Глава 4

戦国時代

      Саске никогда никого не целовал. Он никогда не испытывал такого желания и даже не думал, что когда-нибудь ему придется это испытать. И все же, движимым непонятным ему самому инстинктом, он раз за разом, решительно прижимается своими губами к губам Сакуры.       Он уже сбился со счета.       Его рука сжимает её затылок, пальцы зарываются в волосы — они на удивление мягче, чем он предполагал. Вторая рука обхватывает её талию, вплотную прижимая к себе. Он отчаянно нуждается в её прикосновениях, нуждается в этой близости. И он добивается этого, прижимая её к холодной стене пещеры. Не переставая впиваться в её губы, ведь агрессия — это единственный язык, который он понимает. Саске привык сокрушать всё, что не может одолеть силой или осмыслить, — и эта ситуация не исключение.       Сакура, в свою очередь, вовсе не бездействует — он и не ожидал от неё пассивности, зная её боевой характер и то, как она бросала ему вызов с самой первой их встречи. Её губы отвечают ему такой же стремительной, неумолимой силой, а ногти впиваются в его кожу у висков, заставляя его шипеть — то ли в протесте, то ли в одобрении, он и сам не уверен. Её язык вторгается в его рот, не оставляя времени на раздумья. И когда кончик её языка касается его, из груди Саске вырывается приглушённый, хриплый стон.       Но их разница в росте делает позу неестественной — она невыносимо низкая — смутно думает он. И решается это исправить.       Его руки скользят вниз, к её бёдрам, и, услышав одобрительный вздох Сакуры, он поднимает её, позволяя её ногам обвить его бёдра. Их движения на удивление синхронны.       Она что-то бормочет ему в губы, но он не может разобрать слов, и с глухим стоном прижимается к ней, остро чувствуя, как его возбуждённый член стиснут между их телами. Его пальцы вновь и вновь впиваются в её бёдра, будто движимые собственным, неконтролируемым импульсом. Их бёдра сталкиваются в едином ритме, повинуясь инстинкту, а не расчёту, и он уже почти тонет в нахлынувших ощущениях.       Он не мог и представить что это будет так...       Сакура обвивает руками его шею, её губы всё так же жадно прижимаются к его губам. Её прикосновения лишены нежности — в них отчаяние и лихорадочная жажда, будто лишь мысль о их разлуке для неё невыносима. Им обоим знакомо, что означает мгновение: на поле боя это вопрос жизни и смерти. Здесь же это означает возвращение к реальности, с которой ни один из них не хочет сталкиваться.       В конце концов, им приходится оторваться друг от друга, когда похищать воздух из лёгких друг друга становится невыносимо больно. Саске прислоняется лбом к её ключице, пытаясь наполнить воздухом спазмирующие лёгкие, в то время как Сакура запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о влажную скалу. Похоже, её это нисколько не задело: возможно, она даже не заметила — он не знает, каков её болевой порог. А может, её, как и его, выбило из колеи происходящее, или, по крайней мере, то, как он исследует обнаженные части её тела, под воротником.       Животная часть его натуры надеялась, что причина в последнем.       Кровь в его жилах закипает, будто вспыхнула, пока он рассматривал участки кожи, что видел раньше, но никогда не касался. Он жаждет ощутить их вкус, хотя бы затем, чтобы стереть с памяти вкус её губ.       Он сдаётся и впивается в её шею, лёгкий укус вырывает прерывистый стон, который обрывается громким вскриком, когда его губы захватывают и приникают к точке, где под кожей яростно бьётся пульс. Она судорожно движет руками между их сближенными телами, и на мгновение ему кажется, что она пытается оттолкнуть его. Спустя секунду её костяшки пальцев касаются его груди, и он бросает взгляд вниз — понимая, что она пытается развязать завязки своей хакамы. Теперь её намерения очевидны, и где-то в глубине сознания он понимает — это знак. Вот тот самый момент, когда ему следует положить этому конец — разжать руки, отпустить её, отстраниться и восстановить дистанцию между ними.       Наступает миг — одно краткое мгновение, — когда их взгляды встречаются, и сквозь пелену желания он ясно понимает: сейчас они думают об одном и том же.       Им нужно остановиться.       Но ни один из них не произносит этого вслух, и мгновением спустя Сакура прикусывает нижнею губу, словно задавая беззвучный вопрос должны ли мы?       Это зрелище вынуждает его вновь прильнуть к ней.       Мы не можем.       Перенося тяжесть тела вправо и надёжно придерживая её рукой, второй он помогает ей развязать толстые завязки под грудью. Вдвоём они распутывают узел, и пояс спадает. Она извивается бёдрами, пытаясь высвободиться, и эти движения заставляют её время от времени тереться о него. Он стискивает зубы, чтобы сдержать стон.       На то, чтобы многослойная одежда тяжёлой грудой упала у его ног, уходит слишком много времени, и ему снова приходится поддерживать её равновесие. Его ладонь скользит вверх по теперь уже обнажённой коже, следуя жёсткой линии мышцы туда, где та переходит в округлость её бёдра.       Её тело вздрагивает, снова сталкиваясь с его, напоминая, что её косодэ по прежнему мешается. Саске содрогается от желания сорвать и эту преграду, остро чувствуя её грудь, всё ещё прикрытую тканью, у себя на груди. Кажется, она думает так же, по крайней мере насчёт его одежды, потому что она тянет его фундоси, пытаясь стянуть его.       Беспричинное разочарование вспыхивает в нём от мысли, что ему чтобы помочь ей, придётся отстраниться и опустить её на ноги — хотя он этого не хочет. Ему нужен этот контакт — без него он начнёт анализировать, почему ему нельзя к ней прикасаться, и тогда—       Её пальцы скользят чуть ниже его левого ребра — и от этого прикосновения его сознание обрывается на полуслове.       Прежде чем он успевает опомниться, её пальцы разрывают фундоси, будто это папиросная бумага. Что, впрочем, для неё, способной разламывать камни, похоже так оно и есть. Он должен был бы возмутиться, что она разорвала его одежду, но, ощутив жар её тела на коже своего живота, он чувствует, как желание в нём лишь нарастает.       Он слышал, что мужчины нетерпеливы в постели, но никак не ожидал, что женщина может быть столь... требовательной. Её косодэ распахнуто, и она прижимает обнажённую грудь к его груди — и все его мысли разом ускользают. Затем её зубы впиваются в его мочку уха и—       — Блять, — Хрипло рычит он, когда Сакура придвигается ближе, и его член входит в теплую промежность её ног — кожа там невероятно мягкая. И влажная. Он никогда раньше этого не делал, но он знает, что влажность между её ног — определённо хороший знак.       Трение его члена о её плоть откликалось в нём вспышками электричества. Каждый разряд пробегал по всему телу, пронзая его. Это почти как chidori, но, не находя выхода, электрическое тепло просто оседает в его паху — давящее, пульсирующее, почти болезненное чувство.       — Давай, давай, сейчас! — её голос звучит как мольба, как требование.       Он хочет сдаться, жаждет погрузиться в её жар сильнее всего на свете — если только это даст ему облегчение. Но он просто не знает, как это сделать при этом не рухнув.       Саске судорожно движется — проклиная себя за эти неловкие, неумелые движения. Взяв себя в руки, он неуклюже направляется к источнику — где её жар становится обжигающим. Когда кончик его члена касается входа, инстинкт берёт верх — и он грубо входит в нее.       Мягкий, пульсирующий жар обволакивает его, посылая мощную волну наслаждения по всему телу. Его стон обрывается, превращаясь в резкий выдох — он не ожидал, что она будет такой тугой, что это будет так приятно. Он готов снова и снова повторять это движение, но Сакура издаёт звук — короткий, раненый выдох, — и по нему сразу ясно, что ей не хорошо. Короткий, болезненный вздох, от которого он замирает, сквозь туман наслаждения пытаясь разглядеть её лицо. На её лице застыла гримаса, и сквозь сжатые зубы прорвался резкий, болезненный выдох. Её пальцы впились в него с новой силой — так, будто она едва сдерживается, чтобы не разодрать ему кожу на плечах.       Ей больно. Это бессмыслица. Не должно же ей быть больно, если только она—       Вот оно что.       Саске вдруг осознает, что она тоже раньше этого не делала.       Он не может скрыть удивления, потому что никогда бы об этом не подумал. Она была такой уверенной и непринуждённой, так стремительна в движениях — казалось, она с самого начала знала точно, чего хочет. И мысль о том, что она такая же неопытная, как и он сам…       Казалась утешительной.       Быть может, поэтому, из-за какой-то давно похороненной в нём частицы сочувствия — он подавил в себе потребность взять её, как дикий зверь. Ей больно, и он причина этой боли, поэтому он сдерживает первый порыв, замирая на месте.       — Всё... в порядке, — выдыхает она, дыша носом. — Уже... восстанавливаюсь. Продолжай.       И, словно в подтверждение своих слов, печать на её лбу ярко замерцала.       Саске колеблется — что для него несвойственно. Но затем она делает нечто — будто сжимая внутренние мышцы, и он больше не может сдерживаться. Всё так же крепко сжимая её бёдра, он отстраняется, затем грубо входит в неё. Он больше не в силах остановиться, даже когда от каждого его толчка её дыхание срывается короткими болезненными вздохами, а глаза судорожно зажмуриваются.       Но в следующий миг все меняется.       Он чувствует тот самый момент, когда боль тает, превращаясь в удовольствие: её прерывистое дыхание переходит в стон, а затем в всхлипы одобрения. Её глаза резко раскрываются, расфокусированный взгляд, с расширенными зрачками.       Она обвивает его шею рукой, чтобы удержать равновесие, и просовывает вниз, между их телами, свою вторую руку. Он не понимает зачем, пока секунду спустя подушечки её пальцев не находят точку их соприкосновения, и её движения переходят в лихорадочное, стремительное трение. В её движениях есть что то — что, он мысленно берет на заметку, — от чего её всхлипы наполняются откровенным наслаждением.       Её стоны сливаются с его собственными, когда она касается себя, её пальцы скользят и по чувствительной коже его плоти в момент каждого толчка.       — Не… — она задыхается. — Не… не останавливайся, пожалуйста, боже, не останавливайся!       Ощущения переполняют его, и он зарывается лицом в её волосы.       — Что… что в тебе такого? — шепчет он в ей в шею. — Почему… почему именно ты…       Он и сам не осознаёт смысл своих слов, но он благодарен её отчаянным стонам, хотя бы из-за них она не слышит его нелепого, бессмысленного бормотания.       Её рука сжимает его шею, настолько сильно, что будь она неосторожна, смогла бы придушить его. Ему ничего не остается, кроме как усилить темп. Его бёдра отчаянно двигаются будто в механическом ритме. Кульминация уже близко, тепло разливается по телу, а напряжение в паху становится почти невыносимым. Он напрягается, двигаясь всё яростнее, словно утопающий под толщиной речной воды, в надежде вырваться к глотку воздуха.       Движения пальцев Сакуры учащаются, в отчаянной спешке. И когда они соприкасаются, один из её ногтей царапает его. Это больно, но не настолько, чтобы остановиться, поэтому он рычит проклятия ей в ухо, ведь это единственные слова, на которые он ещё способен.       И тогда она внезапно издаёт последний всхлип и замирает в его объятиях, её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него.       Он не успел осознать причину её конвульсии, как его собственный оргазм достиг пика. Он со всхлипом вздрагивает и прижимается к ней. На миг всё вокруг исчезает, растворяясь в белой пелене, когда невыносимое, сжимающее его изнутри напряжение наконец отпускает.       Именно в этот момент его тело напомнило ему, что ещё полчаса назад он был без сознания и серьезно ранен.       Как только волна адреналина от ярости и страсти сошла на нет, ноги Саске подкосились. Он выскальзывает из её тела, и Сакура жалобно стонет от разочарования — но стон обрывается удивлением, когда они оба, сплетясь в единый клубок конечностей, падают на холодный каменный пол.       Боль пронзает Саске, когда его колени сдирают кожу о пол — он промахнулся мимо мягкой груды одежды, — и через секунду Сакура бьёт его локтем в ребро. Он тяжело дышит. Одновременно чувствует головокружение, приятную усталость и боль, не в силах прийти в себя.       Навалившись на него всем телом, Сакура морщится, болезненно вздрагивает и потирает поясницу. На её лице снова появляется выражение боли, и он решает, что не хочет его больше видеть: он винит себя за то, что не смог обеспечить ей более мягкую посадку. Трезвость возвращается в тот момент, когда их взгляды встречаются.       Они оба замирают, когда реальность случившегося накрыла их тяжёлой волной.       И тут она начинает смеяться.       Саске моргает, а затем хмурится — В его личном представлении, обнажённая женщина не должна смеяться над ним в такой ситуации. В этом есть что то фундаментально неправильное. Даже, считай, противозаконное.       — Мне так жаль, — говорит она, всё ещё пытаясь справиться со смехом.       — За что? —спрашивает он сквозь сжатые зубы. Его тело все ещё не восстановилось, но мысль о том, что она над ним издевается, грозит зажечь в его глазах Шаринган.       — Мне не следовало позволять тебе этого делать, — извиняется она. Он напрягается, раздражение сменяется чем-то извилистым и ядовитым. Это чувство змеится внутри него от мысли, что она сожалеет о случившимся. Но она продолжает: — Ты ранен. А я твой лекарь. Мне следовало хотя бы убедиться, что мы в горизонтальном положении.       Он смотрит на неё с недоверием, а затем фыркает с мрачной усмешкой. (уверяя себя, что это не облегчение).       — Ты раздражаешь, — говорит он, ложась на каменный пол, обессиленный.       — На себя бы посмотрел. — парирует она, ложась с ним рядом. Прихватив что то из одежды, она устраивается поудобнее, прижимаясь к нему всем телом.       Саске снова напрягается, не понимая, чего от него ждут, но когда она прижимается к его боку, укладывая голову на его плечо, до него доходит, что она делает. Постепенно скованность отпускает его, и он позволяет себе обнять её плечо рукой, чтобы притянуть её ближе. Её тело излучает мягкое, согревающее тепло, от которого ему становится спокойно.       Неизвестно, сколько времени они пролежали так — может, минуты, а может, и часы. Тишину прерывал лишь ровный, успокаивающий ритм их дыхания.       Веки Саске начинают тяжелеть, сон подступает, но он сопротивляется. Он никогда не засыпал в присутствии кого-либо другого. Хотя он и подозревает, что с Сакурой это не было бы такой уж плохой идеей, но всё же он не может отступиться от своего принципа. У Сакуры же, кажется, противоположная проблема — она беспокойно ворочается рядом с ним, — и наконец приподнимается на бок, чтобы повернуться к нему лицом.       Даже закрой он глаза, он почувствовал бы тяжесть её взгляда на себе, и, помедлив ещё мгновение, он всё же поворачивается к ней.       — Что ж... — тихо начала она, — Это, официально, лучшая оплата медицинских услуг в моей практике. — Но эти слова смягчаются улыбкой — не насмешливой, а мягкой. Она дразнит его, но с явной нежностью.       Первым порывом было фыркнуть и съязвить в ответ, но её упоминание медицины заставляет реальность вновь обрушиться на него.       Итачи.       Саске вспоминает, зачем вообще искал её. До ранения. До всего, что...       Что было позже.       Она протягивает руку, чтобы убрать волосы с его лба, и он автоматически накрывает её ладонь своей. Прижимая её руку к своему лицу, он вспоминает: её кожу, скользящею по нему, то полное единение, которое было между ними мгновение назад.       — Саске-кун? — спрашивает она, заметив перемену в его настроение.       Он встречает её взгляд с решимостью, а его губы в этот момент будто сами собой, касаются её ладони. Он не ожидал, что мысль о том, что этому сюрреалистичному дню приходит конец, вызовет тяжесть в сердце. Но вот она: и он не позволит этому чувству остановить себя.       — Мне нужна твоя помощь.       — Конечно, — тут же отвечает она, и её взгляд смягчается.       — Не соглашайся, пока не узнаешь, о чём идёт речь, — предупреждает он.       — Ты не стал бы просить о помощи, если бы дело не было важным, — парирует она. — Так что говори.       — Что, если я попрошу тебя совершить государственную измену?       — А ты попросишь?       — Возможно.       Её молчание тянется мучительно долго. И в его груди вспыхивает странное, жгучее чувство, когда она наконец произносит: — Что тебе нужно?       つづく