Побочный эффект

В следующий раз Гермиона пришла в себя уже утром — от слабого спазма в спине. Непривычная тяжесть в теле напомнила о случившемся — о взрыве, об ожогах. Она медленно приоткрыла глаза. В кресле, чуть склонив голову на грудь, спал Снейп. Судя по всему, он провёл здесь всю ночь. Она хотела было усмехнуться нелепости картины — профессор Снейп, ночующий у её постели, — но вместо этого внутри кольнуло что-то другое. Она лежала полуголая, на животе, с разрезанной и сорванной с неё одеждой. Всё правильно: он врачевал её раны, заботился как целитель, но мысль всё равно жгла. Она не перед Джинни, не перед Молли. Перед ним. Перед мужчиной. Её бывшим профессором. Гермиона стиснула зубы, стараясь прогнать ненужное смущение. Он ведь видел только обожжённую спину — ничего больше. Но от этого осознания легче не становилось. Она осторожно вдохнула, и боль тут же напомнила о себе. Слабый стон всё-таки сорвался. Снейп дёрнулся, открыл глаза и резко выпрямился. — Ты проснулась, — голос у него был хриплый, утренний. Он поднялся, потянулся за склянкой. — Выпей. Он поднёс к её губам зелье. Она сделала несколько глотков, криво поморщилась — но облегчение пришло почти сразу. Пока она приходила в себя, он нанёс свежий слой мази на ожог. Затем поставил рядом небольшую тарелку с лёгким, тёплым бульоном и коротко сказал: — Надо поесть. Иначе организму не хватит сил регенерировать ткани. Он кормил её молча, маленькими порциями, не позволяя ей самой тянуться за ложкой — любое движение отзывалось болью. В какой-то момент его взгляд скользнул по её лицу. Она заметила это боковым зрением — и притихла. Северус нахмурился, заставляя себя сосредоточиться на тарелке супа, но мысли всё равно упрямо уходили в сторону. За последние годы она изменилась: из угловатого ребёнка выросла красивая девушка, переросшая своих сверстников. Да и война сделала их поколение старше своих лет. Однажды она, конечно, выйдет замуж. За кого-нибудь «достойного». За юнца, которому повезло, что Грейнджер посвятит свою жизнь спасению уже его. Она ведь всю жизнь спасает других — чужие войны, чужие ошибки, чужие глупости. И всё это — на её плечах. Когда бульон закончился, он молча отставил тарелку и задержался рядом, почти не сводя с неё взгляда. В его глазах было что-то непривычное и тревожащее. — Гермиона… — произнёс он негромко. Она вздрогнула: он назвал её по имени. — Я… Она поспешно перебила, не дав ему закончить: — Профессор, вам не нужно себя винить. Это был эксперимент. Такое могло случиться с кем угодно. Он замолчал. Кивнул коротко, резко. Но по глазам она поняла: ее слова его не убедили. Он всё равно считал себя виноватым. Сил размышлять у неё не было — боль тупо пульсировала под кожей, сознание вечными рывками то прояснялось, то снова плыло. Она перевела дыхание и, чтобы сменить тему — и потому что её это действительно волновало, — спросила: — Профессор… это ведь ваша спальня. Почему вы переместили меня сюда? Снейп, проверяя, как впиталась мазь, даже не обернулся: — Здесь для нас двоих удобнее и кровать больше. Гермиона вспыхнула, почувствовав, как в висках стучит кровь. «Для нас двоих»? Серьёзно? Он всё-таки глянул на неё краем глаза, заметил румянец — и сразу понял, как это прозвучало. Чёрные глаза сузились, уголок рта дёрнулся в едкой ухмылке. — Не обольщайтесь, Грейнджер, — сухо сказал он, выдавая привычную долю сарказма. — Даже если вы сейчас занимаете кровать в моей спальне, мы никогда не разделим её вместе. И почти в ту же секунду осознал вторую двусмысленность, чёрт бы её побрал. Он резко, зло, поправился: — Впрочем, в вашей тоже. Гермиона судорожно втянула воздух, уткнулась лицом в подушку и издала невнятный смешок-хрип — то ли от боли, то ли от смущения, то ли от его попыток выкрутиться. Он предпочёл сделать вид, что не заметил. — Повернитесь чуть влево, — коротко сказал он. — Нужно проверить, как впиталась мазь. Пауза затянулась всего на секунду — не неловкая, а скорее осторожная, как будто они оба одновременно решили сделать вид, что прежней двусмысленности не было вовсе. Гермиона первым делом ухватилась за самое безопасное, что у них было. — Давайте перейдём к делу, — сказала она ровнее, чем чувствовала. — Сейчас я вам не помощник. Вам придётся пока работать одному. Снейп скользнул по ней взглядом, будто проверяя, не шутка ли. Потом коротко кивнул. Он не стал напоминать, что она едва шевелится, что разговоры о работе явно преждевременны. Если Грейнджер выбирает прятаться за задачами — пусть будет так. Северус склонился ближе, поправляя компресс на её спине. Волосы Гермионы были откинуты набок, и белая линия шеи открывалась слишком отчётливо. Хрупкие, но упрямо напряжённые плечи; полоска кожи чуть ниже поясницы, где заканчивалась простыня… Он видел всё это, как бы ни старался не задерживать взгляд. Пациентка — напоминал он себе. Только пациентка. Но мужчина внутри упорно шептал другое. Мужчина нахмурился и вернул пальцы к ткани компресса. Контроль. Всегда контроль. — Итак, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал деловым, — давайте разберём, что именно пошло не так. Он принял её тон. Они шаг за шагом прошли процесс варки: последовательность ингредиентов, температуру, время выдержки, их вчерашние решения. Северус терпеливо вёл её по деталям — почти как на занятиях в Хогвартсе, — и она чувствовала, как возвращается знакомое ощущение интеллектуальной дуэли. Слово за слово — и напряжение действительно немного спало. Так прошли два дня. Он приносил ей еду, накладывал мазь, читал выдержки из старых журналов по зельеварению, объяснял тонкости работы с редкими компонентами. Вечерами, при мягком свете свечей, Гермиона ловила себя на мысли, что его голос звучит почти спокойно — без яда, без колкостей. Но слишком много времени вместе порождало вопросы. Иногда — от неё. Чаще — от него. — Где Поттер? Где Уизли? — спросил он однажды, словно между прочим, пока менял компресс. Гермиона вздохнула: — Мы пытались поддерживать отношения, но оказалось, что нас связывала только война. Теперь я им больше не нужна. Он кивнул, не глядя на неё. Но спустя несколько секунд задал новый вопрос: — А родители? — Я наложила на них «Обливиэйт», — тихо сказала она. — Иначе Пожиратели могли бы использовать их против меня. Северус на мгновение задержал руку у неё на плече. Совсем одна… как и я. Но вслух он не сказал ничего. На четвёртый день, когда он вновь осторожно втирал мазь в её спину, Гермиона спросила, не оборачиваясь: — Ну и как? Когда я уже смогу встать и вернуться к работе? — Заживление идёт медленно, — произнёс он привычно сухо. — Кожа слишком пересушена. — Можно попробовать лавандовое масло, — предложила она. — Оно хорошо увлажняет и… действует успокаивающе. Они оба замолчали. Секунда — и почти одновременно, глядя друг другу в глаза, произнесли: — Амортенция. В глазах Гермионы мелькнула искра, слишком живая для измученного лица. Снэйпу показалось, что она готова сорваться с кровати, будто забыв о боли, и бежать в лабораторию. Она даже попыталась приподняться, но тут же скривилась — спина не позволила. Он вскинул бровь, уловив этот порыв. Глупая девчонка. Даже сейчас — на грани безрассудства ради идеи. — Профессор, — хрипловато, но твёрдо произнесла Гермиона, прикусывая губу, — давайте попробуем. Смешайте амортенцию и мазь. Эксперимент… на мне. Снейп медленно выпрямился, словно проверяя, не ослышался. — Вы всерьёз предлагаете проводить испытания на собственном теле? — Северус откинулся назад, губы скривились в знакомой насмешливой линии. — Прекрасная идея, Грейнджер. Вы ведь только слегка обожжены и обессилены, почему бы не добавить ещё пару неизвестных побочных эффектов? Возможные осложнения: усиление боли, повреждение нервных окончаний, токсическая реакция, летальный исход. Всё это — ради того, чтобы удовлетворить ваше извечное стремление к экспериментам. Гермиона, бледная и ослабленная, но с упрямым блеском в глазах, выслушала его молча. Затем чуть приподняла голову с подушки: — Тогда у вас развяжутся руки, — она посмотрела на него усталой усмешкой. — Непреложный обет исчезнет, и вы сможете спокойно вернуться к своей одинокой, но безопасной жизни. А если нет — через пару недель мы просто умрём с вами с голоду. Запасы тают, профессор. Снэйп замолчал. Аргумент был до раздражения точным. — Вы неисправимы, — процедил он наконец. — Хорошо. Но учтите: всё будет по моим правилам. Малейшее отступление — и эксперимент прекращается. — Договорились, — коротко кивнула Гермиона. Он думал о её доверии — о том, как она упала на него в момент взрыва, как её тело перекрыло опасность для него. Вина, неброская, но постоянная, снова подняла голову: он не мог позволить, чтобы её жертва оказалась напрасной. Он дождался, пока Грейнджер уснёт. Сон пришёл быстро — то ли от усталости, то ли под действием обезболивающего, которое он настоял выпить. Убедившись, что её дыхание ровное, Северус поднялся из кресла. Если уж они решили рискнуть, нужно было подготовить всё заранее. Лаборатория по-прежнему пахла гарью. Северус остановился у дверей, оценивая разрушения. Пара точных взмахов палочки — и стекло возвращалось в форму, колбы вновь собирались из осколков, почерневшие полки очищались. Всё, что поддавалось ремонту, становилось на свои места. Нестабильные остатки зелий он изолировал немедленно — рисковать снова он не намерен. Амортенция ждала на своём месте: густая, переливающаяся, будто дышащая изнутри — её аромат, даже сквозь стекло, тянулся тёплой, обманчивой волной. Рядом стояла банка его собственной противоожоговой мази. Лавандовое масло пришлось сварить заново: прозрачное, густое, с сухим терпким ароматом, в котором смешались горечь травы и медовая мягкость. Северус задержался, глядя на ряд готовых флаконов. Грейнджер была готова рискнуть собой сразу, без раздумий. Гриффиндорская дурость — простая, прямолинейная, самоубийственная… Но позволить, чтобы её жизнь стала площадкой для слепого эксперимента, он не мог. Даже если она считает иначе. Даже если он сам не до конца понимает, почему. Он сделал то, что сделал бы любой, кто вынуждает других идти на риск: сперва проверил на себе. Не героический жест и не мазохизм — лишь прагматичная необходимость. Северус поднёс тыльную сторону ладони к язычку свечи и выдержал ровно столько, чтобы ожог получился ощутимым. Боль взорвалась резким уколом, кожа моментально покраснела. Половину ожога он покрыл своей обычной мазью, вторую — новой смесью. Почти сразу жар начал спадать, боль заметно стихла, пузырьки на коже втягивались и исчезали прямо на глазах, а воспалённая поверхность розовела и затягивалась куда быстрее, чем под действием проверенного средства. Северус невольно задержал дыхание. Это было открытие — настоящее, весомое! И в ту же секунду мысли вновь вернулись к ней. Её спина, её сжатые губы, когда она терпела боль, её настойчивое «хуже не станет» — всё это всплыло так ясно, что он поморщился. Проверка на себе не сняла всех сомнений, но дала достаточно данных для следующего шага. Северус аккуратно собрал получившуюся смесь во флакон, нацарапал на стекле лаконичную метку и поспешил наверх. Когда он вошёл в спальню, Гермиона уже не спала. Она лежала на животе, вскинув голову, и смотрела на него с тем самым выражением — нетерпение, упрямство и плохо скрываемая боль. — Я проверил, — сухо сказал он и протянул ей ладонь с небольшим ожогом. На одной половине кожа всё ещё была покрасневшей, на другой — розовела и затягивалась заметно быстрее. — Это не гарантия, Грейнджер. Но результаты… обнадёживающие. Она сглотнула, кивнула — будто горло пересохло. — Готова рискнуть? — уточнил он, вглядываясь в её лицо так внимательно, что стало понятно: он ищет даже не сомнение, а слабость. — Да, — выдохнула Гермиона и крепко сжала зубы, словно сама себе давала клятву не струсить. Северус взял флакон, склонился и нанёс тонкий слой мази на небольшой участок её плеча. — Вижу снижение воспаления, — произнёс он после короткой паузы. — Реакция быстрая. Болезненное покраснение уходит. — Я ощущаю, что жар становится меньше, — отозвалась Гермиона, стараясь не шевелиться. — И боль уже не такая острая. — Реакция стабильна, — констатировал он холодно, хотя глаза задержались на розовевшем участке дольше, чем следовало. — Тогда давайте… всю спину, профессор, — сказала она увереннее, чувствуя облегчение. Северус едва заметно вздохнул — почти так, чтобы она не услышала — и взял флакон крепче. — Как скажете, — процедил он, будто уступая против воли. Он коснулся её кожи ниже плеч и начал распределять мазь ровным движением. — Участок охлаждается. Пузыри стягиваются. Регенерация ускорена. — Боль отступает, — отозвалась Гермиона. — Теперь не жар, а мягкое тепло. Он кивнул — машинально, в привычном рабочем ритме, хотя она не могла этого видеть. С каждым новым мазком он отмечал: покраснение бледнеет, ожог стягивается, кожа под пальцами становится живой, упругой — не мёртвой и обугленной, как вчера. Обработав весь ожог, он закрыл флакон и убрал его в сторону. — Готово. Что чувствуешь? — Намного легче. После обычной мази такого не было. Но… сильно клонит в сон. — Нормально. Лаванда, — он посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило, а затем отстранился, снова став тем самым сухим профессором. — Спите, Грейнджер. Эффект нужно закрепить отдыхом. Гермиона проснулась от ощущения спокойствия, которого давно не знала. Спина ныла меньше, дыхание давалось легче. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь ровным, медитативным скрипом пера. Северус сидел в кресле у кровати. На коленях лежала раскрытая тетрадь, и перо двигалось уверенно, размеренно — будто каждая черта была частью сложной формулы. Время от времени он бросал взгляд на часы, затем снова делал пометку, не отвлекаясь ни на миг. Гермиона несколько минут просто наблюдала. В профиль он казался другим — не тем мрачным профессором, каким она запомнила его в школе, а человеком, погружённым в работу и странно… спокойным. Усталость под глазами, щетина, чуть осунувшееся лицо — и в груди что-то едва заметно защемило от неожиданной трогательности этой картины. Он не отдыхал. Все эти дни — ради меня. Никто прежде, кроме родителей, не заботился о ней так. И сейчас рядом сидел человек, которого она долгие годы считала холодным и равнодушным. Словно почувствовав взгляд, Северус поднял голову. Их глаза встретились, и он лишь вопросительно выгнул бровь. — Думаю, ещё день-два — и всё будет в порядке, — тихо сказала Гермиона. — А вы… чем занимались? — Фиксировал результаты эксперимента, — сухо откликнулся он, чуть коснувшись пера. Она кивнула — и заметила тарелку, прикрытую чарами стазиса. Северус молча придвинул её ближе и поднялся. Когда он кормил её, от неловкости и смущения не осталось и следа — словно это уже стало чем-то естественным. С каждым новым разом, когда Северус наносил мазь, ожоги затягивались быстрее. Ещё вчера кожа казалась обугленной и мёртвой, а теперь розовела, становилась живой. Гермиона с удивлением ловила себя на том, как заживление идёт почти на глазах. Он не комментировал — лишь делал отметки в тетради, будто описывал очередной эксперимент, а не её собственную спину. Поздним вечером он задремал прямо в кресле у её кровати — впервые за всё это время позволив себе закрыть глаза. Гермиона лежала, слушала его ровное дыхание… и только убедившись, что он действительно спит, осторожно приподнялась. Движение оказалось непривычным, но боль больше не полосовала тело прежней остротой. Под рукой лежала его рубашка — широкая, пропитанная запахом зелий и чего-то неуловимо северусовского. Она накинула её на плечи и, едва удерживая равновесие, дошла до окна. Холод стекла встретил её ладонь, и в груди впервые за эти дни кольнуло чувство свободы: она может стоять. Вернувшись к кровати, она увидела, что он всё ещё спит. Но дыхание изменилось — стало прерывистым, неритмичным. Брови сдвинулись, пальцы судорожно сжались на подлокотнике кресла. Снейпу снился кошмар… Гермиона замерла у кровати, глядя на него с тревогой. Он что-то едва слышно прошептал сквозь зубы — и это звучало так, будто ему больно. — Сэр… — осторожно позвала она. Ответа не последовало. Она шагнула ближе, положила ладонь на его плечо. Он вздрогнул, но не проснулся, напротив — лицо его исказила мучительная гримаса. — Профессор, проснитесь! Это всего лишь сон, — уже настойчивее произнесла Гермиона и слегка тряхнула его за руку. Глаза Снейпа распахнулись, и прежде чем он успел осознать, где находится, он резко схватил её, прижав к себе. Его пальцы вцепились в её плечи так, словно он боялся снова потерять кого-то живого. Гермиона затаила дыхание — и в ту же секунду спина отозвалась резким, коротким уколом. Не настоящей болью, а лишь эхом, как будто тело напомнило о себе, но не посмело вмешаться в происходящее. Он не сразу понял, что делает, и лишь через несколько мгновений, постепенно приходя в себя, разжал руки. Тишина в комнате повисла густо и неловко, будто всё то доверие, что они выстраивали последние дни, треснуло от этого внезапного жеста. — Простите… — глухо выдохнул он и, всё ещё избегая её взгляда, добавил: — Надеюсь, я не сделал вам больно. — Нет, всё хорошо, — тихо ответила она, и после паузы добавила: — Ничего не болит. Думаю, я уже могу вернуться в свою комнату. Взгляд его стал снова острым, как лезвие. — На будущее, Грейнджер, — процедил Северус хрипло, словно возвращая себе контроль, — не трясите спящих шпионов. Даже если они — бывшие. Результат может быть… непредсказуемым. Снейп отвёл взгляд, будто этот едкий фокус спас его от того, что только что вырвалось наружу. Она выпрямилась, удерживая на плечах его рубашку, и, не ответив на его выпад, направилась к двери. Это было её способом сохранить равновесие — и дать ему время снова спрятаться за своими щитами.