Часть 3. Бордовый свитер и потаенные мысли.

Утро следующего дня ворвалось в жизнь Маринетт не резким будильником, а мягким, рассеянным светом, пробивавшимся сквозь легкие занавески. Сон был тяжелым и безобразным, обрывки вчерашнего патруля — темный силуэт Кота на фоне луны, свист ветра в ушах, постоянное, щемящее чувство настороженности — смешались в беспокойный клубок. Она проснулась с ощущением легкой тяжести в висках, но тело, привыкшее к недосыпу, уже было готово к новому дню. Первым делом она потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы после ночной пробежки по крышам. Затем босыми ногами прошла в ванную. Прохладная вода, как и вчера, стала ритуалом очищения. Она умылась, смывая остатки сна и липкое чувство усталости, и внимательно посмотрела на свое отражение. Глаза были еще немного запавшими, но уже не так сильно, как прошлым вечером. Она тщательно расчесала свои иссиня-черные короткие волосы, чтобы они лежали аккуратно и игриво торчали в разные стороны, придавая ее лицу задорное выражение. Сегодня ей хотелось комфорта и уюта, спрятаться от всего мира в мягкой, просторной одежде. Она достала из шкафа свой любимый свитер — темно-бордовый, огромный, оверсайз, в котором она буквально тонула. Ткань была мягкой, поношенной и невероятно приятной к телу. Она надела его, и широкий воротник сполз, обнажив ее хрупкую ключицу. Свитер был настолько длинным, что почти полностью скрывал под собой короткие черные шорты, оставляя видны лишь узкие полоски ткани на бедрах. Затем она натянула черные тоненькие колготки, наблюдая, как узорчатый сетчатый материал обтягивает ее стройные ноги, подчеркивая каждую линию икры и бедра. Последним штрихом стали массивные черные ботинки на толстой подошве, которые придавали ее образу дерзости и завершенности. В отражении зеркала она видела не героиню в обтягивающем латексе, а обычную студентку — милую, немного растрепанную и уютную. Приведя себя в порядок, она принялась собирать сумку. Большая, вместительная сумка через плечо приняла в себя ноутбук, пару толстых учебников, блокнот с разноцветными стикерами, косметичку и бесчисленное количество мелочей, без которых она не представляла своей жизни: зарядки, ключи, пачка мятных леденцов. Сумка стала ощутимо тяжелой, но ее вес был привычным и почти успокаивающим. Выйдя из квартиры, она встретилась с Альей, которая уже поджидала ее в коридоре, уткнувшись в экран телефона. Подруга выглядела по-деловому собранной: темные джинсы, клетчатая рубашка и кожаная куртка. Ее карие глаза за очками блестели умом и готовностью к новому дню. — Не выспалась? — сразу же спросила Аля, оценивающим взглядом окинув Маринетт. — Как обычно, — вздохнула та в ответ, поправляя ремешок сумки на плече. — Патруль был спокойным, но... напряженным. Они вышли на улицу, и утренний Париж встретил их прохладой и суетой. Солнце еще не набрало силу, и воздух был свежим и прозрачным. Они зашагали по знакомым мостовым, и ритмичный стук каблуков Альи и тяжелых подошв Маринетт слился в общий звуковой фон. Погруженная в свои мысли, Маринетт перебирала в памяти вчерашние события. Образ Кота Нуара, его широкая улыбка, его близость, его голос... Он действительно выглядел иначе. Не просто подтянутым, а каким-то... более взрослым, более оформившимся. Его шутки были все теми же, но в его движениях, в его уверенности сквозила новая, зрелая сила. Эта мысль вызвала у нее непроизвольную, смущенную улыбку. Она повернулась к Але, понизив голос, хотя вокруг них бушевал уличный гам. — Признаться честно, я под впечатлением насколько Кот похорошел за лето, — хихикнула она, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец. Аля повернула к ней голову, и в ее глазах вспыхнул живой, заинтересованный огонек. Она была единственной, кто знала всю правду, единственной, с кем Маринетт могла делиться этими сокровенными, опасными мыслями. — Ну что? — тут же оживилась она. — Рассказывай подробности! Что с ним? Наконец-то накачал те самые «кошачьи» мышцы? — Не только, — Маринетт смущенно потупила взгляд, разглядывая трещинки в асфальте. — Он будто... стал больше. Шире в плечах. И взгляд... Наглый, как всегда, но теперь в нем есть какая-то... тяжесть. Опыт, что ли. — Она замолчала, понимая, что говорит слишком много, и эти слова звучат подозрительно тепло. — Ого, — протянула Аля с понимающей ухмылкой. — Кажется, наша Леди Баг наконец-то заметила, что ее напарник — не мальчик, а мужчина. Опасная наблюдательность, Мари. — Перестань! — фыркнула Маринетт, легонько толкнув подругу плечом. — Я просто констатирую факт. Как наблюдатель. Профессиональный интерес. — Конечно, конечно, профессиональный, — поддакнула Аля, но ее взгляд говорил, что она не верит ни единому слову. Они дошли до университетского здания, массивного и солидного, и зашли внутрь. В холле царило привычное предпарное оживление. Студенты группами стояли у стен, разговаривали, смеялись, листали конспекты. Запах старой бумаги, кофе и парфюма витал в воздухе. Маринетт и Аля пристроились у стены рядом со своей аудиторией. До начала пары оставалось еще около получаса, и они решили подождать здесь. Маринетт прислонилась спиной к прохладной стене, сняв тяжелую сумку и поставив ее между ног. Она наблюдала за окружающими, но мысли ее снова и снова возвращались к вчерашней ночи. К его черному латексу, обтягивающему мощный торс, к его руке, протянутой ей в знак приглашения... И к тому, как ее собственное тело откликалось на это приглашение трепетным, запретным волнением. Она сжимала ремешок сумки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Эти мысли были словно наркотик — сладкие, пьянящие и совершенно недоступные. Ведь за маской Кота мог скрываться кто угодно. Совершенно чужой человек. И эта мысль была одновременно и леденящей, и странно щекочущей нервы. Мысли Маринетт, уютно устроившиеся в теплых, смутных воспоминаниях о черном латексе и зеленых глазах, были резко и грубо оборваны. Чье-то легкое, но ощутимое прикосновение к ее плечу всколыхнуло воздух вокруг и заставило вздрогнуть все ее тело, привыкшее к осторожности. Она буквально физически почувствовала, как образ Кота Нуара рассыпается в прах, уступая место яркому, шумному настоящему. — Привет, девочки, надеюсь профессор Домокл ничего не задавал? А то мне было слишком насрать, — раздался прямо над ее ухом суетливый, энергичный голос Нино. Маринетт медленно повернула голову, ее голубые глаза, еще секунду назад затуманенные грезами, фокусировались на фигуре друга. Нино, как всегда, выглядел как воплощение легкого хаоса: кепка, надетые чуть криво очки и беззаботная улыбка. — Откуда столько энергии с утра понедельника? — фыркнула Аля, поднимая бровь из-за своей оправы. Она скрестила руки на груди, принимая свою классическую позу «разумного человека». — Он всасывает слишком много энергетиков, его сердце явно скоро не выдержит, — произнес другой, более мягкий и знакомый голос. И тут сознание Маринетт полностью вернулось в реальность. Тот, кто коснулся ее плеча, был Адрианом. Его рука, большая, теплая, все еще лежала на ее плече, сквозь толстый бордовый свитер это прикосновение ощущалось как точка спокойного, уверенного тепла. Она подняла взгляд и встретилась с его глазами. Зелеными, как весенняя листва, но сейчас не дерзкими и насмешливыми, как у его ночного альтер эго, а мягкими, внимательными, с легкой морщинкой заботы между бровей. — Всё хорошо, Маринетт? Выглядишь уставшей, — спросил он, и его голос прозвучал тихо, почти интимно в общем гуле холла. Внутри нее что-то екнуло. Эта забота, это прямое, ничем не завуалированное внимание всегда смущало ее и заставляло сердце биться чуть быстрее. Оно было таким непохожим на показные, хоть и приятные, ухаживания Кота. Оно было настоящим. — Спасибо, что заметил, — она слегка закатила глаза, пытаясь скрыть внезапную неловкость и легкую дрожь, пробежавшую по спине. Она сделала едва заметное движение плечом, и его рука наконец убралась. Кожа под свитером на мгновение похолодела в том месте, где была его ладонь. Нужно было быстро перевести разговор в безопасное, шутливое русло. Ее взгляд упала на его стильный, но явно не переполненный учебниками рюкзак. — Ты сделал домашку по психологии? — спросила она, нарочито складывая руки в умоляющем жесте и делая большие, преувеличенно-несчастные глаза. — Моё состояние значительно улучшится если ты дашь мне списать. Она видела, как в его глазах вспыхнула знакомая искорка веселья. Уголки его губ дрогнули, а затем он позволил себе широкую, открытую улыбку. Она всегда поражалась, насколько преображало его лицо это простое выражение радости. Из задумчивого, немного отстраненного юноши он превращался в лучистого, притягательного молодого человека. — Выглядит как случай острой академической необходимости, — с пафосом провозгласил он, снимая рюкзак с плеча. — Не могу оставить товарища по несчастью в беде. Он расстегнул молнию и начал рыться внутри, его движения были спокойными и точными. Маринетт наблюдала за ним, за тем, как склоняется его голова с волосами цвета спелой пшеницы, как двигаются мышцы его спины и плеч под тонкой тканью куртки. И снова, против ее воли, в сознании всплыло сравнение. Эта скромная, элегантная куртка скрывала то же тело, что и обтягивающий черный латекс? Этими же самыми руками, которые сейчас перебирали учебники, он сжимал свой посох-батон и балансировал на кончиках шпилей? Она с силой отогнала эти мысли, чувствуя, как жар разливается по щекам. Это было опасно. Сравнивать их было безумием. — На, лови, — Адриан протянул ей аккуратно сложенный листок с ровным, четким почерком. — Но предупреждаю, за достоверность не ручаюсь. Я писал это в перерыве между съемками, почти засыпая. — Для меня и это сойдет, — с облегчением выдохнула Маринетт, принимая заветную работу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его прикосновение было прохладным и легким, но оно снова вызвало тот же странный трепет, что и рука на плече. В этот момент дверь в аудиторию с скрипом открылась, и студенты начали медленно заходить внутрь. — Ну, поехали, страдальцы, — вздохнул Нино, первым направляясь к входу. Аля тронула Маринетт за локоть, и они последовали за ним. Адриан шел рядом, и Маринетт краем глаза видела его профиль. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице снова застыло то привычное, слегка отстраненное выражение, которое он часто носил в обычной жизни. И глядя на него, Маринетт с новой силой ощутила ту пропасть, что разделяла двух мужчин в ее жизни — того, кто давал ей списать домашку, и того, кто был готов отдать за нее жизнь. И мысль о том, что они могут быть одним человеком, была настолько невероятной, что казалась просто кощунственной.

---

Монотонный, гулкий голос профессора Домокла тек по аудитории, как густой, вязкий сироп. Он говорил о древних философских трактатах, но слова, лишенные страсти, сливались в однообразный фон, на котором лишь изредка всплывали знакомые имена и термины. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, поймал в свою ловушку миллионы пылинок, заставив их танцевать в такт скучному повествованию. Маринетт сидела, склонившись над тетрадью, ее рука с шариковой ручкой выводила ровные, аккуратные строчки. Она конспектировала материал не с этой пары, а с следующей, пытаясь использовать время с максимальной пользой. Мысли ее, однако, периодически уплывали от античных мудрецов обратно к ночным крышам и зеленым глазам, заставляя ее с силой трясти головой, чтобы вернуться в реальность. Бордовый свитер был теплым и уютным, а тяжелые ботинки под столом давили на пол с обнадеживающей твердостью. Внезапно ее концентрация была нарушена. Алья, сидевшая рядом, слегка, но ощутимо толкнула ее локтем в плечо. Маринетт вздрогнула, и синяя строчка на белой бумаге поползла вбок, оставив за собой некрасивый хвостик. — Какие планы на сегодня? — прошептала Аля, наклонившись к ней так близко, что темные пряди ее волос коснулись плеча Маринетт. Маринетт на мгновение оторвала взгляд от тетради, переводя его на заинтересованное лицо подруги. Она пожала плечами, ее выражение лица оставалось спокойным, почти отрешенным. — Я собиралась встретиться с Лукой, мы будем смотреть фильм наверное, — ее голос был тихим и ровным, как поверхность озера в безветренный день. Образ Луки всплыл в ее сознании без особого волнения. Высокий, стройный парень с приятными чертами лица, унаследованными от азиатских корней. Его черные волосы с легким, едва уловимым голубым отливом на кончиках всегда были слегка растрепаны. Он занимался спортом, и его тело было подтянутым и сильным, но в его движениях не было ни капли агрессии или напора, только плавная, умиротворяющая грация. Он играл на гитаре, и его пальцы, перебирающие струны, казались воплощением спокойствия. Для Маринетт он был безопасной гаванью, тихим пристанищем. Она отдавала себе отчет в его чувствах, в той тихой, преданной любви, что светилась в его глазах каждый раз, когда он на нее смотрел. Но он никогда не давил, не требовал взамен ничего, кроме ее дружбы. Он был как теплый плед в холодный вечер или как чашка горячего шоколада – он не менял ее жизнь, но делал ее комфортнее. Он был тем, кто всегда выслушает, всегда обнимет, всегда будет рядом, не задавая лишних вопросов. И в этом была его главная ценность и главная опасность. Алья закатила глаза с таким драматизмом, что это можно было разглядеть даже боковым зрением. Она склонилась еще ближе, и ее шепот стал жестче, полным неподдельного беспокойства. — Тебе не кажется, что ты даешь ему какую-то надежду? Ты знаешь, что нравишься ему. Больше, чем просто друг. Маринетт медленно положила ручку на раскрытую тетрадь. Синие чернила на перламутровом стержне блестели в свете ламп. Она снова уткнулась взглядом в исписанные листы, как будто ответы на все сложные вопросы жизни можно было найти в конспекте по социологии. Внутри нее поднялась знакомая, тягучая волна вины. Аля была права. Она все понимала. Но признать это вслух значило разрушить тот хрупкий, удобный мирок, который она выстроила с Лукой. — Он принимает мои чувства, — тихо, почти беззвучно проговорила она, проводя пальцем по полю тетради. — Он знает, что для меня он самый лучший друг и ничего не требует взамен. Она замолчала, чувствуя, как жар стыда разливается по ее щекам. Это была полуправда, и она это знала. Лука принимал ее условия, но в глубине его глаз всегда жила та самая надежда, которую так ясно видела Аля. Надежда на то, что однажды ее сердце дрогнет. А она… она позволяла этой надежде тлеть, потому что тепло его привязанности было ей нужно. Оно было простым и понятным, в отличие от бурных, противоречивых чувств, которые вызывал в ней Адриан, и от опасного, пьянящего напряжения, которое исходило от Кота Нуара. — Просто мы иногда помогаем друг другу, — добавила она уже громче, пытаясь убедить в этом не только Алю, но и саму себя. И в конце, чтобы поставить в разговоре жирную точку, она слегка улыбнулась. Это была слабая, почти призрачная улыбка, в которой не было ни радости, ни лукавства. Лишь усталое принятие сложившейся ситуации. Она снова взяла в руки ручку, давая понять, что разговор окончен. Но буквы в тетради снова поплыли перед глазами, превращаясь в нечитаемые каракули. Мысли ее были уже далеко – в предвкушении вечера, где не будет ни опасностей, ни тайн, а только тихий голос Луки и успокаивающий звук гитары, заглушающий шепот совести.