Часть 10

Глава 9: "Лень – суть человека как вида" Пятая неделя в Хогвартсе принесла с собой странное, почти греховное чувство — скуку. Острый страх, что точил меня все это время, словно затупился. Он не исчез, нет. Он врос в плоть, стал фоновым шумом, таким же привычным, как гул школьных коридоров или запах старого камня. Адреналин кончился. Осталась только рутина, тяжелая и унылая, как работа у станка в ночную смену. Завтрак в Великом зале. Я механически перекладывал овсянку из одной части тарелки в другую, когда к моему столу подошел один из однокурсников-Пуффендуйцев — пухлый, румяный Захария Смит. — Гарри, э-э-э, — он переминался с ноги на ногу. — Почему ты всегда такой... напряженный? Смотришь, будто готовишься к драке. Я поднял на него взгляд. Его лицо было открытым, глуповатым и абсолютно лишенным какого-либо подтекста. Он не строил козни. Он не высмеивал. Он искренне пытался... помочь? Или просто завести бессмысленный разговор. — Хочешь, я покажу тебе норы кроликов у озера? — выпалил он, видимо, это было лучшее, что он мог предложить в качестве лекарства от всех бед. — Они такие смешные, когда жуют клевер. Я смотрел на него и не находил в себе сил даже на внутренний циничный комментарий. Ни на злость, ни на раздражение. Пустота. Эти люди — Захария, остальные пуффендуйцы — не представляли угрозы. Они были как мебель. Безопасные, предсказуемые, теплые. И от этого с ними было невыносимо, до оскомины в душе, скучно. Я просто покачал головой. Молча. Без улыбки, без объяснений. Захария помялся еще секунду, потом пожал плечами и ушел. Я вернулся к своей овсянке. Безопасно. И пусто.

Ночь. По расписанию — Астрономия. Синитра, звёзды, карты небесной сферы. Всё, что должно было казаться романтичным и возвышенным, было для меня лишь ещё одной точкой в бесконечном графике принудительных работ. Я стоял у окна в своей комнате и смотрел на тёмный лес. Впервые за всё время здесь мысль пришла не как анализ рисков, а как простая, ясная констатация факта. Мне лень. Лень одеваться. Лень тащиться на самый верх башни. Лень слушать пискливый голос профессора Синуситы и делать вид, что меня волнует расположение Юпитера относительно Луны. Я развернулся, погасил свечу и лёг на кровать, уставившись в привычный уже потолок. Внутри не поднялась знакомая волна паники: «Нарушаешь правила! Пропустишь важную информацию! Снизят баллы!» Баллы... эти разноцветные камушки, которые взрослые дяди и тёти бросали детям, как дрессированным собачкам. Пустое. Вместо страха пришло странное, призрачное ощущение. Не покоя. Но и не тревоги. Нечто среднее. Слабый, едва уловимый триумф. Я выбрал бездействие. Я предпочёл лежать здесь, в тишине, вместо того чтобы подчиняться. Это был не бунт. Это была капитуляция перед абсурдом. И в этой капитуляции была своя, извращённая победа.

Подземелье Снейпа. Сегодня мы варили «Отвар мира», простое успокоительное зелье. По идеальной методике требовалось семь полных оборотов по часовой стрелке после добавления корня ашваганды, выдержать три минуты на медленном огне, потом два контроборота и добавить лепестки лунного камня. Я смотрел на свой котёл. Потом на ингредиенты. Потом на Снейпа, который, как чёрный стервятник, кружил между столами, выискивая жертву. Раньше я бы старался. Впихивал бы в себя все эти глупые правила, пытался добиться идеального цвета и консистенции, борясь с дрожью в чужих пальцах. Сегодня я не стал. Я бросил корень. Сделал пять небрежных оборотов. Подождал, пока жидкость не начала мутнеть до приемлемого серого оттенка. Бросил лепестки. Перемешал. Зелье булькнуло, издав запах влажной земли и чего-то кислого. Оно было мутным, неидеальным. Но оно не взрывалось. Не дымилось. Не превращалось в яд. Снейп скользнул рядом. Его чёрные глаза уставились на мой котёл. Он ждал. Ждал повода для язвительного замечания, для снятия баллов. — Приемлемо, Поттер, — наконец прошипел он с нескрываемым разочарованием и поплыл дальше. Я перелил зелье в склянку. Оно было тусклым, как и всё вокруг. Но его было достаточно. Эта философия — «достаточно хорошо» — начала пронизывать всё. Мои домашние работы были выполнены ровно на «удовлетворительно». Мои заклинания поднимали перо, но не заставляли его парить в сложных пируэтах. Я отвечал на уроках, если меня вызывали, но не стремился блеснуть знаниями. Я перестал стараться. Я начал существовать. Как механизм, работающий на самых низких оборотах. Тихо. Экономно. Безразлично. И в этой новой роли было меньше боли. И почти не было страха. Только тяжелая, серая, бесконечная вата безразличия, в которую наконец-то уткнулся мой измученный разум.