разъехались в шпагате, он взмахнул руками, как мельница, и только чудом ухватился за бортик. — Это был тактический маневр! — крикнул он, восстанавливая равновесие. — Проверка скольжения! Мы рассмеялись. Я сидела на скамейке, сражаясь со шнурками прокатных коньков. Пальцы замерзли и не слушались. — Позволь мне. Рафар опустился передо мной на одно колено прямо в снег. Без лишних слов он перехватил шнурки, его горячие пальцы коснулись моих лодыжек даже через плотные колготки. — Туго? — он поднял голову. Снежинки падали на его черные ресницы и не таяли. — Идеально, — улыбнулась я. Вдруг тишину разрезал характерный щелчок затвора, а следом – яркая вспышка, на секунду ослепившая нас обоих. Я вздрогнула и повернула голову. Чуть поодаль, практически лежа в сугробе ради «того самого ракурса», притаилась Мими. Она держала камеру наготове, а на ее лице, обрамленном пушистой шапкой, сияла хитрющая, донельзя довольная ухмылка. — О, да! — восторженно прошептала она, проверяя фото. — Свет падает просто божественно. Композиция «Рыцарь и его Дама сердца». Девочки, вы видели?! Это же обложка для романа! — Мими! — шикнула я. — Что «Мими»? — она невинно хлопала ресницами, уже нацеливаясь для второго кадра. — Тетя Эмма просила фотоотчет. А я просто выполняю долг лучшей подруги и... свадебного фотографа по совместительству. Улыбочку! Рафар лишь закатил глаза, но уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он не стал отгонять папарацци, позволив ей запечатлеть этот момент. — Идем, — он встал и протянул мне руку. — Ты умеешь кататься? — усомнилась я, принимая его ладонь. — В Аду, кажется, проблемы со льдом. — Я быстро учусь, — он подмигнул.  Мы вышли на лед. Я пошатнулась, и его руки тут же подхватили меня.  Я ожидала, что он, как и дядя, будет смешно балансировать, но он двигался так, словно родился в коньках. Он буквально плыл над поверхностью, легко увлекая меня за собой. Его рука надежно держала мою талию, не давая упасть, когда я спотыкалась о неровности льда. Мы скользили в потоке людей. Девочки визжали от восторга, пытаясь удержать равновесие. Мими, конечно же, каталась так, словно родилась на льду, выписывая пируэты и собирая восхищенные взгляды парней. Лесли цеплялась за бортик, а Мелисса и Ости медленно, но верно продвигались вперед, держась за руки.

🎵 Soundtrack: Ellie Goulding — Love Me Like You Do 🎵

Мы с Рафаром были в своем собственном мире. Он двигался спиной вперед, держа меня за обе руки, и смотрел мне в глаза. Вокруг кружились снежинки, оседая на его ресницах. Огни города отражались во льду, создавая иллюзию, что мы парим среди звезд. — Тебе идет, — негромко сказал он. — Что? — я удивленно вскинула голову, ловя его взгляд. — Улыбка, — просто ответил он, и сам улыбнулся так искренне и открыто, что у меня перехватило дыхание. Я неловко улыбнулась в ответ, чувствуя, как слова застревают в горле.  — Ты счастлива? — вдруг спросил он. Я опешила. Этот вопрос застал меня врасплох. Он прозвучал так, будто был задан впервые – потому что так и было. Никто и никогда раньше не спрашивал меня о счастье. Меня спрашивали о чем угодно, только не о счастье. Поэтому, слова застряли где-то между мыслью и дыханием.  — Я... — я выдохнула, и пар изо рта смешался с падающим снегом. — Да. Счастлива, — я заглянула внутрь себя и с изумлением поняла, что не вру. — Я счастлива... здесь, сейчас... с вами. Я по-настоящему счастлива. — Я вижу, — негромко сказал он. Его лицо озарила та самая улыбка, от которой по коже пробежала волна тепла.  Он смотрел на меня так, будто мое счастье было его личной победой. Холодный ветер румянил щеки, а лед под ногами казался самой надежной опорой в мире. В эту секунду я чувствовала себя живой. Не демоном, не дочерью Асмодея или Ребекки. Просто девушкой, которая катается на коньках в окружении любимых людей. Яркая вспышка ослепила меня, а следом раздался характерный щелчок.  Боже, Мими. Она, совершенно не заботясь о приличиях, практически повисла на бортике, выставив камеру вперед, как снайперскую винтовку. — О-о-о, — протянула она, не отрываясь от экрана. — Это в рамку. Срочно. Вы бы видели свои лица!  — Мими! — воскликнула я, пытаясь пригладить растрепавшиеся на ветру волосы. — И не подумаю! — она ловко перепрыгнула через сугроб у бортика.  — Давай, Мими, сделай еще одну, — подначивала ее тетя Эмма, которая стояла рядом, прихлебывая какао из бумажного стаканчика.  — Тетя! Рафар тихо рассмеялся и, приобняв меня за плечи, лишь шире улыбнулся в камеру, ни капли не смущаясь. — А что «тетя»? — тетя лукаво подмигнула Рафару. — Мими, детка, снимай-снимай. Я эти карточки вклею в семейный альбом прямо между первым зубиком Вики и ее дипломом. Мы все рассмеялись, и этот смех, казалось, был громче музыки Синатры.  Рафар вдруг потянул меня за руку к центру катка, где лед был чище и свободнее от новичков, вцепившихся в бортики. — Хочешь, покажу кое-что? — его глаза азартно блеснули. — Из арсенала Стива, конечно. — Стив еще и профессиональный фигурист? — рассмеялась я, послушно следуя за ним.    — Кто знает, — загадочно бросил он.  Рафар плавно заскользил спиной вперед, не выпуская моих рук. Его движения были пугающе уверенными. — Дай мне обе руки, — его голос прозвучал тихо. — И не бойся. Я не дам тебе упасть. Я сделала вдох, который почему-то застрял в горле, и вложила свои пальцы в его ладони. Контраст его обжигающего тепла и ледяного ветра прошил меня током от кончиков пальцев до самого позвоночника. Рафар начал медленно вращать нас на месте. Сначала плавно, словно укачивая, но затем ритм изменился. Он резко ускорился. Реальность дрогнула и поплыла. Мир вокруг потерял плотность, превращаясь в безумную карусель: огни фонарей размазались в длинные золотые кометы, лица людей слились в единое цветное полотно, а небо над головой опрокинулось, закружившись в пьянящем вальсе. Внутри меня все сжалось. Желудок сладко ухнул куда-то вниз, как на самых страшных американских горках, а к горлу подступил ком чистого восторга. Земля уходила из-под ног, гравитация исчезала, и единственным, что удерживало меня в этой Вселенной, были его руки. Железная хватка, не допускающая даже мысли о падении. — Смотри на меня, Вики! — его голос прорвался сквозь свист ветра в ушах. — Не закрывай глаза. Сосредоточься на мне. Я послушалась, вцепившись взглядом в его лицо. В этом хаосе вращения его спокойные глаза стали моим якорем. Все вокруг рушилось и летело в бездну, а он был неподвижен. И эта связь «глаза в глаза» была интимнее любого прикосновения. Страх растворился, уступая место чему-то томительному и расцветающему в солнечном сплетении. И вдруг его руки скользнули на мою талию. Рывок. Мир окончательно перевернулся. Одним мощным, но пугающе легким движением он вырвал меня из плена притяжения, подбросив в воздух. Мое сердце пропустило удар и, кажется, забыло, как биться дальше. Я летела. Но это был не тот полет на крыльях, к которому я привыкла. Нет. Это было чувство абсолютной, блаженной зависимости. Я парила, потому что он держал меня. В эту секунду, зависнув над льдом в кольце его рук, чувствуя, как центробежная сила пытается оторвать меня, а он не дает, я ощутила себя... ...той самой невесомой вольной птичкой. Удар лезвий о лед вернул меня в реальность, но ноги отказались служить. Я по инерции рухнула на него, врезаясь в твердую грудь. Его руки тут же сомкнулись на моей спине, удерживая, не давая упасть. Мы стояли, судорожно глотая морозный воздух. Мир все еще плыл перед глазами, отказываясь останавливаться, а мое тело била сладкая дрожь адреналина. Я чувствовала, как его сердце под курткой колотится в унисон с моим – бешено, сбивчиво, громко. — Это было... — я попыталась вдохнуть, но легкие были переполнены эмоциями, — это было безумно. Где ты этому научился? — Наверное, в одной из прошлых жизней на Земле... — Рафар тяжело, рвано дышал. Облака пара вырывались из его рта, смешиваясь с моими. Он не отпускал мою талию, наоборот — его пальцы сжались чуть крепче, удерживая меня в кольце своих рук, словно боясь, что я снова улечу. Его грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к моей, и этот бешеный ритм его сердца отдавался во мне вибрацией. — Кажется, тогда я был кем-то вроде артиста бродячего цирка, — его голос стал низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Уголок его губ дрогнул в полуулыбке. — Или просто очень хотел произвести впечатление на одну упрямую девушку. Я подняла голову, наши лица оказались совсем рядом.  — И как? — едва слышно прошептала я, чувствуя, как слова щекочут губы. — У тебя получилось? Произвести впечатление? Рафар внимательно изучал мое лицо, словно запоминая каждую черточку, каждую снежинку на моих ресницах. — Не знаю, — хрипло выдохнул он, глядя мне прямо в душу. — Это ты мне скажи. — О-о-о! — громко присвистнула Лесли, победно размахивая руками. Мими рядом с ней дернулась и явно подавилась своим какао, судорожно закашлявшись, но при этом умудряясь не выпускать камеру из рук. Я вздрогнула и, опомнившись, осторожно отстранилась от Рафара. Морок рассеялся, и на смену ему пришло легкое, детское смущение. Рафар нехотя разжал руки, его пальцы на секунду задержались на моей талии, словно он пытался продлить это мгновение еще хотя бы на миг, прежде чем окончательно выпустить меня из своего плена. Я обернулась к бортику, поправляя выбившуюся прядь, и увидела эпичную картину. Тетя Эмма стояла плечом к плечу с Мими, обе они с азартом профессиональных шпионов пересматривали фотки, активно перешептываясь. Рафар подошел ко мне со спины.  — Кажется, теперь у нас нет шансов на конфиденциальность, — негромко произнес он, и в его голосе слышалась неприкрытая улыбка. — Нас задокументировали для будущих поколений. Я рассмеялась, глядя на то, как Мими и тетя Эмма с восторгом перебирают снимки. В этот момент я вдруг осознала, как сильно изменилось все вокруг с тех пор, как мы только вошли в парк. Сумерки окончательно сгустились, став глубокими и синими, и от этого праздничная иллюминация вспыхнула с новой, почти ослепительной силой.

Самое время включить наш плейлист ❄️🎶

Казалось, парк преобразился, подстраиваясь под наше настроение. Гигантская елка, стоявшая в центре площади, внезапно засияла еще ярче – тысячи мелких светодиодов замигали в унисон с музыкой, и ее верхушка уходила в черное небо, сверкая, как настоящий маяк надежды среди зимней тьмы. Воздух стал гуще, наполнившись ароматами праздника: пряным глинтвейном, жареным миндалем и хвоей. Время будто замерло где-то между небом и землей, в самом сердце праздничного Бруклина. Жизнь кипела вокруг катка: сотни людей, объединенных общим ожиданием чуда, кружили в едином ритме под бархатные ноты Синатры. Я перевела взгляд на друзей. Ости, несмотря на свой пафос, грациозно катилась по льду, едва придерживаясь за бортик кончиками пальцев и снисходительно поглядывая на смертных. Мелисса и Лесли, забыв о приличиях, с хохотом устроили гонки, едва не сбивая с ног случайных прохожих. А где-то в центре, вызывая бурю восторга и ужаса одновременно, дядя Джон в очередной раз пытался изобразить «ласточку», опасно кренясь на один бок и заставляя людей врассыпную уступать ему дорогу. Все было именно так, как должно быть. Неидеально, шумно, тепло и по-настоящему. — Дорогу! — вдруг мимо нас пронесся дядя, не в силах затормозить перед сугробом. — Тормоза отказали! Парень, спасай! Рафар вздохнул, но улыбка не сошла с его губ. — Кажется, мой выход, — коротко бросил Рафар. Одним неуловимым движением он скользнул наперерез дяде, ловко подхватывая его за ворот куртки за секунду до неизбежного столкновения с елкой. Дядя Джон, не ожидавший такой страховки, лишь весело крякнул, обретая устойчивость под твердой рукой демона. Я, не сдержав улыбки, неспешно покатилась к бортику, где тетя Эмма и Мими уже вовсю вели «прямой репортаж». Подъехав к ним, я пристроилась рядом, чувствуя, как морозный воздух и общее веселье окончательно прогнали остатки напряжения. — Во дает! — восхищенно выдохнула тетя Эмма, опираясь локтями на бортик и наблюдая, как Рафар виртуозно паркует дядю Джона в безопасный сугроб. — Вики, держись за этого парня. Руками и ногами держись. И да, я знаю, что он демон. Мир вокруг словно встал на паузу. Смех прохожих, скрежет коньков и даже голос Синатры из динамиков отошли на задний план, оглушенные этой короткой фразой. — ЧТО?! — выдохнули мы с Мими в один голос. Мими даже забыла про камеру, который чуть не выскользнул из ее замерзших пальцев. Мы обе вытаращились на тетю так, будто у нее самой в эту секунду выросли крылья. — Тетя... — я запнулась, чувствуя, как холодный воздух застревает в легких. — Как... откуда ты вообще это взяла? Тетя даже не повернула головы. Она продолжала с легкой улыбкой наблюдать, как Рафар по-дружески хлопает дядю по плечу. — Ой, девочки, не делайте из меня дурочку, — она спокойно поправила выбившийся локон. — Я, может, и живу в Бруклине, а не в ваших заоблачных школах, но глаза у меня на месте. Тетя оторвала взгляд от них и посмотрела на меня. В ее глазах были теплая, всепонимающая мудрость и лукавые искорки. Она поправила выбившуюся из-под моей шапки прядь.  — Ох, милая, — она мягко улыбнулась. — Твой дядя Джон не может починить тостер, не устроив короткое замыкание во всем квартале. А этот парень прикоснулся к двигателю – и тот заурчал, как сытый кот. Он не мерзнет в минус тридцать в тонком пальто. И он двигается быстрее, чем я успеваю моргнуть. Она кивнула в сторону Рафара, который уже помогал подняться упавшей Ости. — Я не знаю, из какого именно пекла он вылез, но он вежливый, любит твоего дядю и смотрит на тебя как на божество. В моем списке этого достаточно, чтобы считать его хорошим парнем, — она хмыкнула и кивнула на Рафара. — К тому же, я видела, как он прикоснулся к завядшим розам в вазе, и они чуть не взорвались бутонами.  Мими нервно сглотнула, переводя взгляд с тети на меня и обратно. — И... ты не боишься? — прошептала подруга. — Бояться? — тетя Эмма искренне рассмеялась, и этот смех был самым земным звуком во Вселенной. — Милая, если Дьявол пришел в мой дом, чтобы починить тостер, выгулять собаку и сделать мою девочку счастливой – значит, Дьяволу положена добавка черничного пирога. И точка. — С ума сойти... — мы с Мими переглянулись и синхронно усмехнулись. — Годы обучения в школе коту под хвост, — пробормотала она, хихикая. — Его раскусили и без считывания энергии.  Мы рассмеялись. — Да ты круче всего Совета Цитадели! — Мими, не сдержав порыва, в шутливом восторге мягко взяла тетю Эмму за щеки. — Вот бы ты была нашим директором. Тетя лишь добродушно отмахнулась от нее, хотя в ее глазах плясали довольные искорки. — Оставьте свои Цитадели для тех, кому нечем заняться, — хмыкнула она, поправляя шапку. В этот момент к нам, тяжело дыша и едва удерживая равновесие, подкатили Мелисса и Лесли. Волосы у обеих растрепались, щеки горели пунцовым, а глаза сияли азартом после их импровизированной гонки. — О Шепфа, — выдохнула Лесли, опираясь на плечо Мими.  — Что мы пропустили? Почему вы так смеетесь? — выдохнула Мелисса, пытаясь пригладить волосы. Ости подплыла к нам последней. Она лишь изящно приподняла бровь, глядя на наш веселый беспорядок, но в уголках ее губ тоже таилась мягкая усмешка. Вечер закружил нас в своем праздничном ритме. Казалось, никто не хотел прерывать это волшебство. Мы гуляли по городу до глубокой ночи. Пили горячий шоколад из бумажных стаканчиков, смеялись, ловили снежинки языком. Я смотрела на своих подруг – величественных демониц, которые сейчас, словно маленькие дети, прижимались носами к панорамным окнам крошечных бруклинских лавок. Они с восторгом рассматривали выставленные в витринах механические игрушки, винтажные рождественские украшения и горы имбирного печенья, перевязанного алыми лентами. И в этот самый миг чувствовала такую любовь к ним, что щемило в груди. Когда мы вернулись домой, было уже далеко за полночь. Рафар остановился у двери. — Ты... не зайдешь? — удивилась я.  — Мне пора возвращаться, — тихо сказал он. — У меня... есть отчеты для Геральда. Я кивнула.  — Спасибо тебе, — сказала я. — За все. За сегодня. И за... тогда. Вдруг он сунул руку во внутренний карман пальто и достал небольшую бархатную коробочку темно-синего цвета. Она выглядела маленькой темной бездной на его широкой ладони. — Это тебе.  — Что это? — спросила я, не спеша брать ее. — Открой. Я неуверенно протянула руку. Мои пальцы слегка дрогнули, касаясь бархата. Рафар терпеливо ждал, наблюдая за моей реакцией с той мягкой полуулыбкой, которую я видела сегодня чаще, чем за все годы. Щелкнул замочек. Внутри, на шелковой подушечке, лежал кулон. Это была тончайшая, почти невесомая работа. Серебряная ласточка, застывшая в стремительном пике, рвалась вверх. Но самым удивительным было то, что она не была заключена ни в какой ободок или рамку. Ее крылья были широко расправлены, а в клюве она держала крошечный, мерцающий камень – небесно-голубой топаз, который в полумраке казался кусочком настоящего утреннего неба. Птица, которая несет свое собственное небо с собой. — Рафар... — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Это... это невероятно. — С Рождеством, вольная птичка. Я медленно подняла на него глаза, задержав дыхание. Мир вокруг на мгновение перестал существовать. Смех в доме стал глухим фоном, а сердце в груди замерло, пропуская удар. — Я увидел его давно, — его голос стал тише, приобретая ту бархатистую глубину, от которой по коже пробегала дрожь. — Ты тогда была на Земле, выполняла задание Сатаны. В это время я тоже был здесь. И... как-то раз я остановился у витрины крошечной, занесенной снегом лавки, и именно в этот момент мой взгляд упал на него.  Он протянул руку и кончиком пальца коснулся серебряного крыла птицы в коробке. — Я сразу вспомнил о тебе. Этот небесно-голубой топаз... он был точь-в-точь как твои глаза в те редкие моменты, когда ты позволяла себе искренне смеяться. Я подняла на него взгляд. Глаза щипало от подступающих слез. — Тогда я наконец понял, почему твоя тетя называла тебя «вольной птичкой». Она ведь знала обо всем. Знала, что в тебе живет то, что невозможно удержать земными оковами. Знала, что настанет день, и ты улетишь – туда, где горизонт не имеет границ.  Он посмотрел на меня. Его взгляд на мгновение стал болезненно проницательным. — Но когда мы встретились в кабинете... когда только встретились на Небесах, ты совсем не была похожа на ту вольную птичку.  Он тяжело выдохнул. — Ты была похожа на... птичку в клетке.  Я еле сдерживала слезы. — Но теперь... — он осторожно убрал выбившуюся прядь с моего лица, заглядывая в глаза так глубоко, словно хотел коснуться дна моей души. — Глядя на тебя сейчас, я вижу, что та невидимая клетка наконец-то рассыпалась. Сейчас ты похожа на вольную птичку как никогда раньше. Он грустно улыбнулся. — Ты наконец расправила крылья, Вики. И я хочу, чтобы этот кулон напоминал тебе о главном. Никогда не забывай, кто ты на самом деле. Прошу...  Слезы, которые я так старательно сдерживала, все-таки сорвались с ресниц, обжигая замерзшие щеки. — Спасибо... — всхлипнула я, и голос предательски дрогнул. Эмоции накрыли меня с головой, сметая все барьеры, и я поддалась порыву. Я шагнула к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в его пальто. Рафар замер. Его тело напряглось, словно он ожидал удара, а не объятий. Он явно опешил, не зная, куда деть руки. Секунда тянулась, как вечность. Я слышала, как гулко и мощно бьется его сердце. А потом он выдохнул. Медленно, словно боясь спугнуть момент, его сильные руки легли мне на спину, замыкая кольцо и прижал меня к себе. От него пахло морозной свежестью, дорогим табаком и той самой надежностью, которой мне так не хватало. Мы стояли так, наверное, целую минуту, пока снег тихо укрывал мир вокруг белым одеялом. — Не замерзни, птичка, — наконец тихо прошептал он мне в макушку. — Тетя Эмма не простит мне, если ты простудишься. Я неохотно отстранилась, шмыгнув носом и пытаясь улыбнуться сквозь мокрые ресницы. Рафар смотрел на меня с нежностью, от которой внутри все переворачивалось. — Иди, — кивнул он на дверь. — Увидимся в школе. — Хорошо, — шепнула я, сжимая в кулаке бархатную коробочку, словно самое дорогое сокровище мира. Я взбежала по ступенькам, на секунду обернулась – он все так же стоял внизу, провожая меня взглядом – и нырнула в тепло дома. Дверь закрылась, отрезая уличный холод, но тепло его объятий осталось со мной. И серебряная птица в моей ладони, казалось, билась в такт моему сердцу. — Он потрясающий, — раздался за спиной полный искреннего восторга шепот Мими. Я вздрогнула и обернулась. Оказывается, девочки не ушли греться на кухню. Они плотной стайкой замерли в полумраке прихожей, наблюдая за нами через узкое стекло двери. — Ну же, Вики, не томи! — Лесли нетерпеливо подскочила ко мне, едва не сбив с ног. — Покажи, что там! Мы видели только синий бархат и твое лицо. — Дай взглянуть, — Мелисса мягко потянула меня за руку к свету люстры. Я раскрыла ладонь. В тусклом свете прихожей серебряная ласточка с небесно-голубым топазом выглядела еще более хрупкой и живой. — О-о-о... — выдохнули они в унисон. — Это... это невероятно тонкая работа, — прошептала Мелисса, боясь коснуться кулона пальцем. — Смотрите, как проработаны перья. Кажется, она сейчас взлетит. — Топаз под цвет твоих глаз, — заметила Мими, и ее голос потеплел. — А Рафар умеет бить точно в цель, когда хочет. Кто бы мог подумать, что за этой броней скрывается такой эстет? Ости прищурилась, изучая украшение своим профессиональным взглядом ценительницы роскоши. Она склонила голову набок, оценивая огранку камня. — Неплохо, — наконец вынесла она вердикт, и в ее устах это звучало как высшая похвала. — Очень... концептуально.  — Наш суровый Рафар, оказывается, тот еще романтик, — усмехнулась Лесли, толкая меня плечом. — Ох, я сейчас расплачусь от умиления! — Вики, ты чего стоишь? — воскликнула Мими. — Повернись немедленно! Я рассмеялась сквозь остатки слез, чувствуя, как по дому разливается аромат какао. Девочки тут же окружили меня, помогая расстегнуть застежку и наперебой споря, на какой длине цепочка будет смотреться лучше. Я послушно повернулась спиной, приподнимая волосы. Холодный металл цепочки коснулся разгоряченной кожи, вызвав приятную дрожь. Щелкнул миниатюрный замочек. Птичка уютно устроилась в ямке между ключиц, словно всегда была там. — Эй, молодежь! — раздался с кухни громогласный голос дяди Джона. — Вы там корни пустили? Маршмеллоу тонет!  Мы переглянулись, рассмеялись и поспешили на зов. На кухне царила атмосфера настоящего волшебства. Здесь было жарко от духовки и пахло так сладко, что кружилась голова: расплавленным шоколадом, ванилью и молоком., все еще румяный после катка, стоял у плиты в фартуке поверх свитера и с видом алхимика колдовал над огромной кастрюлей какао. Тетя Эмма нарезала домашний кекс. — Ну наконец-то! — дядя Джон шутливо погрозил нам половником, с которого капало густое какао. Он тут же с надеждой заглянул нам за спины, высматривая высокую фигуру. — А где Стив? Я ему уже и кружку самую большую достал! Я невольно коснулась кулон и мягко улыбнулась. — Эх, все-таки сбежал, — дядя разочарованно цокнул языком и покачал головой. — А ведь я его уговаривал! Ну ничего, в следующий раз я его так просто не отпущу. Лесли откусила большой кусок кекса и замерла. Она блаженно прикрыла глаза, и на ее лице отразился чистый гастрономический восторг. — М-м-м! Шепфа... — простонала она с набитым ртом, слизывая крошку с губы. — Тетя Эмма, это ужасно вкусно! Это что, апельсиновая цедра?  Тетя Эмма зарделась, как девчонка. Она смущенно отмахнулась полотенцем, но ее глаза сияли от удовольствия. — Ох, скажешь тоже. Обычный кекс, просто добавила немного цукатов и любви. — Нет, это не обычный кекс, это произведение искусства! — пролепетала Лесли. — Тетя Эмма, я все решила. Я вас усыновлю! То есть... удочерю? Короче, я забираю вас с собой, и вы будете кормить меня вечно! Я вас люблю! Тетя Эмма тепло рассмеялась, качая головой, и ласково потрепала Лесли по щеке. — Сумасшедшая девчонка. Ешь давай, пока не остыл. — Боже мой, вы же мокрые насквозь! — тетя всплеснула руками и критически осмотрела наши наряды.  Она покачала головой, глядя на наши кожаные брюки и легкие платья, которые явно не предназначались для валяния в сугробах. — Так дело не пойдет, — решительно заявила она. — Заболеете, а мне потом перед вашими... э-э... родителями отчитываться. А ну-ка, Вики. Своди девочек наверх. Подберите себе что-нибудь сухое и домашнее. Устройте пижамную вечеринку, как в старые добрые времена! — Пижамную вечеринку? — глаза Лесли загорелись. — Чур, я сплю в чем-то с единорогами! — Идемте, — я махнула рукой, чувствуя странное волнение. — Наверх. Мы гурьбой поднялись по деревянной лестнице.  — Чур, я первая выбираю пижаму! — Лесли перепрыгивала через ступеньку, едва не путаясь в собственных ногах от нетерпения. — Мечтай, — фыркнула Мими, толкая ее бедром. — Если там есть что-то шелковое, оно мое по праву рождения. — Девочки, тише, вы сейчас обрушите дом, — усмехнулась Мелисса, но сама ускорила шаг, заразившись их азартом. Ости шла последней, с видом королевы, которую заставили подниматься на эшафот, но я видела, как она с любопытством разглядывает семейные фотографии на стенах коридора. Мы остановились в конце холла. Я замерла. Белая дверь. Моя комната. Рука замерла над ручкой. Я не была здесь... целую вечность. Казалось, за этой дверью живет призрак другой Вики – наивной, земной, мечтающей стать дизайнером. Я глубоко вдохнула и нажала на ручку. Дверь бесшумно распахнулась, и меня обдало волной прохладной свежести. Комната встретила меня не запахом забвения, а тонким, едва уловимым ароматом пионов и свежевыстиранного белья. Это были мои духи – те самые, легкие, цветочные, земные, которыми я пользовалась до того, как полюбила тяжелые, дурманящие ароматы. Здесь царил идеальный порядок. Ни пылинки. Ни единой складки на покрывале. Тетя Эмма, казалось, берегла это место, как святыню, поддерживая его в таком состоянии, словно я просто вышла утром за кофе и вот-вот должна была вернуться. Просторная, залитая мягким светом уличных фонарей, комната выглядела как картинка из дизайнерского каталога, который я когда-то листала перед сном. Огромная кровать с высоким бархатным изголовьем утопала в горе подушек цвета пудры. На белоснежном туалетном столике в идеальной симметрии были расставлены флаконы, кисти и шкатулки. Зеркало в пол сияло чистотой, отражая пушистый кремовый ковер, в котором так приятно было утопать босиком. — Вау... — выдохнула Мими, заходя следом и присвистнув.  Девочки разбрелись по комнате, с любопытством разглядывая детали. Здесь не было строгости Небес или мрачности Ада. Только свет, пастельные тона и ощущение абсолютного, обволакивающего комфорта. — Это твои эскизы? — Мелисса подошла к пробковой доске над столом, где аккуратно, на стильных кнопках, висели мои наброски платьев и вырезки из Vogue. — Очень красиво.Ты же мечтала стать дизайнером. Я улыбнулась, проводя рукой по гладкой поверхности стола, затем подошла к встроенному шкафу-купе с зеркальными дверцами. Он был огромен. Я плавно сдвинула зеркальную створку, и передо мной открылся мой личный портал в прошлое.  Это была моя личная Нарния.  Вместо жестких корсетов и кожи здесь царил культ уюта. Ряды аккуратно отпаренных вешалок пестрели цветами. Шкаф ломился от вещей, которые хотелось трогать: уютные свитшоты, в которых можно утонуть, шелковые пижамные комплекты, фланелевые рубашки в клетку и мягкие футболки, пахнущие лавандовым кондиционером. Гардероб типичной американской девчонки – простой, стильный и невероятно тактильный. Я так скучала. — Налетайте, — скомандовала я, обводя рукой свое богатство. — Выбирайте, что душе угодно. Только сегодня никаких корсетов.  Начался настоящий хаос. Девочки с визгом вытаскивали вешалки, прикладывали к себе вещи, смеялись.  — Чур, это мое! — Мими вытащила розовую пижаму с котятами. — А мне? — Лесли нырнула вглубь полки и вынырнула с пушистым кигуруми в виде панды, который мне подарили на восемнадцатилетие. — О да! Я буду пандой! Панды правят миром! Мелисса выбрала скромный, но уютный вязаный кардиган и мягкие леггинсы. Проблема возникла только с Ости. Она стояла посреди комнаты, брезгливо держа двумя пальцами плюшевую пижаму с мишками. — Уокер, — ее голос сочился ядом. — Если ты думаешь, что я надену на себя этот... текстильный кошмар с медведями, ты глубоко заблуждаешься. Я лучше буду ходить голой. — Голой нельзя, дядя Джон не переживет, — хмыкнула Лесли. Мы рассмеялись. — Подожди, у меня есть кое-что для тебя. Я порылась на самой верхней полке и достала то, про что почти забыла. Черная безразмерная футболка с логотипом «AC/DC» и простые спортивные штаны. — Вот, — я кинула ей вещи. — Классика рока. Черный цвет. Никаких медведей. Ости поймала футболку, скептически осмотрела ее, но потом кивнула. — Приемлемо. Хотя материал... хлопок? Как примитивно. — Я выгляжу как зефир, который упал в сахарную вату, — хихикала Мими.  На королеве суккубов розовая пижама с котятами смотрелась уморительно мило. Она крутилась перед зеркалом, пытаясь принять сексуальную позу, но котята на животе портили весь пафос. Через десять минут мы спустились вниз. Мими в пижаме с котятами, Лесли-панда, Мелисса в уютном домашнем образе и Ости... Ости в футболке рок-группы и спортивных штанах, с волосами, собранными в небрежный пучок. Самое удивительное, что даже в этом наряде она умудрялась выглядеть как королева, которая снизошла до народа. А я выбрала вечную классику. Просторные фланелевые штаны в красно-черную шотландскую клетку и простой белый облегающий лонгслив из мягкого хлопка. Поверх я накинула уютный кардиган крупной вязки, который вечно сползал с одного плеча. На ногах – толстые вязаные носки молочного цвета. Я чувствовала себя героиней рождественской мелодрамы, и это было чертовски приятно. — Матерь Божья! — хохотнул дядя. — Это что за показ мод? Ости, ты выглядишь как фанатка хэви-метала из восьмидесятых! Мне нравится! — Спасибо, Джон, — сухо отозвалась Ости, усаживаясь за стол. — Наливайте свое какао. Мы расселись вокруг кухонного стола. Перед каждой поставили огромную дымящуюся кружку, до краев наполненную густым напитком, сверху которого плавали тающие облака маршмеллоу. — Ну, за нас! — дядя Джон поднял свою кружку. — За то, что вы здесь. За Вики. И за этого парня, Стива, который умеет чинить машины. — За нас! — хором отозвались мы, чокаясь кружками. Я сделала глоток. Горячая сладость разлилась по телу, согревая изнутри. Я обвела взглядом кухню. Тетя Эмма смеялась над шуткой Лесли, у которой остались шоколадные усы. Мими пыталась украсть зефирку из кружки Мелиссы. Ости, наша неприступная Ости, сидела, поджав ноги в моих старых штанах, и с явным удовольствием ела домашний кекс. Мой кулон – серебряная ласточка – слегка нагрелся от тепла кружки и коснулся кожи, напоминая о Рафаре. В этот момент я поняла, что никогда не чувствовала себя более целостной. Два моих мира, которые казались несовместимыми, вдруг сошлись в одной точке – на этой маленькой кухне в Бруклине, пахнущей шоколадом и счастьем. И пусть завтра будет война. Пусть завтра будет Люцифер с его претензиями. Пусть завтра будет холод Небес. Это будет завтра. А сегодня я дома. — А давайте посмотрим, что мы там наснимали! — воскликнула Мими, вдруг подпрыгивая на месте. Ее глаза загорелись азартом. — Я видела у дяди Джона кабель для телевизора. Устроим закрытый показ! — О нет, — простонала Ости, пряча лицо в ладонях. — Если там есть хоть один кадр, где я моргнула или выгляжу толстой, клянусь, Мими, я испепелю эту камеру вместе с картой памяти. — Расслабься, Ваше Дьявольское Величество, — фыркнула Мими. — Камера любит тебя почти так же сильно, как ты любишь себя. — Я люблю себя больше, — парировала Ости. Мы повалились на мягкий ковер у камина, устроив там настоящее гнездо из подушек, пледов и одеял. Свет выключили, оставив только мерцание гирлянд на елке и отблески огня. Мы лежали вповалку, как в детстве на пижамной вечеринке. Мими подключила камеру к телевизору, и мы начали пересматривать фото. — Чур, я комментирую! — Лесли поудобнее устроилась на подушках, поджимая под себя ноги в костюме панды. — Это будет комедия года. Экран мигнул, и на нем появилась первая фотография: мы все вместе у витрины Macy’s, увешанные пакетами. — Шепфа, посмотрите на мое лицо! — рассмеялась Мелисса.  Фотографии на экране сменяли друг друга под наш сдавленный шепот и хихиканье. Комната тонула в мягком полумраке, и только отблески телевизора освещали наши улыбающиеся лица. Мы старались вести себя тише воды, ниже травы, но это плохо удавалось. В углу, в зоне абсолютного спокойствия, спал дядя Джон. Он откинулся на спинку любимого кресла, очки сползли на самый кончик носа, а руки были скрещены на животе. Его мерное дыхание и тихий храп добавляли этому вечеру какую-то особую, домашнюю нотку, которую не хотелось разрушать громкими звуками. — Боже, посмотрите на мое лицо! — рассмеялась Мелисса. Следующий кадр: Ости, запутавшаяся в мишуре, с выражением величественного негодования на лице. — А вот это в рамку, — безапелляционно заявила я.  — Уокер, заткнись, — беззлобно огрызнулась Ости, но уголок ее губ дрогнул. — Между прочим, серебро мне к лицу. — Вот дядя Джон на льду в позе «летящий журавль», за секунду до того, как Рафар его поймал, — прокомментировала Лесли. Мы взорвались беззвучным хохотом. Я прижала ладони к горящим щекам, глядя на экран, где дядя балансировал на одной ноге с выражением крайнего ужаса на лице. Мелисса без сил откинулась на спину, трясясь от смеха, а Мими кусала губы, пытаясь не разбудить весь дом своим звонким голосом. — А вот и романтика пошла, — пропела Мими, и на экране возник крупный план: Рафар, преклонивший колено прямо в снег. На фото его лицо было поднято ко мне, а его большие ладони бережно держали мою ногу, затягивая шнурки. Камера Мими поймала тот самый момент – секунду сосредоточенной заботы. Он выглядел не как демон или воин, а... как кто-то, для кого мой комфорт был важнее Вселенной. — Ох, ну вы посмотрите на этот взгляд! — выдохнула Лесли, прижимая плюшевую лапу панды к груди.  Глядя на этот кадр, я вспомнила тепло его рук сквозь плотную ткань и то странное чувство защищенности, от которого внутри что-то сжималось. Мими щелкнула пультом. — А вот здесь вы просто сияете. На экране мы с Рафаром скользили спиной вперед. Задний план был размыт в золотистое боке из огней и снега, но наши лица были в фокусе. Мы смотрели друг на друга. На фото я улыбалась – немного смущенно, но так открыто, что сама себя не узнала. А он... он смотрел на меня так, словно я была единственным источником света в этом темном парке. Я молчала, не в силах оторвать взгляд от экрана. Я помнила этот момент. Его вопрос: «Ты счастлива?». И мое удивление от того, что ответ был «Да». Следующий слайд вызвал взрыв хихиканья. — О, это мой любимый! — заявила Мими. Это был кадр, где я возмущенно поворачиваюсь к «папарацци», а Рафар, вместо того чтобы отстраниться, крепче прижимает меня к себе за плечи и широко, нагло улыбается прямо в объектив. — Смотрите, какой довольный, — фыркнула Лесли. — Вы красивые, — тихо сказала Мелисса, откусывая печенье. — Прямо очень.  Я невольно улыбнулась и коснулась кулона на шее. Серебро нагрелось от тепла моего тела.  На этом фото мы выглядели... людьми, которым просто хорошо стоять рядом, плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга. От этой мысли сердце пропустило удар. Внутри было уютное тепло, разливающееся где-то под ребрами. — Прямо как с обложки этого слюнявого человеческого романа. — «Сумерки»? — спросила Лесли. — Типа того. Только у нас парень погорячее, — подмигнула Мими, толкая меня локтем.  — И финал! — торжественно объявила Мими. — Шедевр года. На экране возник последний кадр.  Рафар держал меня в воздухе, легко, словно пушинку. Мои волосы разметались в полете, глаза были широко распахнуты – смесь восторга и испуга – а его лицо было сосредоточенным и спокойным.  Он словно был моим центром гравитации в том безумном вращении. — Вау... — выдохнула Лесли. Я смотрела на застывшее мгновение полета. Я помнила это чувство невесомости. Не той, что дают крылья, а той, что рождается, когда ты полностью доверяешь тому, кто тебя держит.  Это было странно, ново и волнительно.  — Сохраняем? — хитро спросила Мими, прерывая мои мысли. — Сохраняем, — тихо ответила я, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке.  — В папку «Свадебное портфолио»? — игриво спросила Мими. Мы рассмеялись.  — В папку «Лучшее Рождество», — улыбнулась я.  За окном продолжал падать снег, укрывая Бруклин белым пуховым одеялом. Дядя Джон всхрапнул особенно громко, потом чмокнул во сне и пробормотал что-то про «гигантских карасей».  Я лежала, глядя на мерцающие огоньки гирлянды, отражающиеся в стеклянных шарах на елке. С одной стороны меня грела Мими, положившая голову мне на плечо, с другой — сопела Лесли. Тетя Эмма дремала в кресле-качалке. Здесь было безопасно. Здесь было тепло. Я знала, что завтра нам придется вернуться.  Но это будет завтра. А сегодня... Я закрыла глаза, вдыхая запах мандаринов и дыма. Пальцы крепко сжимали серебряную ласточку. Сегодня я просто вольная птичка, которая вернулась в свое гнездо. И впервые за вечность, я точно знала: у меня есть силы лететь дальше.  Потому что теперь я знаю, куда возвращаться. — Спокойной ночи, девочки, — прошептала я в темноту. — Спокойной ночи, — отозвался нестройный хор голосов. И только дядя Джон во сне ответил громким, раскатистым храпом, ставя в этом лучшем Рождестве финальную, уютную точку. И сейчас, в эту самую секунду, глядя на пляшущие тени на потолке, я понимаю, что готова отдать вечность за один этот день. За этот смех. За этот снег. За эти чувства. Лежа под теплым одеялом и улыбаясь в темноту, я окончательно убеждаюсь в одной простой истине. Это лучшее Рождество в моей жизни. И в моем бессмертии – тоже.