Глава 17 :Круги на воде

Тишина, наступившая после ухода Кастиэля, была самой громкой из всех, что им доводилось слышать. Она звенела в ушах, давила на виски, была наполнена не отсутствием звука, а приглушённым гулом приближающейся бури. Они молча собрали вещи, молча сели в «Импалу», молча ехали час, два, пока Дин не свернул на пустынную проселочную дорогу и не заглушил мотор. — Ладно, — он ударил ладонью по рулю. — Что теперь? Он ведь не просто так ушёл. Сэм, гладивший кошку, лежавшую у него на коленях, смотрел в окно на бескрайние поля. —Он пошёл за инструкциями. К тем, кто выше. —Архангелы, — пробормотал Дин, и это слово повисло в салоне, тяжёлое и нереальное. — Чёртовы архангелы. Наш следующий босс. Отлично. «Не босс, — мягко поправил мысленный голос. «Менеджеры среднего звена. Исполнители воли. Но да, опаснее того, что вы видели. Их не остановить демонстрацией. Им нужен будет результат». — А что им нужно? — спросил Сэм, переставая гладить. — В чём результат? «Сломать печати. Начать войну. И для этого им нужны вы. Оба. Живые, достаточно сильные, чтобы сыграть свои роли, и достаточно податливые, чтобы пойти туда, куда их направят. Я — камень в их шестерёнках. Они попытаются этот камень либо убрать, либо... использовать». Использовать. Это слово заставило Дину сглотнуть. —Как? «Предложат сделку. Попытаются договориться. Объяснят, что их путь — единственный способ спасти мир. Или... попробуют ударить по тому, что я защищаю, с другой стороны. Той, где моя защита может оказаться бесполезной». — Другой стороне? — переспросил Сэм. «В человечности. В ваших слабостях. В том, что вы любите, кроме друг друга». В ту же ночь им позвонил Бобби. Его голос в трубке был хриплым от тревоги. —Парни, у меня тут... гости были. Не обычные. —Кастиэль? — сразу спросил Дин. —Хуже. Никого не видел. Но всё железо в мастерской... расплавилось. В пыль. И на полу выжжена надпись. Латынь. «Не мешай механизму». Это было предупреждение. Не им. Ей. Через них. Кошка, слушавшая разговор, сидела на столике в номере мотеля, неподвижная, как изваяние. «Они знают о бункере. Знают о Бобби. Знают, что он — ваша точка опоры. И моя единственная связь с миром, когда я в этой форме. Это был намёк». —Намёк на что? — прошипел Дин. «На то, что следующий раз они могут расплавить не железо, а его душу. Или душу кого-то ещё. Джессики. Старых друзей. Любого, кого вы хоть раз назвали своим. Моя защита — на вас. Но я не могу быть везде. И я не могу защитить всех от решений, которые они примут, чтобы спасти вас». Это был гениальный и отвратительный ход. Они переводили войну из области силы в область шантажа. В область той самой человечности, что была их главным козырем и главной уязвимостью. На следующий день начались «сбои». Навигатор «Импалы» стал показывать не те дороги, уводя их в тупики. Мобильная связь рвалась в самых важные моменты. Однажды у них прямо на ходу отказали тормоза — не из-за поломки, а будто кто-то на секунду стёр саму физическую возможность тормозить. Кошка каждый раз чувствовала лёгкое, почти неосязаемое прикосновение чужой воли — не грубое, как у Кастиэля, а тонкое, расчётливое, как рука хирурга, проверяющего границы иммунитета. Они пытались давить на них. Проверяли систему на прочность, искали бреши. А потом явился второй ангел. Его звали Уриэль. Он появился не в громе, а в тишине городской библиотеки, где Сэм в одиночку искал информацию о следующей печати. Он материализовался за соседним стеллажом, приняв облик уборщика. —Сэм Винчестер, — сказал он, и его голос был плоским, как голос автоответчика. — Твоя защитница интересна. Но у неё есть ахиллесова пята. Она связала себя с вами. С твоей жизнью. Что, думаешь, случится с ней, если твоя жизнь... прервётся по воле Небес? Сэм почувствовал, как воздух вокруг него сгустился, стал тягучим, не давая пошевельнуться. Он не мог крикнуть, не мог достучаться до связи в кармане. —Она... не позволит, — с трудом выдавил он. —Она не всесильна. Есть ритуалы. Есть места силы, где воля Небес проявляется ярче. Мы можем создать... инцидент. Несчастный случай. Её привязка к тебе разорвётся, как гнилая нить. Или... мы можем предложить альтернативу. Уриэль сделал шаг вперёд. —Откажись от неё. Прикажи уйти. И мы гарантируем безопасность тебе, твоему брату, твоему старому другу Сингеру. Ты будешь играть свою роль, но без лишних страданий для тех, кого любишь. Разве не этого ты хочешь? Искушение было отравленным и безупречно сконструированным. Они предлагали не просто сделку. Они предлагали разумный выбор. Взять на себя боль, чтобы спасти других. Именно на таком выборе Сэм ломался всегда. Но сейчас он был не один. В его голове, сквозь вату паники, пробился тихий, ясный голос. «Он лжёт. У них нет гарантий. Есть только план. И ты в нём — расходный материал. Скажи «нет».» Сэм закрыл глаза, собрал всю свою ярость, всё упрямство, всю ту братскую любовь, что ангелы считали слабостью, и выдохнул: —Пошёл ты. И твоих архангелов — тоже. Уриэль даже не изменился в лице. Он лишь кивнул, как компьютер, зафиксировавший отказ. —Твой выбор записан. Последствия — на тебе. Он исчез. Давление спало. Сэм рухнул на колени, давясь кашлем. Через несколько минут в библиотеку ворвался Дин с кошкой на плече. Он увидел брата и всё понял без слов. По дороге в мотель Сэм рассказал о предложении. —Божественные ублюдки, — просто сказал Дин. — Думают, могут нас купить. «Они думают, что понимают вас. Они видят любовь как уязвимость. Они не понимают, что именно она делает вас непобедимыми для них. Их логика безупречна. Ваша — иррациональна. И потому непредсказуема. Держитесь за это». Круги расходились. Давление нарастало. Но в этой атаке со всех сторон родилось нечто новое — не страх, а яростная, сплочённая решимость. Небеса пытались расколоть их, играя на самом дорогом. И этим они только сплотили их крепче. Винчестеры и их древняя, своенравная нянька перестали быть просто целью в чьём-то плане. Они стали оплотом. Маленьким, упрямым островом, который отказался тонуть в уготованном ему потопе. И теперь им предстояло выдержать самую страшную волну — ту, что обрушится, когда терпение Небес иссякнет, и в дело вступят те, чьё имя архангелы произносили с благоговейным страхом. Те, для кого весь Апокалипсис был лишь прелюдией.