Непростительная ошибка.

Северус склонился над котлом, привычно нарезая следующий ингредиент. Движения были доведены до автоматизма: рука сама отсчитывала доли, нож ложился под нужным углом, порошок соскальзывал в кипящее зелье — а мысли текли совсем в сторону. Двадцать лет его жизнь принадлежала другим. Дамблдор, Тёмный Лорд, снова Дамблдор. Шпион, пешка, инструмент — кто угодно, только не человек. Он сам запер свои чувства на засов и выбросил ключ. Некогда было разбираться с обидами, некогда было даже оплакать Лили. Тогда казалось — любовь. Сейчас скорее похоже на зависимость от единственного близкого существа, которое он умудрился и предать, и потерять. Теперь же… он никому ничего не должен. Никто не знает, что он жив. Никто не ждёт, не требует, не молится на него и не презирает. Свобода. Горькая и пустая. Каждый день похож на предыдущий. Книга, бутылка, тишина. Скука, от которой ноют кости. И вдруг — Грейнджер. Раздражающая, язвительная, вечно суёт нос куда не просят. Но при этом… разговаривает с ним. Не с бывшим Пожирателем. Не с «героем войны». Не с чудовищем из школьных баек. А просто с человеком. Позволяет себе спорить, огрызаться, отбивать его шпильки своими. И — самое удивительное — это его не злит, а… забавляет. Он не ищет дружбы. Тем более — тепла. Но работа над её идеей интереснее, чем пить в одиночку. К тому же девчонка умна. Варит аккуратно. Слушает. Иногда спорит. И всё это делает её куда более достойным собеседником, чем пустая бутылка виски. Северус машинально провёл черпаком по краю котла, отложил нож на досточку — и позволил себе на миг задуматься, что будет, когда действие Обета закончится. Исчезнет ли она? Вернётся к своим? Оставит ли его снова один на один с бутылкой и тишиной? Мысль увела глубже, чем он позволял себе за последние годы — и этого оказалось достаточно. Непростительная ошибка. Поверхность зелья во вспыхнувшем котле вздрогнула, вздулась, побежала крупными пузырями. Гермиона заметила неладное первой. — Снейп! Он уловил странный треск, но среагировать уже не успел: Гермиона резко метнулась к нему и толкнула в сторону от котла. Северус тяжело рухнул на пол — и тут же заметил, как она падает рядом. На долю мгновения их взгляды встретились: растерянность и непонимание в его глазах — и странное, почти обречённое спокойствие в её. Вспышка. Гул. Запах палёного. Тело Гермионы обмякло — и она потеряла сознание. Северус с трудом поднялся на ноги. Гул в ушах ещё не стих, но он уже видел главное — Грейнджер лежала на полу, не шевелясь. На её спине расползались страшные ожоги, ткань футболки прилипла к коже, почернев, местами ещё дымясь. Только не это. Только не ещё одна женщина, умирающая у меня на руках. Он стиснул зубы так сильно, что скулы заныли. Поднять её руками было невозможно — любое прикосновение усилило бы боль. Палочка дрогнула в его пальцах, и тело Гермионы медленно поднялось в воздух. Он направил её в свою спальню: там стояла широкая, удобная кровать — единственное место, куда её можно было уложить так, чтобы не причинить большего вреда. В её тесной бывшей детской это было бы невозможно. Да и сама мысль о той комнате вызывала у него отвращение. Он осторожно опустил её на живот, одним движением палочки разрезал обгоревшую ткань и снял её, открывая обожжённую спину. Кожа пульсировала огнём, ожог был глубоким — промедление грозило бедой. Северус поднял палочку: — Expecto Patronum. Серебристое сияние вырвалось наружу, разлилось по комнате — но привычная Лань не появилась. Из света медленно вынырнул филин — огромный, тяжелокрылый, почти бесшумный, с неподвижными глазами, смотрящими прямо в него. Птица взмахнула крыльями, и воздух дрогнул, будто предупреждая. Северус оцепенел. На долю секунды мир вокруг словно провалился внутрь: привычная тень прошлого растворилась, уступив место чему-то новому. Лили ушла окончательно. Сердце ударило глухо, будто мимо. В груди расползлось странное, неживое ощущение пустоты. Он моргнул — и серебристая птица уже таяла в воздухе, словно её никогда не было. Северус попытался повторить заклинание, но палочка лишь выдала несколько искр, тусклых, как измученное дыхание.Вызывать целителей из Мунго было невозможно. Снейп несколько секунд стоял неподвижно, сжимая палочку так, что побелели костяшки. Хватит. Не сейчас. Не время. Он буквально силой вырвал себя из оцепенения и заставил тело двигаться: вниз по лестнице, в лабораторию, к нужным мазям и флаконам. Каждое действие — отточенное, чёткое, почти механическое. Он сам загнал себя обратно в привычный холод. Вернувшись наверх, он мазал её спину тонкими, осторожными движениями, и, закончив очередной слой, на миг задержал взгляд на лице. В полумраке оно казалось ещё моложе, почти детским — и только усталость, притаившаяся в чертах, ломала иллюзию. Девчонка… у тебя вообще было нормальное детство? Вечно впереди всех, вечно рвёшься спасать мир, несёшь на себе то, что взрослые мужики не вытянули бы. Огрызаться умеешь, спорить умеешь, умна — до невозможности. Но сейчас — беспомощная, хрупкая, обожжённая. И это, чёрт возьми, бьет куда сильнее, чем яды и заклятия. Поттер и Уизли… понимали ли они вообще, кто у них под носом ходил? Вся их «храбрость» держалась в основном на том, что эта девочка вовремя открывала нужную книгу, вспоминала правильное заклинание или просто тащила их за шкирку прочь от гибели. Исход войны был бы совершенно иным, если бы не эта ведьма — её мозг, её упрямство, её способность шагать вперёд, когда остальные уже дрожат. Он аккуратно провёл мазью по обожжённой коже, стараясь не причинить лишней боли. Она всё ещё была без сознания, и это, странным образом, раздражало — будто её молчание делало дом слишком тихим и слишком уязвимым. Мысли текли рвано, упрямо норовя свернуть не туда, и он с усилием возвращал себе холодный фокус работы. Она проснулась от острой боли — короткий стон сорвался прежде, чем она успела его подавить. В тот же миг что-то шевельнулось рядом. — Ты очнулась, — голос Снейпа был низким, глухим, но в нём дрогнула едва уловимая нота — то ли напряжение, то ли облегчение. Он сидел в кресле у её постели, локти опёрты на колени, пальцы сцеплены. Вид у него был такой, будто он не сомкнул глаз всю ночь. Гермиона с трудом перевела взгляд, наткнулась на его лицо. Холодное, сосредоточенное — и всё же в глубине глаз мелькнула теплая искра, прежде чем снова спряталась под привычным сарказмом. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он резко, почти сухо, но слишком быстро, будто слова вырвались сами. Гермиона распахнула глаза. Боль прожгла спину, но она лишь стиснула зубы. Ни всхлипа, ни крика — только тяжёлый, рваный выдох. — Терпимо, — хрипло сказала она, пытаясь изобразить слабую усмешку. — По сравнению с Круциатусом… куда легче. Он едва заметно дёрнулся, будто это слово ударило чем-то острым. Но она не дала ему ни секунды, чтобы закрыться. — Насколько всё серьёзно? — выдохнула она почти беззвучно. Она боялась ответа больше, чем самой боли. Северус задержал на ней взгляд. Казалось, он подбирает формулировку, но в итоге произнёс глухо: — Процесс будет долгим. Затем выдохнул сквозь зубы, будто с усилием, и после короткой паузы спросил: — Грейнджер… зачем ты это сделала? Она опустила глаза. Сама не знаю. Просто сработала реакция. Даже подумать не успела. Но сказать такое было нельзя: он тут же припомнил бы ей всю гриффиндорскую безрассудность. Гермиона заставила себя чуть приподнять уголки губ, будто хотела показать, что всё в порядке, но улыбка вышла кривой — больной спазм сразу исказил лицо. — Потому что для общества вы гораздо полезнее меня, — произнесла она ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Северус молчал дольше, чем она ожидала. В его взгляде не было ни сарказма, ни холодной насмешки — только тёмная тяжесть. — Глупость, — сказал он наконец резко, но без привычной издёвки. — Абсолютная, безрассудная глупость. Он замолчал, словно отрезав тему. Но в этой резкости слышалось не презрение, а тревога, прорвавшаяся сквозь его вечную броню. Гермиона попыталась откинуться, но боль тут же полоснула по спине. Она сжала зубы, стараясь не выдать ни звука. Северус, казалось, всё равно всё понял: молча подал склянку с обезболивающим. — Выпей. Горькое зелье обожгло язык, но принесло хоть немного облегчения. Он снова склонился над ней, осторожно распределяя мазь по коже, и она почувствовала, как веки предательски тяжелеют. Держись, Грейнджер… только не усни при нём… Но тело, измученное болью и напряжением, решило иначе. Последнее, что она уловила — приглушённый вздох Северуса, будто вырвавшийся вопреки его воле. А потом пришла темнота. Сознание всплывало и тут же проваливалось снова. Иногда она чувствовала, как прохладная мазь ложится на кожу тонким слоем; иногда — как кто-то осторожно касается её плеча, проверяя дыхание. Один раз к губам поднесли склянку: горькая жидкость коснулась языка, и она автоматически сделала глоток. Слова не сложились — только тихий, рваный выдох, и она снова погружалась в беспамятство.