…34…

Третий курс. Осень. Простуда подкралась незаметно. Сначала просто першило в горле, потом появилась слабость, а к вечеру температура поднялась так, что мир начал расплываться перед глазами. — Ты горишь! — Лили коснулась моего лба и отдернула руку. — Немедленно в больничное крыло! — Это просто простуда, — запротестовала я, но голос звучал слабо даже для меня самой. — Лира, — Северус посмотрел на меня строго. — Иди. Или я сам отведу тебя. — Ты не можешь, у тебя лаборатория, — я попыталась улыбнуться. — Я сама. Лили вызвалась проводить, но я отмахнулась. В конце концов, я взрослая женщина в теле подростка, справлюсь с обычной простудой. Мадам Помфри встретила меня ворчанием, но уложила в кровать, дала жаропонижающее зелье и велела спать. — Утром будет лучше, — пообещала она, задергивая полог. — Отдыхайте, мисс Фрей. Я закрыла глаза, чувствуя, как тело расслабляется. Жар не уходил, но зелье притупляло боль. Я провалилась в тяжелый, липкий сон. Проснулась я от звука. Сначала мне показалось, что это ветер за окном — ночь была тихой, безветренной. Потом — что это просто игра воображения. Но звук повторился. Приглушенный стон. Шаги. И скрип двери. Я приподнялась на локте, щурясь в темноте. Больничное крыло было погружено в полумрак, только лунный свет пробивался сквозь высокие окна, отбрасывая серебристые полосы на каменный пол. Мадам Помфри спала в своей комнатке — я слышала ее размеренное дыхание. В дверях появилась фигура. Человек, которого двое других тащили под руки, едва переставляя ноги. Он был весь в крови. Изодранная одежда висела клочьями, лицо скрывала тень, но я узнала его… Римус. — Сюда, — прошептал один из сопровождающих, и я узнала голос Джеймса. — Осторожнее, он весь изранен. — Мадам Помфри! — второй голос, Сириус, звучал встревоженно. — Надо ее разбудить! — Она спит, — я не узнала собственный голос — хриплый, слабый, но твердый. — Не будите. Я помогу. Я встала с кровати, и мир качнулся. Температура все еще держалась, ноги дрожали, но я заставила себя идти. — Лира? — Джеймс обернулся, и в его глазах мелькнуло беспокойство. — Ты больна, тебе нельзя... — Я справлюсь, — перебила я, подходя к Римусу. — Кладите его на кровать. Они положили его на ближайшую койку, и только тогда я увидела все. Порезы. Глубокие, кровоточащие, покрывающие все тело. Царапины на руках, ногах, груди. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы потрескались. Полнолуние, — осенило меня, и я почувствовала, как кровь отливает от лица. — Как я могла забыть? Ведь я знала. Знала все это время. Прочитала об этом в книгах, помнила из прошлой жизни. Но увлеклась учебой, зельями, друзьями — и забыла о том, что каждое полнолуние Римус превращается в существо, которое ненавидит и боится самого себя. — Прости, — прошептала я, опускаясь на колени у кровати. — Прости меня, Римус. Я знала. Я должна была помочь. Я должна была... — Лира, — Джеймс коснулся моего плеча. — Ты в порядке? — Принесите воду, — приказала я, беря себя в руки. — И чистые тряпки. В шкафу мадам Помфри должны быть лекарства. Быстро! Они метнулись выполнять, а я осталась с Римусом. Он метался во сне, его лицо искажала боль. — Тише, тише, — я нашла в шкафчике экстракт бадьяна — идеально для заживления ран — и начала обрабатывать порезы. Мои руки дрожали от температуры, но я заставляла себя двигаться аккуратно, осторожно. Каждая рана, которую я промывала, каждое повреждение, которое я видела, наполняло меня чувством вины. Я знала. Я могла найти информацию о ликантропном зелье раньше. Могла начать работу над ним еще на первом курсе. Но я увлеклась своей жизнью, своими исследованиями, и позволила себе забыть о том, что этот мальчик нуждался в помощи. Когда порезы были обработаны, я поднялась на ноги. Мир снова качнулся, но я устояла. — Мне нужно сменить одежду, — сказала я. — Его одежду. Она вся в крови. Джеймс протянул чистые тряпки, но я покачала головой. — Это не поможет. Нужна пижама. Я взяла палочку и сосредоточилась. Трансфигурация изодранной одежды в чистую пижаму требовала концентрации, которой у меня почти не было. Но я вспомнила все формулы, которые читала, все упражнения, которые практиковала. Палочка дрогнула, и грязные лохмотья превратились в мягкую хлопковую пижаму. — Гениально, — выдохнул Сириус. — Помогите его переодеть, — я отошла, давая им пространство, и прислонилась к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. *Я справлюсь, — сказала я себе. — Я должна.* Когда Римус был в чистой одежде, Джеймс и Сириус уложили его обратно. Я снова подошла к кровати. — Может, все же разбудить мадам Помфри? — предложил Сириус. — Она устала, — ответила я, садясь на край кровати. — Пусть спит. Я посижу с ним. — Но ты сама больна, — Джеймс коснулся моего лба, и я вздрогнула от прохлады его пальцев. — У тебя жар. — Я справлюсь, — повторила я. — А вы идите. Если кто-то узнает, что вы были здесь... Они не хотели уходить, но я настояла. Джеймс задержался у двери, обернувшись: — Если что-то случится, зови. Я буду рядом. Я кивнула, не оборачиваясь. Римус метался во сне. Ему снилось что-то страшное — его лицо искажалось, он бормотал что-то неразборчивое, а иногда вскрикивал так, что у меня сердце замирало. — Все хорошо, — я села рядом, провела рукой по его лбу, убирая влажные волосы. — Ты в безопасности. Ты дома. Он дернулся, и я поняла, что он не слышит меня. Тогда я начала гладить его по голове — медленно, ритмично, как мама когда-то успокаивала меня. — Тише, — шептала я. — Тише, Римус. Все будет хорошо. Я здесь. Он постепенно успокаивался, его дыхание выравнивалось, мышцы расслаблялись. Но я продолжала сидеть, гладить его волосы и говорить, говорить, говорить. — Прости меня, — слезы навернулись на глаза. — Я так виновата перед тобой. Я знала. Я знала о тебе с самого начала. Прочитала в книгах, поняла по твоему расписанию, по тому, как ты выглядишь после каждого полнолуния. И я ничего не сделала. Я увлеклась своей учебой, своими исследованиями, и забыла о том, что ты страдаешь. Слезы потекли по щекам, но я не вытирала их. — Я обещаю тебе, — шептала я, наклоняясь ближе. — Я сделаю это зелье. Я найду способ помочь тебе. Ты больше никогда не будешь один в эти ночи. Я клянусь. Ты не будешь страдать. Я сделаю все, что в моих силах. И больше я никогда не позволю себе забыть о тех, кто нуждается в помощи. Я плакала, и слезы капали на одеяло, оставляя темные пятна. — Ты не один, Римус. У тебя есть Джеймс, Сириус, Питер. У тебя есть Лили. У тебя есть я, и мы не оставим тебя. Никогда. Я не знаю, слышал ли он меня. Но он перестал метаться, его лицо разгладилось, и впервые за эту ночь он выглядел спокойным. Я сидела рядом, гладя его по голове, и в голове уже крутились формулы, ингредиенты, способы усовершенствования зелья. Я вспоминала все, что читала о ликантропии. Я прокручивала в уме каждый учебник, каждую статью, каждое упоминание в запретной секции. Я сделаю это, — пообещала я себе. — Я сделаю это для него. Чего бы это ни стоило. Когда я встала, чтобы вернуться на свою койку, мир перевернулся. Ноги подкосились, в глазах потемнело, и я почувствовала, что падаю. Но вместо холодного пола меня подхватили чьи-то руки — сильные, надежные. — Лира! Голос Джеймса был встревоженным, близким. — Ты вся горишь, — он прижал ладонь к моему лбу, и я услышала, как он выругался сквозь зубы. — Зачем ты встала? Тебе нельзя! — Я должна была... — начала я, но он перебил: — Ты сделала все, что могла. А теперь позволь мне позаботиться о тебе. Он поднял меня на руки — легко, будто я ничего не весила, — и отнес на мою койку. Уложил, поправил одеяло, подоткнул края. Его руки двигались быстро, но нежно, словно он боялся причинить боль. — Лежи, — приказал он, отходя к шкафчику мадам Помфри. — Я найду что-нибудь от температуры. Я смотрела, как он перебирает склянки, и в полумраке больничного крыла его силуэт казался почти нереальным. Он нашел жаропонижающее, проверил этикетку, открыл флакон. — Пей, — он сел на край кровати, поддерживая меня за плечи, чтобы я могла сделать глоток. Зелье было горьким, но я выпила все, не морщась. — Все, — он уложил меня обратно, поправил одеяло. — Теперь спи. — А Римус? — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Я присмотрю за ним, — голос Джеймса был мягким, почти нежным. — Обещаю. Я хотела сказать что-то еще, но зелье делало свое дело, и сознание уплывало. Последнее, что я помнила, — его рука, осторожно убирающая волосы с моего лица. Джеймс не спал всю ночь. Он сидел на стуле между двумя кроватями, смотрел то на Римуса, то на Лиру, и чувствовал, как внутри него что-то меняется, перестраивается, становится другим. Он пришел в больничное крыло под Мантией-невидимкой, когда Сириус позвал его. Он знал, что Римусу нужна помощь, знал, что мадам Помфри спит, и хотел убедиться, что друг в безопасности. Но он не ожидал увидеть ее. Лира, бледная, с лихорадочным блеском в глазах, встала с кровати, хотя сама едва держалась на ногах. Она обрабатывала раны Римуса с такой нежностью, будто он был ее братом. Она нашла нужные лекарства, она трансфигурировала его одежду, она сидела рядом и успокаивала его, когда ему снились кошмары. А потом она плакала. Джеймс стоял в углу, закутанный в мантию, и смотрел, как она гладит Римуса по голове, как шепчет слова утешения, как просит прощения за то, в чем не была виновата. И в горле у него стоял ком. Он знал, что Лира умная. Он знал, что она талантливая. Но в эту ночь он увидел то, что было важнее любых знаний и умений. Она была доброй. Настоящей. Бескорыстной. Она рисковала своим здоровьем, чтобы помочь другу. Она плакала от того, что не могла сделать больше. Она обещала найти способ облегчить страдания Римуса, и Джеймс знал — она сдержит слово. Когда она упала, его сердце пропустило удар. Он выскочил из-под мантии, даже не думая о том, что его могут увидеть. Подхватил ее, чувствуя, как ее тело горит, как она легка и хрупка в его руках. Уложил в кровать, нашел зелье, напоил ее. А потом сидел и смотрел, как она спит. Лили, — подумал он. — Все это время я думал, что люблю Лили. Она была прекрасна — рыжая, зеленоглазая, яркая, как пламя. Он восхищался ее силой, ее независимостью, ее умом. Ему нравилось, когда она злилась, когда отмахивалась от его ухаживаний, когда краснела от его комплиментов. Но это было не то. То, что он чувствовал к Лили, было ярким, но поверхностным, как искры от фейерверка. Они вспыхивали, радовали глаз, но быстро гасли. А то, что он чувствовал к Лире... Джеймс посмотрел на нее. Она спала, ее серебряные волосы разметались по подушке, лицо было бледным, но спокойным. Рука, в которой она сжимала кулон — тот самый ключ с синим сапфиром, который никогда не снимала, — лежала поверх одеяла. Она была как звезда. Как комета, несущаяся на огромной скорости. Чтобы догнать ее, нужно было постоянно двигаться вперед, расти, становиться лучше. Она не терпела слабости, но при этом была самой заботливой, самой нежной из всех, кого он знал. Я люблю ее, — мысль пришла неожиданно, но, осознав ее, Джеймс понял, что знал это всегда. С первого взгляда, с первого разговора, с первой улыбки, которую она ему подарила. — Я люблю ее. Всю. Без остатка. Он вспомнил, как она встала между ним и Снейпом в первый год. Как она смотрела на Эйвери в библиотеке — без страха, без ненависти, с полным пониманием своего превосходства. Как она смеялась над его шутками, как спорила с ним о трансфигурации, как читала в библиотеке, забывая о времени. Он вспомнил, как она улыбнулась ему на Рождественском балу. Как сказала: «В следующий раз, Поттер. Если заслужишь». Он хотел заслужить. Хотел быть достойным ее. Лили великолепна, — думал он, глядя на спящую Лиру. — Она красива, добра, умна. Я мог бы провести с ней жизнь и, наверное, быть счастливым. Но Лира... Лира — это все. Это вызов, который я хочу принять. Это цель, к которой я хочу стремиться. Рядом с ней я хочу быть лучше, сильнее, умнее. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так, как смотрела сегодня на Римуса — с заботой, с нежностью, с обещанием быть рядом. Я хочу быть тем, кто заботится о ней. Тем, кто держит ее, когда она падает. Тем, кто любит ее — всегда, всю жизнь. Он протянул руку и осторожно коснулся ее волос. Мягкие, прохладные, они скользили между пальцами, как шелк. — Я сделаю все, — прошептал он, зная, что она не слышит. — Я стану тем, кто тебе нужен. Я докажу, что достоин тебя. И однажды... однажды ты будешь моей. В его груди разливалось тепло, которое не было похоже ни на что, что он чувствовал раньше. Это было не просто восхищение или влюбленность. Это было нечто большее — глубинное, неизменное, вечное. Он знал теперь точно. Лира Фрей станет его спутницей. На всю жизнь. И он ни за что не позволит этому шансу ускользнуть. Когда утром мадам Помфри обнаружила в больничном крыле троих пациентов (Римуса, Лиру и Джеймса, уснувшего на стуле между ними), она подняла такой шум, что разбудила половину замка. — Безобразие! — гремела она, разгоняя провинившихся по койкам. — Чтобы я еще раз узнала, что вы нарушаете режим! Никакой самодеятельности! Немедленно лечь! Джеймс, которого она выставила за дверь, только улыбался. Он посмотрел на Лиру через стекло — она проснулась от шума и сонно моргала, пытаясь понять, где находится. Их взгляды встретились. — Спасибо, — одними губами сказал он. Она не поняла, что он имел в виду. Но улыбнулась — той самой тихой, про себя улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание. Все будет, — подумал он, идя вниз по лестнице. — Я подожду. Я буду рядом. И однажды... Он оглянулся на дверь больничного крыла. Однажды она узнает.