Часть 5

***

Они ехали какое-то время молча. Только ржанье лошадей, посвист ветра да редкий скрип кожи под седлом нарушали тишину. Дорога уходила вверх, к холмам — серым и обледенелым, будто сам мир готовился втянуть голову в плечи перед надвигающейся бурей. За их спинами, на безопасном расстоянии, держался небольшой отряд — шесть всадников в потёртых плащах цвета зимнего камня. Достаточно далеко, чтобы не слышать разговоров. Достаточно близко, чтобы среагировать, если что-то пойдёт не так. Касание его пальцев так и осталось призраком на её коже. Не хватка. Не просьба. Скорее — вопрос, на который она уже ответила, когда не отдёрнула руку. Арья чувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение: на себя, на него, на весь этот день. На то, что теперь ей приходится думать не только о том, кого и как убить, чтобы спасти остальных, а о том, как не сломать тех, ради кого она вообще берётся за оружие. И — ещё о том, как не позволить одному упрямому магу, бывшему тёмному владыке, который каким-то чудом научился быть человеком, пролезть туда, куда уже давно никто не имел права. В неё. — Скажешь, если начнёт совсем задувать, — негромко произнёс он, когда дорога зашла в тесный, продуваемый всеми ветрами овраг. — Мы можем сделать привал раньше. — Я не ребёнок, Майрон, — отозвалась она, чуть раздражённее, чем хотела. — Доеду. Он усмехнулся, не споря: — Я знаю, что ты не ребёнок. Именно поэтому и спрашиваю. — Краем глаза взглянул на неё. — Дети не замечают, когда им плохо. Взрослые замечают. И всё равно делают вид, что нет. Она фыркнула: — Ты сейчас пытаешься назвать меня упрямой? — Сейчас? — он задумчиво склонил голову набок. — Нет. Это и так ясно любому. Ветер ударил сильнее, заставив её плотнее натянуть плащ. Лошадь под ней нервно повела ушами. Молчание затянулось. На этот раз — иное. Не тяжёлое, как в деревне, не острое, как перед боем. Скорее вязкое, в котором слова приходилось вытаскивать, как меч из засасывающей грязи. — Ты правда собираешься отправить меня к ним, — первой не выдержала Арья. — Не как «глаза» короля. Не как палача, если всё пойдёт плохо. А как… — она поискала слово, — как доказательство, что вы там, наверху, не привидения из сказок. — Да, — просто сказал он. — Потому что если он прав, и большинство здесь считает нас недосягаемыми, с кем нельзя говорить, кому либо молятся, либо которых ненавидят, — я не хочу, чтобы нам молились. — Ненавидели — тоже? — прищурилась она. Он усмехнулся уголком рта: — Ненавидеть будут в любом случае. Вопрос — за что. За то, что продолжаем играть по старым правилам, делая вид, что «так надо»? Или за то, что ломаем их и допускаем ошибки по дороге. — Он пожал плечами. — Второе справедливее. Она покачала головой: — Ты говоришь так, будто всё это просто задачи на доске. Сложные, но… чёткие. — Бросила на него быстрый взгляд. — Как ты вообще выдерживаешь собственную голову? Он чуть усмехнулся, но без обычной лёгкости: — Иногда никак. Иногда благодаря тому, что рядом есть кто-то, кто может ткнуть носом и сказать: «Ты сейчас ведёшь себя, как идиот». — Он повернул к ней голову. — В последнее время этим кем-то подозрительно часто оказываешься ты. Она фыркнула: — Не льсти. — Я говорю как есть, — тихо сказал он. — Если бы не ты, я бы до сих пор считал, что могу всё разрулить из Винтерфелла, не выезжая дальше ближайших деревень. И не услышал бы половины того, что сказал нам сегодня Раен. Она хотела отмахнуться. Списать на его привычку раскладывать всё по полочкам, на её собственную роль, которая вроде бы ясно очерчена: там, где разговоры заканчиваются, она делает остальное. Но слова застряли. Потому что в его голосе не было ни оттенка лжи. Только усталое признание. — И это, конечно, удобно, — процедила она после паузы. — Сделать из меня свой голос совести и прикрытие. «Если Арья не свернула ему шею, значит, он, наверное, не совсем лжёт». Он чуть нахмурился: — Я никогда не просил тебя быть моей совестью. — Но пользуешься, — не отступила она. Майрон какое-то время молчал. Ветер гнал по небу рваные облака, срывал с холмов редкий, твёрдый, колючий снег. Вдалеке, над тёмной полосой леса, глухо ворчала гроза — редкая для такого холода, будто сам воздух не мог решить, чем именно быть. Позади них кони солдат тяжело храпели, их силуэты размывались в сгущающихся сумерках. — Да, — наконец сказал он. — Пользуюсь. Потому что, когда ты говоришь, что я перехожу грань, — я верю тебе больше, чем себе. Она неожиданно ощутила, как в груди что-то сжимается. Не от его слов. От того, как легко он их произнёс. Будто признавать свою слабость ничуть не опаснее, чем обсуждать налоговые грамоты. — Это глупо, — отрезала она. — Верить… в меня. Настолько. — Это опасно, — поправил он. — Глупо верить только себе. Я это уже проходил. — Он устало усмехнулся. — Поверь, маги, уверенные в собственном всезнании, заканчивают примерно одинаково. Плохо. Для всех. Она перевела взгляд вперёд, на дорогу. На их следы в мокром, сером снегу. Два параллельных следа, иногда сходящихся ближе, иногда расходящихся, когда дорога сужалась или, наоборот, расползалась в стороны. — Ты так говоришь, будто я… надёжнее, — всё-таки произнесла она. — Я — та, кто привыкла решать вопросы сталью. И не всегда задавалась вопросом, можно ли было иначе. Ты сам только что напомнил мне об этом. — Именно поэтому, — спокойно ответил он. — Ты слишком хорошо знаешь цену тому, что мы делаем. И тем, кого убиваем. — Он чуть улыбнулся. — Меня ещё иногда тянет думать цифрами и процентами. Тебя нет. Поэтому, когда ты говоришь: «Стоп», — я слушаю. Потому что это уже не про удобство. Это про ту грань, за которой мы сами становимся теми, с кем воюем. Слова задели больно. Но не обидой. Скорее тем странным ощущением, когда кто-то видит в тебе то, что ты сама старалась не замечать. И не отворачивается. — Ты слишком много на меня вешаешь, маг, — тихо сказала она. — Наоборот, — отозвался он. — Я просто признаю то, что уже есть. Мне… спокойнее, когда ты рядом. Даже если именно ты чаще всего говоришь то, чего я меньше всего хочу слышать. Она хмыкнула: — Это прозвучало как очень странный комплимент. — Я не силён в комплиментах, — без тени смущения признался он. — Но ты и сама это знаешь. Она знала. Слишком хорошо. Знала его неловкие, иногда резкие, иногда чересчур честные фразы, которые он бросал, будто проверяя, не обернутся ли они против него же. Знала, как он умеет ставить себя под удар, даже когда никто не просит. И, пожалуй, именно это злило её больше всего. Потому что она слишком хорошо помнила тех, кто так делал. И как они кончали. — Ты знаешь, что я тоже могу ошибаться, — сказала она, глядя вперёд. — Что я не всегда права. Что иногда… — она запнулась, — иногда я вижу угрозу там, где её нет. Потому что так привыкла. — Знаю, — просто ответил он. — Поэтому я и не слепо следую за тобой. Я просто… слушаю. И взвешиваю. — Он помолчал. — Но твой голос весит больше, чем голоса многих других. Потому что ты не говоришь, чтобы понравиться. Или чтобы получить выгоду. Ты говоришь, потому что видишь. Арья ощутила, как что-то внутри неё сдаётся. Не ломается. Скорее — размягчается. Как лёд под первым весенним солнцем. — Если я когда-нибудь скажу тебе что-то не то, — тихо произнесла она, — если направлю тебя не туда… — Тогда мы оба будем виноваты, — перебил он. — Потому что решение всё равно принимаю я. — Он взглянул на неё. — Ты не можешь нести ответственность за мой выбор, Арья. Только за свой. Она медленно выдохнула. — Ты невыносим, — сказала она, но в голосе не было злости. — Знаю, — усмехнулся он. — Ты уже говорила. Несколько раз. Ветер снова усилился, и один из солдат позади негромко кашлянул — сигнал, что, возможно, стоит подумать о привале. Майрон оглянулся, кивнул, затем снова посмотрел на Арью: — Ещё с полчаса, и найдём место. Переждём бурю. — Хорошо, — согласилась она. И когда их лошади шли рядом, почти касаясь боками, она позволила себе ещё один украденный взгляд. На его профиль — усталый, сосредоточенный, но не закрытый. На руки в перчатках, которые так уверенно держали поводья. На этого невозможного человека, который появился невесть откуда и пытался построить что-то светлое, и умудрялся делать это, не теряя себя. "Я влюблена в идиота", — подумала она. И впервые за долгое время эта мысль не испугала её. Только заставила крепче сжать поводья и ехать дальше. Рядом.

***

К вечеру небо наконец решило, чем хочет быть. Снег пошёл по‑настоящему: крупный, тяжёлый, липкий, превращающий дорогу в кашу. Они с трудом добрались до небольшой ложбины, где было хоть какое‑то подобие прикрытия от ветра. — Здесь, — коротко сказал Майрон. — Дальше полезем только в темноту. А я не настолько люблю сюрпризы. — Это ты мне говоришь? — приподняла бровь Арья, спрыгивая на землю. Пальцы ныло сводило от холода; ноги, казалось, налились свинцом. Она привычным движением принялась распрягать лошадь, и только когда та тёплым боком ткнулась ей в плечо, поняла, насколько промёрзла. Майрон, закончив со своим конём, развёл небольшое, аккуратное, почти незаметное со стороны кострище, прикрыв его с трёх сторон камнями. Пламя вспыхнуло быстро, слишком быстро для простого трута; в воздухе скользнула еле ощутимая дрожь магии. — Это нечестно, — буркнула она, вытягивая руки к теплу. — Другим приходится долго возиться с кремнием. — Жалуешься? — отозвался он. — «Маг использует преимущества по сравнению с честными голодными людьми»? — «И честными промёрзшими убийцами», — поправила она. Он тихо хмыкнул. Огонь разгорался, разбрасывая вокруг рыжие блики. Снег, падая на камни, таял, превращаясь в мелкие струйки, стекающие вниз. Они сидели ближе друг к другу, чем обычно. Не потому что так хотелось. Потому что ветер, норовящий вломиться под плащи, не оставлял особого выбора. Плечо к плечу. Тепло к теплу. Разделённое пространство, которое, как она раньше думала, должно было принадлежать только тем, кого она называла своим. Семьёй. Домом. Но Винтерфелл уже давно перестал быть прежним домом. А та семья — тем, чем была раньше. И она до сих пор никак не могла решить, что делать с этим новым «рядом». — Ты там, в деревне, — вдруг сказала она, не глядя на него, — когда говорил про то, что власть должна стоять между людьми и теми, кто хочет отнять последнее… Ты сам этому веришь? Или это было… правильное слово в правильный момент? Он какое‑то время молчал. Пламя потрескивало, ветер завывал в ложбине; где‑то далеко ухнула ночная птица. — Когда я был… не здесь, — медленно произнёс он наконец, — я видел слишком много власти, которая стояла не между людьми и бедой, а по другую сторону. — Он опустил взгляд в огонь. — И слишком много тех, кто говорил, что «так надо», потому что иначе — хаос. Его пальцы едва заметно сжались. — Я не могу обещать, что не повторю прежних ошибок, — продолжил он. — Но я могу хотя бы попытаться встать там, где, как мне кажется, власть должна стоять. Между. — Он перевёл взгляд на неё. — А если я начну врать себе, что делаю это «ради их же блага», — ты, сама же, ткнёшь меня лицом в грязь. Она чуть скривилась: — Ты приписываешь мне слишком много благородства. Я вполне могу ткнуть тебя в грязь просто потому, что ты меня раздражаешь. — Знаю, — неожиданно мягко сказал он. — Но обычно эти два пункта совпадают. Она всё‑таки посмотрела на него. Он сидел вполоборота к ней, поджав ноги, облокотившись локтём о колено. Лицо освещалось снизу, от огня, и тени ложились непривычными, резкими линиями. Усталость проступала чётче. И что‑то ещё. Без привычной насмешки, без маски уверенности, которой он так ловко прикрывался в зале совета. — Я не просила тебя верить мне, — тихо сказала она. — И я тебя не просил, — так же тихо ответил он. — Это не сделки. Это… — он чуть поморщился, подбирая слово, — это факт. Мне приходится на кого‑то опираться. Я выбрал тебя. Ты всё ещё можешь передумать. Она усмехнулась, коротко, почти беззвучно: — Удобно. Если что‑то пойдёт не так, можно будет сказать: «Это всё Арья. Я просто на неё опирался». Он качнул головой: — Нет. Если что‑то пойдёт не так — это будет на мне. — Его взгляд на миг стал острым, жёстким. — Но если что‑то получится… — он на секунду замялся, словно делая шаг в пустоту, — я бы хотел, чтобы ты знала: это тоже из‑за тебя. Слова, казалось, не были ни признанием, ни обещанием. Слишком сухие. Слишком честные. Но от этого только тяжелее. Она почувствовала, как внутри что‑то смещается. Тот самый «угол зрения», который сдвинулся там, в деревне, теперь чуть‑чуть повернулся и здесь — между ними. — Ты говоришь опасные вещи, маг, — выдохнула она. — Так обычно начинают влю… — она запнулась, глотнула слово, которое не хотела произносить, — привязываться. Он не отводил взгляда. — Я уже давно привязался, Арья, — спокойно сказал он. — К этому новому для меня миру. К его обитателям. К тебе тоже. Просто я стараюсь не использовать для этого красивых слов, чтобы не лгать ни тебе, ни себе. Она резко отвернулась к огню. Потому что знала: если сейчас ещё секунду будет смотреть ему в глаза, то сделает что‑нибудь глупое. Скажет что‑нибудь, чего потом уже нельзя будет забрать назад. А она слишком хорошо знала цену словам, которые невозможно забрать. — Я не знаю, что с этим делать, — честно сказала она, не поднимая взгляда. — С тем, что ты сейчас сказал. — Ничего, — отозвался он. Тихий вздох. — У нас и без этого достаточно проблем. Она хотела уколоть его, напомнить, что он опять превращает всё в проблему. Но язык не повернулся. Потому что за сухими словами стояло нечто. Страх. Упрямство. И то самое чувство, которое она слишком часто видела в чужих глазах и почти никогда не позволяла себе признать в собственных. Привязанность. Не к роли. Не к долгу. К человеку. Она вытянула руки ближе к огню. Пламя согревало ладони, но холод в груди расходился медленно. Через пару минут она почувствовала, как что‑то мягкое опустилось ей на плечи. Плотный, ещё тёплый плащ. — Оставь себе, — бросила она. — У меня жар от костра костра, — возразил он. — А у тебя привычка делать вид, что ты можешь обходиться без тепла. Она уже открыла рот, чтобы снова упрямо отказаться. И вдруг поняла, что страшно устала спорить. Не с ним. С миром. С собой. С тем, что ей теперь приходилось признавать: рядом есть тот, кто не просто идёт с ней в бой, не просто разделяет ответственность, но и без лишних слов кладёт ей на плечи свой плащ, потому что видит, как она дрожит. Не от холода. От всего. — На этот раз, — тихо сказала она, — я притворюсь, что не заметила, как ты нарушаешь равенство. Он чуть усмехнулся: — Я и не пытался соблюдать равенство. Я пытаюсь, чтобы ты не простудилась перед тем, как мы начнём ломать старые цепи. Его рука на миг коснулась её плеча, чуть дольше, чем требовалось, чтобы поправить плащ. Не грубо. Не случайно. И не с просьбой. Скорее — молчаливое: «Я здесь». Арья вдохнула глубже, чем нужно, и позволила себе на этот раз не отодвинуться. — Если мы во всём этом безумии нашего мира выживем, — негромко произнесла она, глядя в огонь, и если то, что ты сегодня пообещал, хотя бы наполовину сбудется… Ты всё равно найдёшь себе, куда сунуться дальше. В ещё какую‑нибудь проблему. — Вполне вероятно, — согласился он. — Я плохо умею жить спокойно. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому… — она задержала дыхание, прежде чем договорить, — поэтому я, наверное, останусь рядом. Хотя бы какое‑то время. Чтобы в следующий раз, когда ты решишь поставить всё на кон, рядом был кто‑то, кто умеет резать тех, кто потянется к твоему горлу. Он тихо выдохнул. Словно всё это время держал воздух в лёгких. — Это звучит, как самый странный обет защитника, который я когда‑либо слышал, — сказал он. Она чуть усмехнулась: — Других у меня нет. — Мне подходит, — серьёзно отозвался он. И в этих трёх словах было больше, чем в любом красивом обещании. Они сидели молча ещё долго. Огонь потрескивал, снег шептал о земле, ветер выл где‑то вверху, не в силах добраться до этого маленького островка тепла. Иногда их плечи нечаянно или не совсем нечаянно задевали друг друга. Арья ловила себя на том, что любит эти прикосновения. И не отдёргивается. Потому что в мире, где каждый новый день мог стать последним, эти редкие, тихие моменты были тем самым, чего ей всегда не хватало. Не славы. Не признания. А знания, что рядом есть тот, кто видит её всю. С кровью на руках. С ошибками. С упрямством. И всё равно остаётся. И этого, внезапно, оказалось достаточно, чтобы сделать ещё один шаг в сторону того будущего, которое они оба обещали деревне. Даже если этот шаг означал, что теперь ей придётся беречь не только тех, ради кого она взяла меч. Но и того, кто, сам того не замечая, стал для неё ещё одной причиной не промахнуться. Сон приходил рывками — короткими, неровными, словно кто‑то мотылял невидимую нить, не давая погрузиться глубже. Арье снились то коридоры Винтерфелла, в которых вместо факелов висели связки человеческих рук, то снег, из которого торчали мечи, как чёрные рёбра, то лица — те, кого она убивала, и те, кого так и не успела спасти. Каждый раз, когда тень склонившегося над ней врага вытягивалась слишком близко, она дёргалась, хваталась за кинжал, и каждый раз вместо холодной стали под пальцами оказывалась шершавость и тяжесть плаща на плечах. Один раз она проснулась от того, что чья‑то ладонь аккуратно коснулась её запястья. Резко распахнула глаза и встретилась взглядом с Майроном. Он сидел у потухающего костра, подбросив пару веток в угли. Огня было мало, только тусклое, красноватое дыхание, от которого тени вели себя как живые. Ветер снаружи выл гуще — ночь, кажется, набрала силу. — Ты снова дралась с кем‑то во сне, — негромко сказал он. — Я решил проверить, не решишь ли ты дорезать его наяву. Она вскинула голову, ощутив, как сердце всё ещё колотится в груди, будто пытается вырваться наружу. — Я не кричала, — не спрашивая, утверждала она. Голос прозвучал хрипло. — Нет, — подтвердил он. — Ты редко кричишь. Но нож уже почти достала. Она опустила взгляд. Кисть действительно застыла в полпути к поясу, где обычно висел нож. Пальцы дрожали от холода, от не до конца ушедшего сна. — Привыкаю, — отозвалась она. — К тому, что в любой момент кто‑то может вломиться в палатку, дом, конюшню… — Она чуть скривилась. — Мозгу всё равно, сплю я или нет. Он кивнул, будто это было чем‑то само собой разумеющимся. — Я могу… — он запнулся, подбирая слова, — попробовать потом сделать так, чтобы ты спала чуть глубже. Без снов. На одну ночь. Но это будет как удар по голове: утром встанешь разбитой, зато хоть раз выспишься по‑настоящему. — Небрежный шорох ветки в его пальцах. — Только если ты сама захочешь. Она вскинула на него взгляд: — Ты умеешь вырубать людям сны? — Я умею вызывать иллюзии, — спокойно ответил он. — Иногда, чтобы вытащить человека обратно. Иногда, чтобы дать ему отдохнуть. Но это всегда… вторжение. Мне бы не хотелось лезть к тебе в голову без твоего явного согласия. Слово «вторжение» задело. Потому что она слишком хорошо знала, что значит, когда кто‑то суёт руки туда, где ему не место — в тайны, в мысли, в боль. — Не сейчас, — коротко сказала она. — С этими снами я хотя бы знаю, где я. Если всё станет тихо — это будет хуже. Как тогда, когда… — она осеклась, не договорив. Как тогда, когда дом был полон мёртвых, а она ходила по коридорам, и тишина звенела, как лезвие. Он не стал спрашивать. Просто кивнул, принимая отказ, словно речь шла о чём‑то вроде чашки чая, а не о доступе к самому хрупкому. — Как скажешь, — мягко отозвался он. — Предложение останется. На чёрный день. — Уголок его рта чуть дрогнул. — В нашем календаре таких, кажется, немало. Она хмыкнула: — Твои шутки становятся хуже. Это признак усталости? — Это признак того, что ты не спишь, — ответил он. — В другое время ты бы хотя бы фыркнула посильнее. На этот раз она всё‑таки фыркнула. Коротко, но искренне. Ветер за пределами их крохотного лагеря выл, как раненый зверь. Снег барабанил по камням и по натянутому над ними куску ткани, который Майрон закрепил магическим узлом — верёвки так не держали. — Спи, — сказал он после паузы. — До рассвета ещё далеко. Завтра дорога будет хуже. Снег прихватит, под ним лёд. Не хочу проверять, насколько хорошо ты умеешь держаться в седле одной рукой, пока другой выковыриваешь себя из кювета. — Я держалась и не в таких передрягах, — привычно огрызнулась она, но уже не с тем упрямством. — Знаю, — так же привычно согласился он. — Но сейчас нет нужды доказывать это снегу. Глаза снова начали тяжелеть. Гул усталости, который она заглушала весь день, поднялся, накрыл, словно тёплой водой. Плащ на плечах держал остатки тепла, огонь лениво тлел, изредка выбрасывая вверх редкие искры. Она уловила краем сознания, как он что‑то тихо бормочет — странное наречие, скорее ритм, знакомый по другим его плетениям. Тёплая тяжесть начала подбираться не только к телу, но и к мыслям. Не насильно — как предложение. Как рука, протянутая к краю пропасти, но не хватающая, пока ты сам не согласишься. — Если я увижу что‑то… чуждое, — хрипло выдохнула она, уже не открывая глаз, — я тебя придушу. — Договорились, — шепнул он. И провал на этот раз оказался не столь резким, как падение. Скорее — шаг в темноту, где не ждали ни руки, ни мечи, ни голоса. Впервые за долгие недели она просто спала.

***

Утро встретило их тишиной. Настоящей. Не той, звенящей тревогой, а плотной, снежной, как толстое одеяло, наброшенное на мир. Снег за ночь навалило основательно. Ложбина превратилась в белую чашу. Ветки низких кустов, торчавшие по краям, согнулись под тяжестью, словно кланяясь им. Воздух был холодным, до боли прозрачным; дыхание ложилось в нём густым паром. Арья села, чувствуя, как будто её тело на один день стало старше лет на двадцать — мышцы ныло ломило, кости протестовали. Но в голове, к её удивлению, было удивительно тихо. Сны эту ночь либо не пришли, либо растворились, не оставив привычных осколков. Она медленно посмотрела на Майрона. Он уже был на ногах — стряхивал снег с камней, проверял привязь коней. На щеках тонкий румянец от мороза, волосы растрёпаны, но собраны пучком на затылке, в складках плаща — крошечные серебристые крупинки инея. Услышав, что она шевельнулась, он обернулся. — Как голова? — спросил он вместо привычного «доброе утро». Она прислушалась к себе. Внутри не шаркали тяжёлые тени. Не гудел колокол тревоги. Было просто… пусто. Удивительно, насколько непривычным может быть отсутствие боли. — Слишком тихо, — призналась она, чуть нахмурившись. — Даже раздражает. Он слегка кивнул: — Я немного подстраховал твой сон. — Поспешил добавить, заметив, как она сощурилась: — Без лезвия в мысли, только по краям. Как плотнее завязанный капюшон. Уберечь от ветра, не меняя голову. Она какое‑то время смотрела на него молча. — Ты сделал это без разрешения, — спокойно сказала она, но под спокойствием чувствовался стальной привкус. — Да, — так же спокойно ответил он. — Потому что видел, что ты засыпаешь стоя. И потому что мы идём туда, где тебе понадобятся силы. Если хочешь считай, что я нарушил уговор, и можешь зарядить мне по горлу сейчас, чтобы уравновесить счёт. Он сказал это без тени шутки. Словно действительно предлагал ей отсечь себе часть силы в качестве платы. Арья медленно поднялась, подходя ближе. Он не отступил. Не потянулся к магии. Просто стоял, глядя на неё — открыто, без привычного полуторного шага назад, который оставлял пространство для отступления. Она остановилась почти вплотную. Видела, как у него под кожей на шее бьётся жилка. Как по ресницам пробежал тонкий, почти незаметный от мороза иней. — Если бы ты полез дальше, — тихо сказала она, — я бы не предупредила. — Знаю, — отозвался он. — Поэтому и не полез. Между ними на миг натянулась что‑то похожее на канат из недосказанного, из доверия, из злости, которая не успела разгореться до конца. Она вдруг поняла, что действительно может сейчас ударить. Не до конца, но достаточно, чтобы он потом несколько дней провёл с перевязанным горлом и сиплым шёпотом вместо голоса. И столь же отчётливо поняла, что не хочет. Не в этот момент. Не за это. — Считай, что ты только что потратил один из своих редких кредитов доверия, маг, — процедила она. — В следующий раз мне понадобится гораздо более веская причина, чтобы сдержаться. Он едва заметно выдохнул, но не в облегчении, скорее, как человек, который принял вердикт, каким бы он ни был. — Приму к сведению, — серьёзно сказал он. — И постараюсь не тратить оставшиеся по мелочам. Она отступила на шаг, чувствуя, как кусается мороз. — Давай уже уберёмся отсюда, пока нас не замело, — отрезала она. — Мне ещё надо успеть убедиться, что тот деревенский умник действительно вернётся в свою нору и не решит по дороге устроить маленький бунт местного значения.