Часть 3

Однажды вечером Чонгук вызвал Джимина в кабинет. Не в гостиную для неформальных бесед, а именно в кабинет — помещение, пахнущее старым деревом, дорогим кожаным переплетом и холодными расчетами. Тэхён в это время полировал перила на втором этаже, но его острый слух уловил сквозь приоткрытую дверь кабинета ровный, лишенный всяких эмоций голос хозяина. — Твои встречи с мистером Ким в квартире на Ильчжи-ро, — произнес Чонгук, и в его тоне не было ни гнева, ни обиды. Была лишь констатация факта. — Твои совместные поездки на Чеджу за мой счет под предлогом посещения больной тети. Переписка, которую ты, надо отдать должное, старался удалять, но забыл о облачных резервных копиях. Последовала гробовая тишина, которую разорвал визгливый, полный паники голос Джимина. Он что-то лепетал об ошибке, о минутной слабости, о том, что его не понимали. — Меня не интересовали твои оправдания, Джимин, — голос Чонгука перебил его, оставаясь ледяным. — Меня интересовала только доказательная база. Она собрана. Твои вещи уже упакованы и ждут у служебного входа. С этого момента ты — никто в моей жизни и в этом доме. Не пытайся связаться со мной. Тэхён не слышал больше ни слова. Он лишь видел, как несколько минут спустя бледный, как полотно, Джимин, прижимая к груди дорогую кожаную сумку, почти бегом проследовал к выходу, не глядя по сторонам. Его изгнание заняло меньше десяти минут. Оно было тихим, циничным и окончательным. Тэхён продолжил полировать перила. Для него ничего не изменилось. Через несколько дней, отправившись за продуктами, его взгляд упал на прилавок с фруктами. Среди привычных яблок и груз лежала маленькая корзинка с земляникой. Ягоды были мелкими, алыми, не такими, как крупная тепличная клубника. Они пахли летом и детством. Тэхён замер. Это была слабость. Ненужная, нерациональная, дорогая. Он никогда не позволял себе такого. Но в этот раз его рука сама потянулась к кошельку. Он купил одну корзинку, чувствуя странную смесь вины и предвкушения. Вернувшись в особняк, он спрятал свою драгоценную добычу в самый дальний угол холодильника, за банку с солеными огурцами, словно совершал преступление. Весь день он предвкушал момент, когда закончит работу и сможет, уединившись на своей крохотной кухне в служебном флигеле, насладиться каждой ягодкой. Но когда он вечером открыл холодильник, корзинка была пуста. На дне лежал лишь одинокий зеленый хвостик. Тэхён замер, глядя на пустоту. Он не сказал ни слова. Не подал вида. Он просто закрыл дверцу и пошел спать. Но на следующее утро все заметили перемену. Он работал так же безупречно, так же эффективно. Но в его движениях не было привычной энергии. Он был похож на идеально отлаженный механизм, в котором вдруг села батарейка. Он не смотрел в глаза, его «доброе утро» прозвучало тише обычного. Эта странная, едва уловимая апатия длилась неделю. Никто не мог понять причину. Спрашивали — он отмалчивался или отделывался формальным «все в порядке». Пока однажды миссис Ким, та самая экономка, которую все звали бабушкой Дороти, не застала его в кладовой, где он с каменным лицом перебирал мешки с мукой. — Дитя мое, — мягко сказала она, положив свою морщинистую руку на его плечо. — Что-то случилось? Ты ходишь, будто у тебя весь свет украли. Тэхён, обычно такой сдержанный, под ее материнским взглядом дрогнул. Он никогда не говорил о своих желаниях, о своих маленьких слабостях. Но Дороти была ему как бабушка. — Это глупость, — пробормотал он, глядя в пол. — Самое глупое часто болит сильнее всего, — мудро заметила старушка. И он, сгорая от стыда, выдавил из себя: — Я… купил землянику. И ее кто-то съел. Он не видел, как в этот момент за высокой стеллажью с провизией замерла тень. Чонгук зашел в кладовую за редким сортом чая и, услышав голоса, не стал мешать. И стал невольным свидетелем этой исповеди. Бабушка Дороти рассмеялась своим добрым, раскатистым смехом. — Да вот же беда-то какая! Землянику съели! Милый мальчик, да мы тебе целую гору купим! Тэхён с ужасом покачал головой. — Нет, пожалуйста, не надо. Это… это было бы неправильно. Но он не мог объяснить, почему. Почему эта маленькая, личная тайна, этот кусочек его детства, казались ему чем-то настолько интимным, что разглашать это — все равно что обнажать душу. И рассказывать о таких вещах, по его наивному разумению, можно было только самым близким. Бабушке Дороти. Или… тому, кого любишь. На следующее утро, когда Тэхён зашел на кухню, он остолбенел. Весь огромный центральный стол был заставлен деревянными ящиками. В них, на мягкой стружке, лежали сотни, тысячи алых, ароматных ягод земляники. Они заполняли воздух своим густым, сладким запахом. Рядом, опираясь о столешницу, стоял Чонгук. Он смотрел на Тэхёна с легкой, почти невидимой улыбкой. — Кажется, у нас в доме завелся поклонник земляники, — произнес он мягко. — Дороти намекнула. Решил, что одной корзинкой тут не отделаешься. Тэхён стоял, не в силах пошевелиться. Его лицо, обычно бледное и невозмутимое, залила такая яркая краска, что он мог бы посоперничать с самой спелой ягодой. Но это был не румянец смущения от похвалы. Это был жгучий, всепоглощающий стыд и смятение. Его тайна, его маленькая, глупая, интимная слабость — была известна хозяину. Тому, чье мнение для него… чье мнение было важно. — Сэр, я… это слишком… — он не мог подобрать слов. Его мир, выстроенный на строгом разделении «слуга-господин», дал трещину. — Ничего не слишком для того, кто делает этот дом лучше, — Чонгук отломил веточку с несколькими ягодами и протянул ее Тэхёну. Его пальцы едва коснулись ладони слуги, и Тэхён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Наслаждайся. Ты заслужил. Чонгук развернулся и вышел, оставив Тэхёна одного в центре земляничного рая. Тот медленно поднес ягоду ко рту. Она была сладкой, пахшей солнцем и чем-то еще… чем-то новым, тревожным и пугающе желанным. Он понимал, что отныне ничего не будет прежним. Холодный гранит его сердца дал первую, едва заметную трещину, и сквозь нее пробивался странный, теплый и совсем не служебный свет.