Часть 6

      Рон, воодушевленный их недавней прогулкой, стал появляться рядом с Гермионой с завидным постоянством.       Он караулил ее после уроков, настойчиво предлагал донести книги до следующего кабинета, пытался завязать разговор на переменах. Гермиона, будучи по натуре доброй и отзывчивой, вежливо принимала помощь, видя в этом его попытку загладить конфликт и наладить нормальное общение.       Но для Драко эти сцены были словно ножом по сердцу. Он наблюдал за ними со стороны, его лицо с каждым днем становилось все мрачнее, а привычная маска холодной вежливости — все прочнее. Он отстранился, перестал участвовать в общих шутках за завтраком, отвечал односложно.       Переломный момент наступил в четверг после уроков. Гермиона и Рон стояли у ее шкафчика. Рон что-то рассказывал, явно стараясь ее рассмешить, и у него это получилось.              Ее смех, чистый и искренний, прозвучал в коридоре.       И тут же, словно из ниоткуда, появился Драко. Он проходил мимо, но замер, услышав смех. Его лицо исказила гримаса холодной ярости.       — Уизли, не знал, что ты переквалифицировался в грузчики, — его голос прозвучал ледяным лезвием, разрезав воздух. — Или это новая тактика — надоедать до тех пор, пока не сдадутся?       Рон покраснел и сжал кулаки, но Гермиона опередила его.       — Малфой, хватит! — ее голос дрожал от возмущения. — Мы просто разговаривали!       Он медленно перевел на нее взгляд. В его серых глазах бушевала буря, но сквозь нее пробивалось что-то еще — боль, такая незащищенная, что у Гермионы перехватило дыхание.       — Конечно, — он коротко, безжизненно усмехнулся, отступая на шаг и снова надевая свою броню. — Просто разговаривали. Мое недоразумение.       И прежде чем она успела что-либо сказать, он резко развернулся и ушел, его прямая спина была воплощением отстраненности.       Гермиона осталась стоять, чувствуя смесь злости и растерянности. Почему он так себя ведет? Почему его так задевает простая вежливость с Роном?

***

      Через полчаса, когда она собирала вещи в опустевшем классе, в дверях появился Тео Нотт. На его лице не было привычной ухмылки, лишь легкая озабоченность.       — Грейнджер, у меня к тебе вопрос на миллион долларов, — он подошел поближе, понизив голос. — Что, черт возьми, случилось с Драко? Он ходит по школе как призрак, налитый свинцом. С ним невозможно говорить. Он даже на Гарри огрызнулся.              Гермиона с облегчением выдохнула. Наконец-то кто-то спросил.       — Я не знаю, Тео! — развела она руками. — Он просто... взорвался. Увидел, что я смеюсь с Роном у шкафчика, и сказал какую-то гадость. А когда я попыталась урезонить его, он просто ушел.       Тео внимательно посмотрел на нее, его взгляд стал проницательным.       — Слушай, Грейнджер, — он покачал головой с легкой, почти отеческой улыбкой. — Ты же умнейшая девушка в школе. Ты действительно не видишь, что происходит? Парень сходит с ума. Он не просто злится. Он о тебе печется. Так, как не печется ни о ком другом.       Он произнес это как шутку, но в его словах не было и тени насмешки. Была лишь констатация факта.       Гермиона замерла. Слова Тео повисли в воздухе, наполняясь новым, оглушительным смыслом.       «Он о тебе печется. Так, как не печется ни о ком другом».       — Я... — она не нашлась, что ответить.       — Ладно, подумай над этим, — Тео похлопал ее по плечу и направился к выходу, снова становясь беззаботным шутником. — А мне пора, кажется, Блейз и Джинни снова спорят о чем-то жизненно важном. Не могу пропустить!       Он ушел, оставив Гермиону наедине с нахлынувшими мыслями. Она стояла посье empty класса, и в ее голове крутились обрывки воспоминаний.       Его дружеская ревность.       Его попытка защитить ее от Рона в столовой.       Его больной взгляд сегодня.       Слова Пэнси.       «Он просто переживал»             Это была не просто забота друга. Это было что-то большее. Гораздо большее. И мысль о том, что Драко Малфой, саркастичный, закрытый, безупречный Драко Малфой, может испытывать к ней такие чувства, заставило ее сердце забиться с новой, незнакомой силой.

***

      Пятничный вечер опрокинулся на город холодным ливнем, который к ночи стих, оставив после себя промозглую сырость и лужи, отражавшие неоновые огни. Традиционные посиделки друзей сорвались — у всех родителей были свои планы, а погода окончательно отбила охоту выходить из дома.       Драко, стоя у окна своей спальни и наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу, почувствовал неожиданное облегчение. Мысль о том, чтобы провести вечер в компании Гермионы, видеть ее смущенную улыбку и чувствовать комок собственной нелепой ревности в горле, была невыносима. Он повел себя как последний идиот, и это знание грызло его изнутри, словно голодная крыса.       Сидеть в особняке тоже не хотелось.       Он взял телефон, его пальцы привычно вывели сообщение в общий чат, где не было девушек: Скучно. Машина. Музыка. Город. Кто со мной?       Гарри почти сразу ответил.

Закопан у Паркинсонов. Родительский ужин. Не завидую мне.

      Но Тео и Блейз откликнулись мгновенно.       Через полчаса автомобиль Драко уже рассекал мокрый асфальт ночных улиц, салон наполняли громкие, нарочито агрессивные гитарные риффы, под которые они когда-то в пятнадцать лет мнили себя бунтарями.       Сначала они просто ехали, погруженные в музыку и собственные мысли. Но когда машина замедлила ход в вечерней пробке, Тео, развалившись на заднем сиденье, нарушил громкую тишину, повысив голос, чтобы перекрыть музыку:       — Так, Забини, хватит строить из себя загадочного незнакомца! Раскрывай карты. Что там у тебя с этой вечно взъерошенной Уизли? Уже официально или вы все еще в стадии «это не свидание, я просто доказываю ей, что ее вкус в кино отвратителен»?       Блейз, сидевший на пассажирском месте, усмехнулся, рисуя пальцем на запотевшем стекле абстрактный узор.       — Можно считать, что официально. Хотя, — он бросил взгляд на Тео через зеркало заднего вида, — ее вкус в кино это не исправит. И да, спорить не перестанем. Это... забавно. Никогда не знаешь, во что выльется очередной спор о вымышленных вселенных.       — Черт возьми, — проворчал Драко, не отрывая глаз от дороги. — Теперь у нее есть законное право воровать еду с твоей тарелки. Я это к чему говорю — готовься к финансовым потерям.       — А у тебя, Малфой, — парировал Блейз, поворачиваясь к нему, — пока только моральные. Как там поживает твоя личная гроза в образе Грейнджер? Все еще строишь из себя трагического героя, обреченного на одиночество?       Драко так сильно сжал руль, что костяшки его пальцев побелели. Маска холодной небрежности на мгновение дала трещину, обнажив усталость в уголках глаз.       — Она не моя. И никогда не была.       В салоне повисло густое, неловкое молчание, которое даже громкая музыка не могла заполнить.       Тео присвистнул.       — Блин, парни. Кажется, я впервые за десять лет дружбы вижу, чтобы Драко Малфой отступил. Всего две недели. Две недели, и ты уже ходишь как привидение собственного поместья. Это рекорд.       — Я не отступил, — отрезал Драко, но в его голосе не было привычной силы, лишь пустота. — И я не разбит. Она просто... Она другая. С ней не скучно. С ней... сложно. И я облажался, повел себя как придурок, которому не место в приличном обществе.       Он не сказал «она мне нравится». Эти слова казались ему слишком простыми, слишком детскими для того вихря противоречивых чувств, что бушевал у него внутри — острого интеллектуального интереса, раздражения от ее непоколебимости, удушающей ревности и какой-то щемящей, незнакомой нежности.       Внезапно он свернул с залитого огнями проспекта на темную проселочную дорогу, ведущую вверх. Вскоре они оказались на вершине холма, с которого открывался захватывающий вид на ночной город, похожий на рассыпанную у их ног коробку с драгоценностями.       Драко заглушил двигатель, и наступила тишина, нарушаемая лишь далеким гулом мегаполиса. Они вышли, чтобы подышать холодным, чистым воздухом. Тео, потянувшись, достал из багажника несколько бутылок безалкогольного пива.       Стоя у бампера, прислонившись к холодному металлу, они молча смотрели на огни внизу. Пили пиво, которое почти не отличалось на вкус от настоящего, но было своим, знакомым ритуалом.       — Знаешь, — сказал Тео, и в его голосе не было ни капли привычного балагурства. Его лицо, освещенное отдаленным светом города, казалось незнакомым и уставшим. — Тебе еще повезло, приятель. У тебя хотя бы есть за кого зацепиться. Есть человек, который заставляет чувствовать... ну, все это. — Он сделал неопределенный жест рукой, словно обнимая весь окружающий их хаос чувств. — А у меня... — он горько усмехнулся, — ...у меня есть очередной смешной анекдот и девушка на одну ночь, имя которой я не вспомню через неделю. А хочется иногда чего-то настоящего. Знаешь? Не шутки. А вот этого. — Он кивнул в сторону Блейза, а потом на хмурое лицо Драко.       Драко ничего не ответил. Он просто смотрел на город и думал о карих глазах, которые, казалось, видели его насквозь, и о том, что Тео, возможно, был прав. Даже эта боль и эта неразбериха были лучше, чем ничего.              Возвращались они в тишине. Музыки в салоне больше не звучали, только шум шин по мокрому асфальту и редкие реплики навигатора. Слова Тео повисли в воздухе тяжелым грузом, заставив каждого задуматься о своем.              Драко молча высадил сначала Блейза у его особняка, затем Тео у его квартиры в центре города. Обычно они прощались шутками или договоренностью созвониться завтра.       Сегодня просто кивнули друг другу, и этого было достаточно.       Оставшись один в машине, Драко не поехал сразу домой. Он свернул в тихий переулок, заглушил двигатель и сидел, глядя в темноту за окном.       Фраза «она просто интересная» горела в его ушах собственным лицемерием.              Интересной была сложная математическая задача. Интересной была новая бизнес-стратегия отца.       Гермиона Грейнджер была не интересной.       Она была навязчивой идеей. Она была тем, о чем он думал, просыпаясь, и последним образом перед сном. Она была раздражающей, неудобной, слишком умной для ее же блага и единственным человеком, рядом с которым он за эти две недели почувствовал себя... настоящим.       Не Малфоем.       А просто Драко.       Он провел рукой по лицу с усталым вздохом. Облажался он капитально. Его гордыня и ревность вновь встали стеной между ними, и на этот раз он не знал, как ее разрушить.

***

      Тем временем Гермиона, лежа в своей кровати, тоже не могла уснуть. Она ворочалась, прокручивая в голове последние несколько дней. Вспоминала его колкости, его уход, его больной взгляд.       А потом слова Тео.       «Он о тебе печется. Так, как не печется ни о ком другом».       Она всегда считала себя проницательной. Как же она могла быть такой слепой?       Его поведение, которое она принимала за высокомерие и желание контролировать, на самом деле было неуклюжей, искаженной ревностью попыткой... что? Защитить ее? Привлечь внимание? Или просто быть рядом, единственным способом, который он знал, — через противостояние?       Она злилась на него. Злилась за его слова, за его уход, за эту стену, которую он возвел. Но под злостью шевелилось что-то еще — понимание. И капля жалости. Он, всегда такой уверенный и насмешливый, оказался так же уязвим и неуверен в себе, как и любой другой.       И мысль о том, что она, Гермиона Грейнджер, может вызывать такую бурю эмоций в Драко Малфое, заставляла ее сердце биться чаще не от страха или гнева, а от чего-то нового, трепетного и пугающего.