Проклятая кровь

В деревне давно погасли огни, когда дождь наконец стих. Сырость осела на крышах и деревянных ставнях. Стражники, вернувшиеся с озера ни с чем, закрывались в своих жилищах так быстро, будто это гнались за ними. Никто не сказал вслух, что видел там лишь гладкую воду. Никто не осмелился повторить её смех, который ещё эхом стоял в ушах. Ближе к полуночи ветер сменил направление. Он приходил со стороны леса. Двери начали тихо постукивать, будто кто-то проверял их на прочность. Собака, обычно громко лающая при любом шуме, внезапно забилась под крыльцо и заскулила. Только дом старосты стоял без света и без сна. Он сидел у окна с затянутым пеплом факелом, который не решился выбросить. Ему казалось, что огарок ещё теплится чужой силой. Он услышал первый звук. Едва уловимый шаг по мокрой земле. Староста резко поднял голову. Шаги были ровные и неторопливые, как у кошки, которая возвращалась домой с охоты. Староста хотел закрыть ставню, но рука дрогнула. Он стал смотреть в ночь, силясь различить хоть что-то. Ведьма шла медленно, одежда её высохла, волосы спадали на плечи волнами. Она остановилась посреди улицы и подняла голову. Староста вдруг понял, что она смотрит прямо на окно его дома, будто знала, что он давно там. Учуяв старика ведьма улыбнулась. Староста отступил, ударившись локтем о стол. В груди стало холодно, как в том лесу, когда они искали её следы. Ночь выдалась холодной для ноября и ветер пробирался в щели домиков промозглым сквозняком, поэтому ставни окон во всей деревни были затворены. Никто не видел как ведьма поднялась в дом старосты и никто не слышал его предсмертный вопль, когда он схватившись за горло упал замертво. Выйдя на улицу ведьма повернула голову, прислушиваясь к лесу. Потом неторопливо подняла руку и коснулась мокрой коры дерева у обочины. Дерево будто тронуло её в ответ, листва дрогнула, хотя ветра не было. Она шла дальше и каждый дом, у которого проходила Эстер, начинал скрипеть старыми балками, словно он отзывался на её присутствие. Когда ведьма дошла до площади, дождь полил пуще прежнего. Капли падали на тот самый недогоревший костёр, который так и не получил огня. Она встала перед ним и провела рукой над мокрыми поленьями. Ветер пронесся мимо неё, развивая светлые локоны и ведьма пошла в его направлении, обратно в лес к озеру. Эстер шла по дороге, которая была уже не дорогой, а скорее двумя колеями, прорезанными через заросшее поле. Под ногами чавкала влажная земля, перемешанная с прошлогодней листвой. Туман, белый и густой, как молоко, стоял над землей, скрывая вершины деревьев и сглаживая все звуки. Мир сузился до нескольких шагов впереди, до мокрой травы, цеплявшейся за подол платья, и до собственного короткого дыхания. Она не помнила, как очнулась на берегу. Одежда липла к телу, волосы были тяжелыми, как веревки. Память была обрывком ситца, истертым по краям, лишь холод, черная вода, заполняющая рот, и чьи-то руки, цепкие, как корни старого дерева, тащившие её наверх. На озере царила мертвая тишина. Эстер подошла к воде и увидела то, что заставило её закричать. Тело старухи плавало у старого моста, лицом вниз. Вода вокруг него была тихой и черной, без единой ряби. Кожа на ее руках и лице сморщилась, стала похожей на пергамент, побывавший в воде. Она была одета в старое, выцветшее ситцевое платье, такое же, какое носили все старухи в деревне. Ничего примечательного. Только на шее, на засохшей коже, виднелась тонкая красная полоса. Как будто кто-то пытался что-то сорвать. Эстер стояла на берегу, глядя на тело. Она рыдала и не чувствовала ничего, кроме холода, который исходил от реки и проникал под кожу, до самых костей. Это была её мать. Все в деревне её знали. Жили они на отшибе, в домике у леса, врачевали, знали травы, помогали рожать. Говорили, что мама Эстер тоже ведьма, но сама Эстер всегда считала это глупостями. Необразованные жители деревни попросту не могли найти объяснение почему та или иная трава помогала при простуде, бессоннице или лихорадке. Никто не знал анатомию и строение человеческого тела и уж тем более как правильно принимать роды, в отличие от Эстер и её мамы. Проще было обвинить их в колдовстве и клеймить ведьмами, чем разбираться в старинных рукописях и свитках других ученых умов. Сейчас же стоя у тела своей матери, она пропиталась ненавистью ко всему миру и всем людям за их глупость и бесчеловечность. Когда она хотела утонуть, её мама спасла её в самый последний момент ценной своей собственной жизни, стражники это увидели и мать была убита теми же людьми, которым она помогала всю свою жизнь. — Мне её очень жаль, — сказала маленькая Элизабет, внимательно слушая старую легенду от бабушки. Она уже давно знала её наизусть, но обожала слушать её из уст Деборы Леман. — Это же всего лишь сказка, Лилли, — ответила бабушка. — Ну и что? Зачем кому-то выдумывать такую большую историю и потом рассказывать её из поколения в поколение? — Это для того чтобы мы не забывали о наших предках и всегда хранили воспоминания о них. Наш род очень длинный и мы должны чтить каждого, кто носил нашу фамилию. — Я храню! Вот, у меня даже есть медальон с портретом, который я нашла в нашем старом поместье, когда играла в прятки, — Лилли потянула за цепочку и показала бабушке то, что носила на шее не снимая. — О, Лилли, это «Waldfrau». Самое первое поколение в нашем роду, жаль, что портрет почти стёрся, это была женщина волшебной красоты. Кто-то считал, что она была феей, а кто-то что она сама богиня леса. — Это тоже всего лишь сказка? — грустно поинтересовалась Элизабет, пряча медальон обратно под платье. — Нет, «Waldfrau» существовала на самом деле, а вот легенда об Эстер появилась благодаря книгам наших предков. У нас много выдающихся писателей и талантливых умов в семейном древе, — Дебора погладила внучку по волосам и продолжила историю. Эстер стала мстить и месть её была страшной. Теперь она насылала на жителей порчу и проклятия, на тех, кто боялся её матери и тешил себя слухами о ведьмах. Она стала той, кем её называли. Эстер выкрикивала проклятия на имена: Матиас, Йохан, Петра, Анна и Лиз, и их жизнь разрушалась на глазах, болезни и неудачи преследовали их на каждом шагу, не давая покоя ни днем, ни ночью. Матиас, лучший плотник в деревне, начал терять руки. Сначала это был легкий тремор, который он списывал на усталость. Но дрожь становилась сильнее, превращая каждое движение в пытку. Топор выскользал из пальцев, пила оставляла рваные следы на дереве. Заказчики отворачивались от него. Жена смотрела с жалостью и страхом. Он стал нищим, неспособным удержать даже ложку в руке. Каждый вечер он сидел у окна, глядя на свои пальцы, которые жили своей жизнью, и шептал «Почему?» Йохан, чей скот всегда отличался здоровьем и приплодом, проснулся однажды утром от мычания. Оно было не таким, как обычно. Оно было протяжным, полным боли. Он выбежал в хлев и застыл. Его лучшая корова лежала на боку, а из ее ноздрей шла кровь. За день он потерял половину стада. Ветеринар, приехавший из города, только развел руками. Странная болезнь, которую он никогда не видел. Йохан, всегда ухмылявшийся над рассказами о колдовстве, теперь сам ходил по деревне с потухшим взглядом, ища того, у кого можно было бы вымолить прощение. Петра, чья красота была предметом зависти и восхищения, посмотрела в зеркало и вскрикнула. По её щеке, от виска до подбородка, тянулась тонкая, как волос, красная полоса. Как будто кто-то провел по ней острым ногтем. След не болел, не исчезал. Лекари были бессильны. Красота, её главное достояние, была испорчена. Запершись в своей комнате, она отказывалась выходить, рыдая в подушку. Слух о её «проклятой» метке разнесся по деревне быстрее, чем лесной пожар. Анна и Лиз, две сестры, всегда неразлучные, начали друг друга ненавидеть. Сначала это были мелкие придирки, уколы, которые можно было списать на плохое настроение. Потом ненависть расцвела ядовитым цветком. Они не могли находиться в одной комнате, не вступив в яростный спор, который переходил в драку. Их мужья разводили руками. Детей пугали крики теток. Ненависть была иррациональной, всепоглощающей, как болезнь, которую ничем не вылечить, пока однажды они не зарубили друг друга топорами. Эстер наблюдала за этим из окна своего дома. Она не чувствовала удовлетворения. Только пустоту. Ту же пустоту, которую она чувствовала, глядя на тело матери в реке. Месть не приносила облегчения. Она просто расширяла холодное, мертвое пространство внутри нее. В эту же ночь Эстер сожгла всю деревню дотла. Это произошло когда ветер дул с леса, раздувая пламя. Она не использовала магию. Только смолу, масло, тряпки и огниво. Огонь был её помощником, её оружием и местью, которую она подала горячей. Он заглатывал дома, сараи, стога сена, превращая их в раскаленный добела скелет. Дерево трещало и взрывалось искрами, соломенные крыши вспыхивали, как бумага. Черный дым поднимался к звездам, пахнущий горящей древесиной и чем-то еще. Чем-то горьким, как пепел. Люди высыпали из домов, крича, пытаясь спасти имущество и семьи. Но огонь был быстрее. Он танцевал, озорной и безжалостный, играл тенями на их искаженных страхом лицах. Эстер стояла на холме, глядя на это. Её волосы трепал ветер, смешанный с пеплом. Она видела, как огонь добрался до дома Матиаса, до хлева Йохана, до дома, где рыдала Петра. «Зловещая Эстер», именно так её прозвали за жестокость. Покинув деревню и скитаясь по бескрайним просторам мира, Эстер основала своё королевство. Она захватывала деревни и сёла, испепелила все города до единого, её имя шептали с ужасом. Она стала легендой, сказкой, которой пугали непослушных детей. Её армия росла, её сила не знала границ. Она была королевой Пепла и Пустоты, и её империя простиралась от гор до моря, залитая светом угасающих звезд. Но на вершине своего могущества, сидя на троне из обугленных костей, она всё так же чувствовала холодок реки на своей коже. И знала, что до сих пор тонет. Гнев прошел, оставив после себя лишь выжженную землю. Месть осталась позади, превратившись в прах, который ветер развеивал по ее пустому королевству. Осталась только привычка разрушать, потому что создавать она разучилась. — Ты не утонула тогда. Эстер вздрогнула. Мысль-голос коснулась чего-то, что она долго хранила под замком. Перед ней возник образ руки, тянущейся из черной воды. Крепкой, корявой, с длинными пальцами, обвитыми тиной. Это была рука ее матери. — Я отдала свою жизнь за твою чтобы ты жила, — казалось, голос раздавался по всему замку. — Жить? — мысль Эстер была язвительной, как лед, — В чем? В страхе? В презрении? В этом мире, который убивает тех, кто не похож на других? Ты научила меня ненавидеть своею смертью. — Я научила тебя любить. Просто ты не захотела этому учиться. С этих слов тьма в зале трона стала плотнее. Фигура начала проступать из неё, сначала как темное пятно, потом обретая очертания. Старая женщина с лицом, испещренным морщинами, как кора старого дуба. Эстер видела свою мать, она видела утопленное тело и не могла понять почему. Женщина была одета в старое платье, такое же, как в тот день, когда ее топили в озере. Но она не была мокрой. Она светилась изнутри тусклым, холодным светом, как луна сквозь туман. Её глаза, в которых жила вся мудрость леса и рек, смотрели на Эстер с безграничной грустью. — Моя смерть это не урок ненависти, дитя мое. Это последняя попытка сохранить жизнь. Твою жизнь. Эстер впервые за долгие годы почувствовала что-то. Не пустоту и даже не гнев, а боль, острую, как осколок стекла в сердце. Она посмотрела на свои руки. Пальцы были длинными и белыми, усыпанными пеплом, который падал в зале без остановки. Руки, которые повелевали огнем. Руки, которые уничтожили мир. — Что я должна делать? — прошептала она вслух, и звук ее собственного голоса показался ей чужим. — То, что я не успела. Прекратить это, — Фигура матери подняла руку и указала на Эстер. Но палец был направлен не на неё, а куда-то сквозь. За её спиной, в самой глубине тронного зала, из мрака проступило что-то еще. Маленький, едва заметный огонек. Он не был похож на разрушительное пламя, которое принесла она. Он был тихим, теплым, как свет единственной свечи в темноте. Огонек пульсировал в такт неслышному сердцу. Он был живой. — Это то, что осталось от твоей души, Эстер. Последняя искра. Ее не уничтожил ни огонь, ни тьма, ни твоя ненависть. — Голос матери стал тише, истаивая, как утренний туман, — Всё, что ты построила это иллюзия. Карточный домик из пепла и страха. Настоящая здесь только эта маленькая искра, — Тень матери начала растворяться в темноте, а её голос превратился в шелест листвы, в плеск воды о камни, — Найди ее. Или она сгорит последней. И тьма поглотила её. Эстер осталась одна на своем троне. Впервые за долгие годы она не чувствовала себя владычицей. Она чувствовала себя маленькой девочкой, стоящей на берегу реки и смотрящей на мертвое тело своей матери. И впереди, в бесконечной тьме, мигал одинокий огонек. Ее последняя надежда. И её последний суд. Безжалостная Королева запрыгнула на коня и галопом направилась в деревню откуда была родом. Ноги сжимали потрескавшийся бок коня, привыкшего к походам и битвам. Конь мчался по выжженной земле, где не росло ничего, кроме пепла и воспоминаний. Ветер хлестал по лицу, но Эстер не чувствовала его. Она чувствовала только биение того единственного огонька, который стал её путеводной звездой. Деревня встретила её мертвой тишиной заброшенного кладбища. Дома были пустыми, с выбитыми окнами, похожими на слепые глаза. Трава пробивалась сквозь щели в деревянных плитах, которыми были вымощены улицы. Мир, который она когда-то знала, превратился в призрак. Королева Пепла и Пустоты вернулась домой, и дом встретил её пеплом. Она спешилась у речки, у того самого моста, где нашла тело матери. Вода всё ещё была черной и непроницаемой. Эстер посмотрела на свои руки, на пальцы, которые повелевали огнем. Они казались ей чужими, как принадлежащие кому-то другому. Она пошла к старому домику у леса, где они жили с мамой. Дверь была открыта. Эстер вошла. Запах сушеных трав, сырой земли и чего-то еще тут же ударил в нос. Чего-то знакомого, как её собственное детство. В центре комнаты стоял стол. На нем, в деревянной чашке, лежала горстка засохших ягод. Рядом лежал пергамент. На бумаге был описан какой-то древний ритуал. Эстер схватила его. Её руки дрожали. Она не верила в ритуалы, она верила в огонь, но теперь огонь ее покинул, оставив лишь холод и пустоту. И этот огонек, который она видела в тронном зале, был единственным, что у нее осталось. Она разожгла костёр в камине, снова сгустилась тьма сгустилась перед ней и снова Эстер увидела свою мать. — Ты нашла меня. — Я пришла спросить, что мне делать. — Ты уже знаешь. — Нет! — крикнула Эстер. — Я не знаю! Я разрушила всё! Я убила! Я сожгла весь мир! И за что?! За твою смерть? За то, что они убили тебя?! — Ты не могла их винить. Они боялись, дитя мое. Страх это великая сила. Он заставляет людей делать ужасные вещи, — Голос матери был спокоен, как безмятежное озеро. Эстер разорвала пергамент и дом вдруг вспыхнул пламенем, сжигая королеву заживо. Огонь не был горячим. Он был холодным, как лунный свет. Он не обжигал, а пронзал насквозь, превращая плоть в дым, а кости в пепел. Эстер чувствовала, как её тело горит, а кожа плавится и кричала истошным воплем. Она смотрела на свои руки, которые превращались в обугленные обрубки и корчилась от боли. Огонь поглотил её, и мир на мгновение погрузился в тишину. Эстер выжила. Но не потому, что она была бессмертной от рождения, а потому что сама отняла у себя право умереть. Месть её была настолько сильна, что стала её проклятьем. Эстер была старше всех записанных хроник, и никто не знал, где она научилась тому, что позже назвали «Проклятьем Леман». Сгорев, но чудом выжив, Эстер восстановила пергамент с ритуалом, который позволил бы увековечить её месть на долгие поколения. Одни говорили, что она выучила его у старых духов, другие что получила знания, которые не предназначались людям. Лишь одно было известно наверняка, Эстер искала силу, которая продолжит жить, когда её тело уже не сможет. Но сила требовала цену. В ночь, когда ритуал был завершён, звёзды над немецкими лесами будто стали тусклее. Когда ритуал закончился, она поняла что больше не может умереть. Её дыхание станет тянуться столько, сколько будет существовать её род. Её душа не уйдёт никогда. Она останется между мирами, не живя, но и не покидая этого места полностью. Но проклятье не остановилось на ней одной. Эстер связала свою силу с кровью, с памятью, с самой фамилией. С той ночи каждый, кто носил фамилию Леман, каждый, в чьих жилах текла хоть капля её рода становился частью проклятья. Они не знали смерти так, как знали её остальные люди. Их жизнь тянулась дольше, чем должна. Их души не находили покоя, будто что-то удерживало их на границе, не позволяя уйти. Но Эстер не оставила проклятье без ключа. В легенде сказано, что потомок Леманов не может погибнуть от собственной руки или руки постороннего. Сколько бы ран ни получил, сколько бы раз ни стоял на краю, сила Эстер удержит его в мире живых, связав с телом, пока та не решит иначе. Лишь кровь, одинаковая с его кровью, лишь родственник, рождённый под той же фамилией, способен оборвать эту нить. Только родной Леман может освободить другого Лемана, и только тогда душа уйдёт туда, куда не могла попасть веками. Поэтому род Леман стал одновременно сильным и страшным. Одним подарено долголетие, другим забвение. Кровь Леманов даёт жизнь. Кровь Леманов её забирает. И лишь через кровь можно обрести покой.