Часть 3

Глава 3: Неудобная правда

Повисшее молчание внезапно разбил Валтор. До этого момента он оставался безмолвной статуей в дверном проёме, но теперь его голос, холодный и точный, как скальпель, прорезал тяжёлый воздух палаты. Он смотрел прямо на Блум, игнорируя Ская: — Подожди. Ты сказала, что оттолкнула его, и он ударился. Но синяк под твоим глазом... — он сделал короткую, выразительную паузу, — откуда он? Его тебе нанёс он? Скай, чьё внимание до этого было всецело поглощено Блум, резко обернулся к брату, а затем так же резко — к девушке. Его брови поползли вверх от внезапного осознания. Он тут же подхватил нить вопроса, и его голос приобрёл новую, стальную окраску: —Да, Блум. Ты же сказала, он тебя не бил. Так откуда это? — Он коротко ткнул указательным пальцем в область под своим глазом, его жест был безжалостно точным. Под пристальным, двойным напором их взглядов — ледяного, аналитического взора Валтора и горячего, требовательного взгляда Ская — Блум буквально съежилась. Она пыталась опустить глаза, спрятаться в себе, но Скай не отпускал её, его взгляд требовал ответа. Давил своей прямотой. — Я... я не соврала, — тихо, почти беззвучно начала она, с трудом глотая подступившие слёзы. — Он не бил меня... по лицу. Когда я оттолкнула его, он действительно упал на стол. Но... — её голос дрогнул, и она обхватила себя за плечи, будто ей стало холодно. — Но когда он сначала схватил меня... я пыталась вырваться. Он сжал мои запястья так сильно, что потом остались синяки. Я дёрнулась, пытаясь освободиться, и... и моя же собственная рука... — она зажмурилась, снова переживая тот унизительный миг, — я ударила себя сама по лицу. Его плечо было просто на пути. Это вышло случайно. Она сжалась ещё сильнее, втянув голову в плечи, как будто это признание в нелепой, неловкой случайности было для неё позорнее, чем если бы он намеренно её избил. Её пальцы бессильно скользнули по простыне. — Он даже не заметил, — выдохнула она, и в её шёпоте сквозил горький, разъедающий стыд. — Он просто смеялся, говорил, что я такая неуклюжая, что сама себе врежу. Скай замер, переваривая эту информацию. Его лицо, обычно такое открытое и уверенное, исказилось от смеси ярости и щемящего сочувствия. Он с силой провёл ладонью по коротко стриженным блондинистым волосам, сбивая с них несуществующие пряди. — Боже ж ты мой... — он выдохнул, с видимым трудом сдерживая порыв гнева. — То есть этот ублюдок даже не приложил усилий, чтобы тебя покалечить? Ты сама... чёрт возьми. Валтор же наблюдал за ней с новым, более пристальным интересом. Его врачебный, отточенный годами практики ум анализировал каждую деталь: сгорбленную позу, мелкую дрожь в кончиках пальцев, неуверенные паузы и бессознательные жесты самозащиты. История была слишком нелепой, слишком унизительно-правдивой, чтобы быть искусной выдумкой. Это была правда. Неудобная, негероическая, но правда. — Я вижу, — тихо, скорее для себя, произнёс Валтор. Его ледяной взгляд на мгновение утратил свою пронзительную остроту, смягчившись. Он мельком посмотрел на Ская и сделал едва заметный, но однозначный кивок. Это не было оправданием или вердиктом. Всего лишь молчаливым признанием факта, который он, как врач, не мог игнорировать. Скай, в отличие от брата, не собирался скрывать своих эмоций. Он снова шагнул к кровати и мягко опустился на корточки, снова оказываясь с ней на одном уровне, создавая пространство доверия. —Слушай сюда, Блум, и запомни раз и навсегда. Ты ни в чём не виновата. Понимаешь? Ни в единой мелочи. Виноват он — мразь, которая воспользовалась положением. А твой синяк... — его взгляд скользнул по её лицу, — он просто доказывает, что ты боролась. До самого конца. И это, знаешь ли, чертовски круто. Он посмотрел на её тонкие, бледные запястья, как будто пытаясь разглядеть невидимые следы от захватов. —Ты боролась. И мы сейчас будем бороться за тебя. Хорошо? Блум смотрела на него, и впервые за весь этот мучительный разговор в её глазах, помимо застывшего страха и жгучего стыда, появилась искорка чего-то нового — крошечной, хрупкой, но настоящей веры. Она медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, кивнула. — Хорошо, — прошептала она в ответ, и в этом слове была не только покорность, но и первая, робкая надежда на спасение.