Глава 31. Латунный ключ от счастья

POV: Вики

Утро началось не с будильника. И даже не с солнечного луча. Оно началось с запаха. Густого, сладкого, сводящего с ума аромата жареного бекона, ванили и свежесваренного кофе, который настойчиво щекотал ноздри. Я лениво приоткрыла глаза. В комнате царил сонный полумрак, разбавленный морозным светом, льющимся из окна. Наше «гнездо» из одеял и подушек на полу выглядело как поле битвы, на котором победила усталость. Слева от меня, раскинув руки в позе морской звезды, спала Лесли в своем костюме панды. Она тихонько посапывала, и капюшон с ушами сполз ей на нос. Справа, свернувшись идеальным калачиком, дышала Мими. Даже во сне она умудрялась выглядеть так, словно позировала для обложки «Vogue» – ни одной лишней складки на розовой пижаме, волосы рассыпаны живописным веером. Ости сидела на краю импровизированной кровати, закутавшись в плед так, что торчал только нос, и мрачно сверлила взглядом солнечный луч, который имел наглость светить ей прямо в лицо. В футболке AC/DC и с растрепанным пучком она выглядела помятой и злой, но все равно раздражающе красивой. — Если этот луч не исчезнет через три секунды, — прохрипела она, не поворачивая головы, — я устрою ему затмение. — Доброе утро, — прошептала я, потягиваясь до хруста в костях. — Утро добрым не бывает, Уокер, — буркнула Ости, но тут же поморщилась и потерла висок. — Особенно когда в такую рань кто-то гремит посудой. — Не ворчи. Утро двадцать пятого – это святое, — протянула я, блаженно улыбаясь. — К тому же... судя по запаху, тетя готовит блинчики. Я готова простить любой грохот ради этого. — Блинчики? — голова Лесли мгновенно поднялась из подушек. Глаза панды распахнулись. Мими сонно заворочалась и натянула одеяло на голову. — Вы невыносимы... — простонала она из-под укрытия. — Дайте демону еще пять минут покоя. — Девочки! — звонкий голос тети Эммы долетел из кухни. — Подъем, сони! Санта уже приходил, а оладьи стынут! Лесли вскочила первой, едва не запутавшись в собственных плюшевых лапах. Мелисса, которая, как оказалось, уже давно не спала и читала книгу на подоконнике, захлопнула томик и улыбнулась. — Идемте. Я встала, ощущая приятную прохладу пола босыми ногами. Рука машинально потянулась к шее. Пальцы нащупали прохладное серебро ласточки. Она была на месте. Это не сон. Рафар, каток, вчерашний вечер – все это было реальностью. Эта мысль согрела лучше любого свитера. Мы побрели на кухню, сонно шаркая по прохладному паркету и кутаясь в пледы. Идти было недалеко – аромат ванили вел нас лучше любого навигатора. На кухне было солнечно и царил настоящий рождественский хаос, от которого щемило сердце. Окна запотели от пара, на плите шкварчало что-то вкусное, а по радио играл старый добрый джаз. Дядя сидел за столом в своей пижаме в красную клетку, поверх которой был надет фартук с надписью «Grill Master». Он читал газету, но я заметила, как он украдкой пытается стащить кусок бекона с тарелки. — Джон! — тетя Эмма, стоявшая у плиты спиной к нему, даже не обернулась. — Оставь бекон в покое! — У тебя глаза на затылке, Эмма, клянусь, — проворчал дядя, поспешно убирая руку, но тут же подмигнул нам. — О, глядите-ка! Наш звездный десант проснулся! С Рождеством, красавицы! — С Рождеством! — хором произнесли мы. Тетя Эмма обернулась. На ее щеке было пятно от муки, а глаза сияли так ярко, что могли бы осветить весь Бруклин. — Садитесь, садитесь скорее! — она махнула лопаткой. — Кофе в кофейнике, сок в графине. Ости, детка, я сварила тебе тот крепкий, черный... как ты любишь! Ости, которая до этого момента выглядела готовой убивать, при слове «кофе» заметно оттаяла. Она приняла дымящуюся чашку из рук тети с таким благоговением, словно это был Святой Грааль. — Вы святая женщина, Эмма, — выдохнула она, делая первый глоток и прикрывая глаза. Стол ломился. Это был классический, жирный, сладкий, вредный и невероятно вкусный американский завтрак. Гора золотистых панкейков, истекающих маслом, хрустящий бекон, омлет с сыром, тосты с джемом и огромная миска с фруктовым салатом. — Передайте сироп! — скомандовала Лесли, уже нацелившись вилкой на самую высокую башню из оладий. — И масло! И еще вон ту штуку с корицей! — Ты лопнешь, панда, — хихикнула Мими, намазывая тост джемом. — Не лопну! — парировала Лесли. — Тетя Эмма, скажите ей! Я сидела, обхватив руками горячую кружку, и просто смотрела на них. На дядю, который спорил с Мелиссой о политике. На Мими, которая пыталась накормить Ости виноградом. На тетю, которая подкладывала добавку, приговаривая, что мы «кожа да кости». Это было так просто. И так... бесценно. — Ну, хватит жевать! — вдруг заявил дядя Джон, вытирая рот салфеткой. Он посмотрел на часы. — Уже десять утра! Подарки сами себя не откроют! В гостиной елка при дневном свете выглядела иначе, чем ночью – менее таинственно, но более торжественно. Под ее пушистыми лапами громоздилась гора разноцветных коробок и пакетов, которую мы навалили вчера вечером. Мы уселись на ковер прямо в пижамах. — Это тебе, Эмма! — дядя Джон с гордым видом вручил тете небольшую коробку. Тетя ахнула, доставая оттуда новый, сверкающий набор для выпечки. — Ох, Джон... ты запомнил! Затем настала наша очередь. Девочки визжали от восторга, разворачивая милые безделушки: уютные носки, ароматические свечи, бурлящие бомбочки для ванны, маски для лица с блестками и сладости. Лесли, получив от тети огромный набор для горячего шоколада, едва не задушила ее в объятиях. Я выждала паузу и потянулась под елку. Сердце колотилось где-то в горле. — Это... для вас, — мой голос предательски дрогнул. — Я знаю, что меня долго не было. И знаю, что пропустила много праздников. Но... Я протянула тете объемный сверток. Тетя Эмма с детским любопытством развязала ленту. Бумага зашуршала, падая на пол. В ее руках оказался плед. Тот самый, цвета топленого молока. Мягкий, как облако. Она провела ладонью по крупной вязке, и ее глаза мгновенно наполнились слезами. — Ох, Вики... — прошептала она, прижимая шерсть к щеке. — Какой мягкий... Какой теплый... Прямо как твои объятия, девочка моя. — Чтобы ты не мерзла у окна, когда ждешь меня, — тихо сказала я. Тетя всхлипнула и порывисто обняла меня вместе с пледом. От нее пахло ванилью и счастьем. — А это тебе, дядя, — я протянула тяжелую коробку. Он принял ее, нахмурившись от серьезности момента. Щелкнула крышка. Внутри, на бархатной подложке, лежал хрусталь и элитные сигары. Дядя замер. Он медленно провел пальцем по грани пепельницы, затем взял одну сигару, поднес к носу, вдыхая аромат табака, и посмотрел на меня. В его глазах не было слез, но они блестели подозрительно ярко. — Чертенок... — его голос был хриплым. — Ты помнишь. Ты все помнишь. — Я помню наши вечера на веранде, — улыбнулась я. — И надеюсь, мы их повторим. — Черт возьми, конечно, повторим! — он кашлянул, скрывая эмоции, и широко улыбнулся. — Ну, теперь наша очередь, — тетя многозначительно переглянулась с дядей. Дядя достал из-под елки плоский сверток, упакованный в крафтовую бумагу и перевязанный бечевкой. — Мы долго думали, что подарить девушке, у которой... кхм... есть доступ к небесной канцелярии и, вероятно, неограниченный лимит по карте Сатаны, — усмехнулся он, протягивая мне подарок. — Поэтому решили подарить то, что за деньги не купишь. Я приняла сверток. Он был тяжелым и приятно пах... кожей? Я аккуратно надорвала бумагу. В моих руках оказался толстый, солидный скетчбук в переплете из мягкой, состаренной кожи коньячного цвета. Он выглядел винтажным и невероятно стильным. Я провела ладонью по обложке – она была теплой и шероховатой. — Ты всегда мечтала создавать красоту, Вики, — тихо сказала тетя Эмма, накрывая мою руку своей. — И... твои старые эскизы наверху. Неважно, где ты сейчас живешь и... кем работаешь. Не закапывай свой талант. Рисуй. Твори. Даже если твоими моделями будут демоны. Я открыла первую страницу. Бумага была плотной, кремовой, идеальной для карандаша и туши. Но там было что-то еще. К плотному форзацу скотчем был приклеен небольшой металлический предмет. Я отклеила его. Тяжелый, латунный дверной ключ. Новый, но сделанный под старину. Я подняла непонимающий взгляд на дядю. — Вчера ты позвонила в дверь, — голос дяди стал непривычно серьезным, и он прочистил горло, словно там застрял ком. — Ты стояла на крыльце и ждала, пока мы тебе откроем. Он посмотрел мне прямо в глаза. — Так вот. В этом доме тебе не нужно звонить. И не нужно ждать приглашения. Неважно, день сейчас или ночь. Неважно, сколько лет прошло – пять или пятьдесят. Это твой дом, Вики. У тебя всегда должен быть свой ключ. Слезы, которые я успешно сдерживала все утро, предательски хлынули из глаз. — Ох, ну вот... — дядя тут же растерялся и полез в карман за платком. — Эмма, я же говорил, надо было дарить спиннинг! Спиннинги не вызывают сырости! — Спасибо... — прошептала я, прижимая скетчбук с ключом к груди так сильно, что стало больно. — Спасибо вам. — Иди сюда, — тетя Эмма раскрыла объятия, и я нырнула в них, чувствуя, как этот простой ключ весит больше, чем все золото мира. Потому что это был ключ не просто от двери. Это был ключ от места, где меня всегда будут ждать. — Ну все, все, — дядя Джон громко шмыгнул носом и похлопал меня по плечу. Я вытерла щеки и обернулась к девочкам. Лесли, самая сентиментальная из нас, уже не пыталась сдерживаться. Она сидела в своем костюме панды, обхватив колени руками, и громко, смачно шмыгала носом, вытирая мокрые глаза плюшевым рукавом. — Это... это так трогательно, черт возьми! — прогундосила она дрожащим голосом. — Тетя Эмма, дядя Джон, вы... вы лучшие! Я сейчас лопну от умиления, честное слово! Мелисса сидела тихо, поджав ноги под себя. Она смотрела на ключ в моей руке с какой-то глубокой, взрослой теплотой и легкой тенью грусти – возможно, вспоминая своих родителей и то, как редко в нашем мире случаются такие моменты безусловного принятия. Поймав мой взгляд, она лишь мягко, одними губами улыбнулась. Ости демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что ее невероятно заинтересовал узор инея на стекле. Но я заметила, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих чашку с кофе. Она сидела неестественно прямо, и ее плечи едва заметно дрогнули. — Сплошная сентиментальность, — наконец буркнула она, не поворачивая головы. — А это что там в углу? — вдруг спросила Мими, указывая пальцем на дальнюю ветку елки. — Вики, там, кажется, еще что-то висит. С твоим именем. Я обернулась. Среди шаров и мишуры висел небольшой конверт из плотной кремовой бумаги, перевязанный алой лентой. На нем каллиграфическим почерком было выведено: «Вики Уокер». Я удивленно посмотрела на тетю. — Это не от нас, — она хитро улыбнулась и развела руками. — Это доставили утром. Курьер. Сказал, от «тайного Санты с хорошим вкусом». Сердце пропустило удар. Дрожащими пальцами я сняла конверт с ветки. Внутри я обнаружила приглашение на пятерых: полный день SPA-процедур в салоне 111SKIN при отеле The Plaza. И маленькую записку. Я развернула ее. «Подумал, что после ночи в сугробах вам захочется тепла. P.S. Твой дядя был прав насчет щуки. С Рождеством. Р.» Я рассмеялась. — Что там? — Лесли уже заглядывала мне через плечо. — О ШЕПФА! СПА?! — Полный день? — глаза Мими округлились. — Массаж, сауна, обертывание? Вики, я выхожу за него замуж! Если ты не против, конечно! Даже Ости, услышав это, заинтересованно приподняла бровь и отставила кофе. — Хм. А этот демон не так уж безнадежен, — протянула она, и в ее голосе прозвучало искреннее уважение. Дядя, который в этот момент надевал второй носок, застыл. Он медленно поднял голову и посмотрел на Ости поверх очков. — Демон? — переспросил он. Секунда тянулась, как вечность. Я уже открыла рот, чтобы придумать какое-то нелепое оправдание, но дядя вдруг громко, раскатисто хохотнул и хлопнул себя по колену. — А ведь метко подмечено! — воскликнул он, сияя. — Именно что демон! Я же видел, как он вчера на льду выписывал пируэты! А как он на меня посмотрел, когда я предложил ему третью порцию глинтвейна? Настоящий чертяка! Он весело подмигнул Ости, принимая ее слова за молодежный сленг. — Ух, люблю таких парней! С огоньком! В тихом омуте, как говорится, черти водятся. Так что ты права, Ости, тот еще демон! Я шумно выдохнула, чувствуя, как плечи опускаются от облегчения. Мы с Мими переглянулись и нервно хихикнули. — Да, дядя, — выдавила я. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав. — Может, рванем прямо сейчас? — загорелась Лесли, уже готовая скидывать костюм панды. — В Рождество? — лениво протянула Мелисса, поудобнее устраиваясь на ковре. — Думаю, там сегодня закрыто, да и выползать из этого тепла в сугробы... преступление. — Согласна, — кивнула я. — Оставим это на десерт. — Идеальный план, — мурлыкнула Мими. — А сегодня у нас по расписанию только лень и еда. Солнце заливало гостиную ярким светом, играя бликами на разбросанной оберточной бумаге. Дядя примерял новые тапочки, подаренные Мими, тетя Эмма куталась в плед, а девочки обсуждали, какие процедуры они выберут. Я сидела посреди этого праздничного безумия, в пижаме, с растрепанными волосами, сжимая в руке записку от Рафара и глядя на самую любимую семью. — Ну что, — дядя хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Подарки открыты, слезы вытерты. А теперь... кто хочет добавки блинчиков? — Я! — взревела Лесли. Мы снова рассмеялись. Я откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза и позволила этому моменту пройти сквозь меня, запоминая каждую деталь. Звук смеха, запах мандаринов, тепло камина и тяжесть серебряной птички на шее. Сегодня 25 декабря. И я безнадежно счастлива.

***

Этот день превратился в одну бесконечную, сладкую и тягучую симфонию лени, которую мы, заслужили за всю эту бесконечную вечность стресса. Мы так и не выбрались из пижам. Да и зачем? Внешний мир с его сугробами и ветром перестал существовать, сжавшись до размеров этой теплой гостиной в Бруклине. После подарочного безумия наступила фаза блаженного гастрономического и эмоционального похмелья. Мы просто перетекали с дивана на ковер и обратно, окруженные горами оберточной бумаги, которую никто не спешил убирать, потому что даже этот хаос казался уютным. Лесли, верная своей природе, устроила «гнездо» прямо под елкой, методично уничтожая запасы шоколадных конфет и периодически выдавая философские мысли о том, что «калории в Рождество не считаются, они уходят прямо в душу». Дядя, довольный как слон, оккупировал свое кресло-качалку. Он то и дело пытался настроить радио на волну с рождественскими хитами, попутно рассказывая Мелиссе истории своей молодости, которые с каждым разом обрастали все новыми, совершенно невероятными подробностями. Мелисса слушала его с искренним интересом, иногда вставляя умные ремарки, от которых дядя расцветал еще больше, чувствуя себя главным мудрецом этого дома. Мими не выпускала из рук камеру. Она превратилась в настоящего хроникера этого дня, ловя моменты, которые обычно ускользают: как тетя Эмма смеется, запрокинув голову; как солнечный луч путается в волосах Ости; как Лесли, перемазанная шоколадом, блаженно облизывает ложку. А я... я впервые за вечность просто рисовала. Новый скетчбук лежал у меня на коленях, пахнущий кожей и чистой бумагой. Я слушала, как дядя комментирует фильм, смеялась над шутками Лесли и просто позволяла руке двигаться самой по себе, в блаженном полусне. Мне казалось, я просто штрихую фон или набрасываю силуэт елки. Но когда я опустила взгляд, карандаш замер в моей руке. На кремовой бумаге не было ни елок, ни снежинок. Грифель, словно живя собственной, предательской жизнью, вывел до боли знакомые, резкие черты. Жесткая линия челюсти, надменный изгиб брови, хищный разрез глаз. Люцифер. Он смотрел на меня со страницы моего скетчбука тем самым взглядом, от которого внутри все леденело и плавилось одновременно. Я смотрела на этот набросок, и уютный бруклинский вечер вдруг на секунду подернулся холодной дымкой Ада. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Даже здесь, в эпицентре моего земного счастья, с кулоном Рафара, греющим кожу на шее, мое подсознание все еще было приковано к нему. Черт бы тебя побрал, Люцифер. Я быстро, почти панически перелистнула страницу и прижала ладонь к чистому листу, словно пытаясь спрятать улику преступления. К счастью, никто не заметил моей минутной слабости – Ости как раз громко возмущалась тупостью грабителей в телевизоре. Ближе к обеду мы устроили киномарафон. Дядя настоял на просмотре «Один дома», заявив, что без Кевина Маккаллистера Рождество не считается легитимным. Это было отдельным видом шоу – смотреть, как демоны реагируют на человеческую классику. Ости, лежащая на диване с миской попкорна, весь фильм комментировала ловушки для грабителей с профессиональной точки зрения. «Кирпич с крыши? Примитивно, но эффективно. А вот утюг я бы нагрела сильнее», — флегматично замечала она, заставляя дядю давиться смехом. Тетя Эмма курсировала между кухней и гостиной, как добрый дух этого дома, принося то горячие бутерброды с индейкой, то новую порцию какао. Мы пытались ей помочь, но она лишь отмахивалась полотенцем, говоря, что наблюдать за нами – это ее лучший подарок. В какой-то момент, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая комнату в янтарные тона, мы с девочками начали обсуждать подарок Рафара. Лесли и Мими уже строили грандиозные планы на наш будущий СПА-день, споря о том, что лучше – шоколадное обертывание или массаж горячими камнями. Даже Ости включилась в дискуссию, заявив, что если там не будет достойного сервиса, она устроит им персональный Ад, но Мелисса быстро успокоила ее, зачитав отзывы о салоне в интернете. Вечер подкрался незаметно, принеся с собой тихий джаз и зажженные свечи. Мы доедали остатки вчерашнего гуся, пили чай и просто разговаривали. Обо всем и ни о чем. Границы между мирами окончательно стерлись. В этой гостиной, согретой огнем камина, больше не имело значения, кто из нас бессмертен, а кто нет. Статусы и ранги остались за порогом. Здесь и сейчас мы были просто близкими душами – большой, немного сумасшедшей, но невероятно родной семьей. Когда пришло время собираться, никто не хотел уходить первым. Мы тянули время, как могли: «еще одну чашку чая», «еще одну историю», «еще пять минут». Прощание вышло долгим, теплым, с бесконечными объятиями в прихожей. Тетя Эмма надавала нам с собой столько контейнеров с едой, что ими можно было бы прокормить небольшую армию Небес. Прощание в тесной прихожей затянулось. Мы стояли, уже одетые, в шапках и шарфах, но никто не решался открыть дверь и впустить холодный воздух, который означал конец этого волшебства. Тетя Эмма шагнула ко мне, поправляя выбившийся край шарфа – жест, знакомый с детства, от которого к горлу тут же подступил горячий ком. — Не пропадай, слышишь? — прошептала она, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде блестели непролитые слезы. Она накрыла мои ладони своими – теплыми, мягкими, пахнущими кремом для рук и ванилью. — Не жди следующего Рождества. Не жди приглашения. Просто... возвращайся домой. — Я вернусь, — голос сорвался на шепот, и я кивнула, чувствуя, как щиплет в носу. — Я обещаю, тетя. Я обязательно вернусь. — А ну, иди сюда, чертенок... Дядя, который до этого подозрительно долго и сосредоточенно возился с выключателем, вдруг шагнул вперед и сгреб меня в охапку. Это были те самые «медвежьи» объятия, в которых можно было спрятаться от любой войны, от любого Апокалипсиса. Он прижал меня к своей широкой груди, пахнущей трубочным табаком, хвоей и надежностью, и я почувствовала, как тяжело вздымается его грудная клетка. — Мы гордимся тобой, Вики, — глухо произнес он мне в макушку, и его привычно бодрый бас предательски дрогнул. — Кем бы ты там ни стала, где бы ни летала... для нас ты всегда наша девочка. Мы любим тебя. С крыльями или без... мы любим тебя. Больше всего на свете. Никогда не забывай об этом. Горло перехватило горячим спазмом. Я уткнулась носом в его колючий свитер, вдыхая родной запах, и просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чтобы не разрыдаться в голос. Он крепко поцеловал меня в макушку, затем отстранился и, шмыгнув носом, неловко потрепал по плечу, пытаясь вернуть себе бравый вид. — И смотри у меня! — он погрозил пальцем, хотя глаза его, влажные и добрые, улыбались. — Чтобы скетчбук был заполнен к следующему разу! Проверю лично! Я рассмеялась сквозь слезы, чувствуя невероятную легкость. — Есть, сэр. Лесли, шмыгая носом, повисла на шее у тети Эммы, рискуя задушить ее в своих «пандовых» объятиях. — Тетя Эмма, я буду скучать по вашим блинчикам больше, чем по некоторым родственникам! — всхлипнула она. — Честное слово, если Вики не возьмет меня в следующий раз, я приду сама! — Ну что ты, милая, — тетя ласково погладила ее по спине. — Двери всегда открыты. А блинчики будут ждать. Дядя Джон тем временем по-отцовски крепко пожал руку Мелиссе. — Ты, главное, не теряй этой своей рассудительности, девочка, — напутствовал он. — И заходи почаще, мне нужны достойные оппоненты в спорах о политике. — Обязательно, мистер Уокер, — тепло улыбнулась она. Мими, сияя, чмокнула дядю в колючую щеку, отчего тот расплылся в довольной улыбке и даже слегка покраснел. — Спасибо за сказку, — протянула она. — Вы лучшие. Ости стояла чуть в стороне, кутаясь в свою шубу и всем видом показывая, что она выше этих «телячьих нежностей». Она просто вежливо кивнула. — До свидания. Было... неплохо. Но дядя Джон, окрыленный всеобщей любовью, решил нарушить все протоколы Ада. — А ну, иди сюда, бунтарка! — хохотнул он и, прежде чем Ости успела возмутиться или испепелить его взглядом, сгреб ее в охапку вместе с дорогущим мехом. Глаза Ости округлились до размеров блюдец. Она застыла, выпрямившись как струна, не зная, куда деть руки. Мы с девочками затаили дыхание, ожидая взрыва. Но его не последовало. Ости медленно, неуверенно, словно делала это впервые в жизни, похлопала дядю по спине кончиками пальцев. — Кхм... да, — выдавила она, когда он наконец ее отпустил. — До свидания... Джон. На ее щеках проступил едва заметный, непривычный румянец, который она тут же попыталась спрятать, уткнувшись носом в воротник. Мы вышли на крыльцо, и морозный воздух сразу же защипал разгоряченные лица. Спустившись по ступенькам на заснеженную дорожку, я не удержалась и обернулась в последний раз. В прямоугольнике открытой двери, залитом теплым золотым светом, стояли они. Дядя Джон обнимал тетю Эмму за плечи, прижимая к себе, словно защищая от всего мира. Тетя Эмма, кутаясь в подаренный мной плед, прижалась щекой к его плечу. Они стояли, маленькие и хрупкие на фоне огромной зимней ночи, но в то же время невероятно сильные в своей любви. Они махали нам вслед, и пар от их дыхания поднимался в небо, смешиваясь со светом уличного фонаря. Две фигурки. Мой маяк. Мой якорь. Я помахала им в ответ, чувствуя, как по щеке катится теплая, счастливая слеза, и, развернувшись, побежала догонять подруг, унося в сердце свет этого дома. Это был идеальный день. День, когда время остановилось, чтобы дать нам просто побыть счастливыми.