Глава 6

戦国時代

      Следующая неделя была для Саске пыткой.       Хотя Итачи и пришёл в себя, — вернулся цвет к лицу, и он уже может сидеть, принимая визиты, — он по-прежнему слаб. Саске живёт в страхе, что новый приступ отнимет у Итачи и эту крупицу бодрости.       Днём он отговаривает членов клана от дальнейших атак на врага, занимая их срочными поставками провизии и ковкой нового оружия. Солдаты пока подчиняются его нейтральным приказам, но Саске видит в их глазах нетерпение — особенно в глазах Инаби. Среди воинов, закалённых в боях, витает постоянное, напряжённое ожидание — ожидание той искры, что вновь разожжёт конфликт.       Ночью мысли Саске возвращаются к Сакуре.       Он уверяет себя, что это лишь вопрос выгоды — если её схватят, это погубит все шансы на выздоровление брата — но в глубине души он понимает, что это жалкая ложь. Он всё ещё помнит, как прикасался к её коже, и её вкус на своих губах. Когда он наконец проваливается в сон, ему неизменно снится та самая запретная ночь в пещере.       Это была просто разрядка, убеждал он себя. Просто два человека, искавших, чем отвлечься. Этого больше не повторится.       Но он достаточно умен, чтобы не отрицать факт — что ему хочется чтобы это повторилось снова.       Чтобы заглушить это чувство, Саске пытается проводить время с Хинатой. Ведь это женщина, на которой он должен будет жениться, и она по-своему прекрасна. Она и должна была стать объектом его желаний — так всё было бы куда проще, — но он едва замечает её присутствие. При всей своей доброте, Хината для него безлика — живая, дышащая женщина, но без того цвета и огня, что он ассоциирует с Сакурой. Саске не уверен: то ли причина в давней привычке Хьюга подавлять у своих женщин всякий характер, то ли в том, что зеленоглазая целительница очаровала его.       Скорее всего, и то, и другое.       По крайней мере, Хината, кажется, нисколько не обижена его равнодушием. Возможно, она смирилась с этим — в конце концов, её с детства готовили быть разменной монетой для своей семьи. Скорее всего, у неё никогда не возникало и мысли о том, что у неё есть выбор.       Он не уверен, от этого их положение становится лучше или же хуже.       — Вас что-то тревожит, Учиха-сан? — Как-то раз тихо спросила она. Они прогуливались по одной из захваченных деревень, в то время как её угрюмый кузен следовал позади их на почтительном расстоянии, как и положено сопровождающему.       Саске удивлён как сутью вопроса, так и тем, что она осмелилась его задать. Когда он бросает на неё недоверчивый взгляд, она краснеет и опускает глаза, пробормотав: — Вы просто... кажетесь чем-то озадачены.       — На мне много обязанностей, — говорит он своим обычным уклончивым тоном.       Хината кивает в знак понимания, и он видит, как её плечи ссутулились, словно она сожалеет о попытке сблизится. Она раздражает его совсем не так, как Сакура, и у него возникает желание сказать ей, чтобы она была хоть немного увереннее в своих действиях. Но он вспоминает, что единственная причина, по которой он сейчас проводит время с Хинатой, — это желание забыть о Сакуре. Он должен узнать свою невесту получше, а не сравнивать её с той, что не выходит у него из головы даже во сне.       — Мой брат болен, — говорит он, и слова звучат неуверенно и натянуто. Он не любит признавать слабости своего клана даже перед союзниками, но это хотя бы объясняет его тревогу. — Мне пришлось внести некоторые коррективы.       Позади них Неджи издал сдавленный, удивлённый звук. Он совершенно не стеснялся подслушивать и, кажется, удивлен тем, что Саске вообще ответил.       Взгляд Хинаты смягчается, в нём появляется понимание. — Мне жаль это слышать, — тихо говорит она. — Я помню, как заболела моя мать. Это ужаснейшее чувство... чувствовать себя беспомощным. Надеюсь, вы нашли хорошего лекаря. Итачи-сама — хороший человек.       Саске удивлён искренним сочувствием в её словах. — Aa, — в конце концов выдавливает он, не зная, что ещё сказать. Теперь он смотрит на неё иначе.       И они продолжают идти в почти что дружеском молчании, которое изредка прерывается замечанием о погоде или вопросом об общем знакомом. Это до тошноты учтиво и скучно, но терпимо — Саске полагает, что этот весенний день можно было бы провести и куда менее приятно.       Ему удаётся на время выбросить Сакуру из головы. По крайней мере, до самого вечера.       Когда солнце садится над лагерем Учих, он направляется к палатке брата, чтобы отдать вечерний рапорт и проверить, как тот себя чувствует. По пути он встречает Какаши, выходящего из палатки, и тот многозначительно кивает Саске.       Его живот сжался от этого намёка, но он продолжает говорить, будто в этом разговоре нет ничего особенного. Внутри его брат уже дремал, а рядом на коленях сидела знакомая фигура в крестьянской одежде. Её руки прижаты к его груди, и поток зелёной чакры проникает в тело Итачи.       — Спустя неделю его состояние лучше, чем я ожидала, — замечает Сакура. — Ты хорошо о нём позаботился.       Она оборачивается к нему через плечо, и Саске замечает тёмные круги под её глазами. Она выглядит такой же измотанной, как и он сам, но когда их взгляды встречаются — всё её лицо озаряется улыбкой. Впервые за всю неделю он чувствует, как внутри него что-то расслабляется.       — Ты что-нибудь нашла? — спрашивает он, изо всех сил стараясь, чтобы в его вопросе не прозвучало отчаяние.       Сакура жестом просит его говорить тише. Ещё раз проверив показатели Итачи, она встаёт и подходит к Саске.       — У меня есть теория, — тихо сообщает она, и приглушённый тон контрастирует с оживлённым выражением её лица. — Чтобы это найти, мне пришлось погрузиться в архив моей наставницы, но, кажется, я знаю, в чём дело.       Он вопросительно приподнимает бровь.       — В одних из самых ранних, э-э, медицинских отчетов — ещё со времён первых войн — есть записи. Возможно, даже со времён Хаширамы и Мадары. — Продолжает Сакура. — Там говорится о состоянии, из-за которого страдали ваши предки, — болезнь, характерная исключительно для для клана Учиха. Я предполагаю, что это как-то связано с шаринганом.       — Значит, это последствие додзюцу, — заключает Саске.       — Хм... нет. Я так не думаю, — произносит она с нахмуренным лбом, словно размышляя, как ему это объяснить. — Я думаю, додзюцу просто ослабляет определённую часть системы организма из-за специфики использования чакры. У Учих процесс её использования приводит к полному разрушению селезёнки и мутации клеток тимуса. Это наносит критический ущерб иммунной системе.       Он не понимает, что это значит, но звучит ужасно. — Тогда почему от этого страдают не все?       — Я не совсем уверена, но, возможно, это как-то связано с тем, насколько развит шаринган у конкретного человека, — размышляет она. — Без анализа я не могу утверждать наверняка, но, судя по моим наблюдениям, шаринган твоего брата... он ведь отличается от твоего, не так ли?       Саске пытается не показать, насколько его поразила эта догадка.       Мангекё шаринган — это секретная техника, доступная лишь сильнейшим в клане. Лишь единицы из столкнувшихся с ней в бою остались в живых. И, насколько он знает, ни один, кто встретил Итачи в сражении, не ушёл живым. Что касается секрета пробуждения мангекё... Этим он не намерен делиться с Сакурой. Она может быть его союзницей сейчас, и, возможно, он испытывает к ней какие-то чувства, — но всё это не отменяет главного: её преданность к клану Сэнджу.       — Он не единственный у кого есть необычный шаринган, — медленно произносит он, стараясь дать ровно столько информации, сколько нужно для диагностики, не раскрывая семейных тайн. — Но я не видел, чтобы у кого-то ещё проявлялись симптомы его болезни.       — Это может лишь означать, что болезнь проявляется у каждого иначе, — качает головой Сакура. — Ослабленный иммунитет делает организм уязвимым для определённых болезней и вирусов — а это может вызвать целый спектр физических и психологических признаков. Их проявления зависят от семейной истории. У твоего брата, судя по всему, наследственная слабость лёгочной и сосудистой систем. У других членов клана могут быть иные физические или психические побочные эффекты — тяжёлая депрессия, или даже обсессивное поведение. Ты замечал что-то подобное?       Он уже открывает рот, чтобы возразить, но замирает, вспомнив тех членов семьи, что уже пробудили Мангекё.       У Шисуи всегда был особый, фаталистический взгляд на мир, и иногда, когда он бросается в бой, кажется, будто он хочет умереть. И чувства Обито к Рин порой граничат с одержимостью. Он, возможно, убивал бы мужчин только за то, что они как-то не так посмотрели на неё, если бы Какаши не вступался и не сдерживал его. Саске вспоминает собственного отца: тот стоял в полной отрешённости, наблюдая, как за одну ночь вырезают целую деревню врагов.       Возможно, оценка Сакуры относительно психологического состояния его семьи не так уж и ошибочна.       Но сейчас не время чтобы об этом задумываться. — Мы говорим об Итачи, — напоминает он ей. — Меня интересуют именно его симптомы.       Сакура кивает, принимая безмолвную просьбу не задавать лишних вопросов. — Судя по моим исследованиям, такое состояние твоего брата вызвано чем-то в его крови, — говорит она.       — И что это значит?       — Это значит, что всё не так просто. Если это вирус, шансов на излечение почти нет. Нам нужно найти противовирусное средство — и чтобы подобрать нужное средство, мне необходимо взять кровь для анализа. — Она виновато смотрит на него, когда его явно передергивает от этого предложения. — Я... я понимаю, если ты не хочешь этого делать. И я уважаю эти причины — очевидные причины. Просто это значит, что нам, возможно, придётся придумать другой план. Хотя на это и может уйти больше времени.       Саске больше всего на свете хотелось бы тут же согласиться — ведь Итачи для него целый мир, — но он понимает, какой урон можно понести, отдав врагу генетический материал. Он видел, что может сделать кто-то вроде Кабуто, имея всего лишь одну прядь волос. Идея, того что кровь его брата будет использована для чужих целей, вызывает в нем отвращение. Не то чтобы он думал, что Сакура способна на такое, но... это всё равно кажется ему недопустимым.       — Я обсужу это с ним, — говорит он после паузы. — И сообщу тебе о его решении.       — Постарайся не медлить слишком долго, — тихо упрашивает она. — В течение следующей недели я могу потратить время на подготовку и дополнительные исследования, но чем раньше у меня будет образец крови, тем выше его шансы.       Он кивает в ответ, пытаясь не придавать значения надежде, что неумолимо растёт внутри него от её уверенного тона. Она настолько уверена в своих способностях, что ему не остаётся ничего, кроме как надеяться на благополучный исход.       Она вновь смотрит на Саске мягким взглядом, Она прикусывает нижнюю губу, словно хочет что-то добавить, но не решается. На мгновение в нём вспыхивает безрассудное желание — притянуть её к себе и губами прильнуть к ней, чтобы вспомнить очертания ее губ. Но именно в этот момент Итачи громко вздыхает и шевелится.       Саске осознаёт, что они бессознательно наклонились друг к другу, в тот миг, когда она отступает. — Мне уже пора идти, — говорит она странно-натянутым голосом.       — Какаши скоро вернётся, — отвечает он, стараясь не обращать внимания на ту часть себя, что надеется на вечную не пунктуальность своего бывшего учителя.       Однако удача, похоже, не на его стороне, полог палатки отодвигается, и на пороге стоит Какаши, засунув руки в карманы. Его взгляд скользит к Итачи, который начинает приподниматься, но Сакура уже спешит к нему.       — Прошу прощения, Учиха-сама, но вам необходимо лежать неподвижно, — отчитывает она его. — Вашему телу нужно адаптироваться к клеточной регенерации. Завтра вы сможете вставать и двигаться, но сегодня вы должны отдыхать.       Итачи хмурится. — В этом нет никакой необходимости. Я провёл в постели весь день. Небольшая прогулка на свежем воздухе мне бы не повредила...       — Вы живёте в палатке. Воздух здесь не станет свежее, — сухо парирует Сакура, и её манера мгновенно меняется с почтительной на командную. — И если вы продолжите упорствовать, я временно заблокирую вашу нервную систему и попрошу Са... вашего брата привязать вас к кровати. — Она постукивает пальцем по подбородку. — Видите моё «решительное лицо»? Вы узнаете, что это означает.       Губы Саске дрогнули, а челюсть Итачи едва заметно опустилась.       — Какаши... — начинает он, но беловолосый мужчина качает головой.       — Полагаю, что спорить с ней было бы неблагоразумно.       Сакура вновь указывает на своё «решительное лицо».       Итачи вздыхает и снова ложится назад. — Что ж, пусть никто не посмеет сказать, что я не могу выбирать, когда сражаться, — говорит он мягким тоном. В его голосе слышится давно забытая детская обида, которую Саске не слышал с самого детства.       — Хорошо, — кивает Сакура, подбирая то, что осталось от её припасов на полу. — Я вернусь через неделю, чтобы продолжить ваше лечение, Учиха-сама. И если я узнаю, что вы перинапрегали себя чем-то большим, чем просто прогулки и беседы, я буду недовольна. Поверьте мне, вам это не понравится.       Но она улыбается, когда говорит это, и Итачи, похоже, не может не ответить ей взаимностью. Саске твердит себе, что он не ревнует.       — Я должна вернуться к себе... домой, — продолжает Сакура и замирает перед Саске. Затем её улыбка меняется, становясь более нежной. — Позаботьтесь о моём пациенте.       — Aa.       Их взгляды задерживаются друг на друге на секунду дольше, чем это принято в обществе, и затем она выходит из палатки вслед за Какаши.       С непоколебимой решимостью Саске не позволяет своим глазам проводить её взглядом и вместо этого опускается на колени у ложе брата.       — И как много ты подслушал? — задаёт он вопрос, не тратя время на притворство.       — Ты имеешь ввиду поиск лекарства? — вздыхает брат. — Я понял, только что речь шла о крови.       — И?       — И ты дал верный ответ. Мы вернемся к этому разговору, когда я всё обдумаю — быть может, завтра. Это не простое решение. Если бы это касалось только меня, я бы сказал да — но наша кровь хранит тайны нашего клана. В чужих руках она может навредить тем, кто находится под моей защитой.       Саске мрачно кивает. Он и предполагал, что брат ответит что-то подобное.       — Раньше я ее уже видел, — неожиданно произносит Итачи, и Саске напрягается, ощутив внезапный приступ паники, пока брат не продолжает. — Она была здесь в прошлый раз. Ты снова привел ее.       — И что? — фыркает Саске.       — Ты никогда раньше не приводил ко мне одного и того же лекаря дважды.       — Откуда ты знаешь? Ты большую часть времени был без сознания.       — Я уверен, что запомнил бы такие глаза…       Возразить Саске, по правде говоря, было нечего. — Что ж, эта, похоже, знает своё дело, — пожал он плечами, отворачиваясь от брата.       — Как скажешь, — пробормотал Итачи, откинувшись на подушки и закрыв глаза. И, уже под нос, добавил: — Глупый младший братец.       Он остаётся с Итачи, пока его дыхание не становится ровным. Затем приходит Обито, чтобы присматривать за ним. Саске сомневается, что найдётся столь безрассудный человек, который попытается убить его брата, но всё же некоторые могут принять его болезнь за признак слабости. Так или иначе, он не станет рисковать.       Он идет обратно в лагерь, замечая нарастающую в нём тишину. Большинство солдат расходятся на ночлег — кто по казармам, а кто в обществе гражданских, что всегда находят сюда дорогу. Он не помнит, чтобы в армии, когда он был моложе, было столько женщин. Но война опустошила эту землю. Для многих такая жизнь — единственная гарантия крыши над головой и способ не умереть от голода.       Некоторым, как, например, жене Обито, Рин, повезло. У них есть навыки, выходящие за рамки простого согрева солдатской постели. Отец Рин был лекарем, и перед смертью передал ей многое из своих умений. Это она ухаживала за Итачи, пока его состояние не ухудшилось настолько, что превысило границы её знаний. До беременности, пока она ещё не была прикована к палатке, она лечила женщин и рядовых солдат в лагере. Она бы и сейчас продолжила этим занималась, если бы не её муж (или лучший друг её мужа), который следит, чтобы она себя не перенапрягала.       Даже сейчас Какаши находится неподалёку, читая книгу при свете костра и время от времени проверяя, всё ли с ней в порядке, пока она спит. Взгляд его учителя смягчается, когда он смотрит на эту хрупкую женщину, и Саске кажется, что теперь он наконец-то понимает, что означает этот взгляд.       Будто прочитав его мысли, Какаши поднимает взгляд, когда Саске проходит мимо. Следует короткая пауза, а затем он кивает ему, и в его глазах — слишком многозначительный блеск, от которого Саске становится не по себе.       И что, чёрт возьми, это должно означать?       Похоже, ему и его бывшему сэнсэю в какой-то момент придётся поговорить начистоту.       Однако сегодня не тот вечер, и Саске продолжает путь к своей палатке. Едва он шагнул внутрь, как за пологом промелькнула тень, и его рука мгновенно легла на рукоять меча.       Знакомый голос шипит: — Саске-кун?! — и он замирает. Его шаринган активируется, скользя по знакомому силуэту Сакуры, замершей в углу с готовым к бою кунаем.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, оглядываясь, чтобы убедиться, что снаружи никто не заметил его реакции. Удовлетворённый, он поправляет полог и заходит внутрь палатки. Здесь, к счастью, нет света, а значит, их силуэты не будут видны снаружи.       Сакура смотрит на него с упрёком — точнее, в сторону, откуда раздался его голос, потому что в темноте его шатра она, вероятно, ничего не видит. — Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь!       — Я здесь сплю, — резко отвечает он.       Она замирает, будто гневная реплика, которую она собиралась сказать, застряла у неё в горле. — Оу.       — Да. Оу. — Раздраженно повторяет он, напрягая слух в попытке уловить, не притаился ли кто-то поблизости. Что маловероятно — большинство в лагере уже легли спать — но появление Сакуры в его покоях выбило его из колеи. — Так что я спрашиваю еще раз. Какого чёрта ты всё ещё здесь делаешь?       — Какаши сказал мне подождать здесь, — тихо отвечает она, выглядя смущённой. — Он сказал, что сейчас дежурит тот, кто наверняка заметит, если он попытается меня вывести. Обещал прийти за мной после смены караула.       Саске едва сдерживает раздраженное рычание. — Смена на рассвете, — сдавленно бросает он, мысленно обрекая своего старого учителя на медленную и мучительную смерть.       Сакуре требуется мгновение, чтобы понять, что означают его слова, но когда до неё доходит, её глаза расширяются. — Оу.       — Вот именно.       Она молча переваривает эту информацию, а затем хмурится. — Какаши мудак.       — Думаешь? — резко бросает он, в то время как его разум лихорадочно ищет выход из этой сложной ситуации. Это оказывается сложнее, чем должно быть — Сакура находится на расстоянии вытянутой руки, и его шатёр уже пропах ею. Его способность концентрироваться стремительно сходит на нет.       — Я просто... наверное, смогу как-нибудь выбраться сама, — робко предлагает она, не глядя на него. Её щёки, кажется, пылают так же, как и его. — Или, может быть, тот, кто на посту, не станет...       — Нет, Какаши был прав. Чёрт его побери, — вздыхает Саске, пытаясь расслабиться. — Сегодня ночью дежурит Шисуи. А его зрения даже лучше моего. Он обязательно заметит.       — Shunshin no Shisui? — выдыхает она, широко раскрыв глаза. — Я слышала, он почти так же быстр, как и отец Наруто. Если бы он погнался за мной... Я бы не смогла от него убежать. Тогда не осталось бы выбора, кроме как...       Её голос затихает, сдавленным глотком, и Саске кивает, радуясь, что она осознаёт всю сложность их положения.       На мгновение воцарилась тишина.       — Что ж… — начинает она. — У тебя есть карты? Или мы можем сыграть в сёги.       — У тебя вдруг появилась способность видеть в темноте? — усмехается он.       Она фыркает и скрещивает руки на груди. — Ладно. Хорошо. Давай тогда просто... посидим тут. И не будем разговаривать. Всю ночь.       Что при нормальных обстоятельствах его бы вполне устроило. Если бы не тот факт, что мысль о полной тишине в трёх шагах от женщины, которая не выходит у него из головы, кажется ему особой разновидностью пыток.       Они замерли друг напротив друга, и над ними повисла ощутимая напряжённость. Она продолжает краснеть и избегать его взгляда, что для неё совершенно нехарактерно. Впрочем, его собственные щёки тоже пылают, а встреча взглядами грозит лишь усугубить положение, так что он не в лучшем положении.       — Я скучала по тебе, — наконец произносит она, и эти слова, разрывающие тягостное молчание, звучат чуть слышнее шёпота — словно виноватое признание.       Он продолжает молчать, сжимая кулаки и борясь с желанием взглянуть на неё.       — Ты тоже скучал по мне? — тихо, почти жалостливо спрашивает она.       Он хочет сказать, что не может скучать по той, о которой ничего не знает. Что не может скучать по врагу, даже если она — та самая женщина, с которой у него был единственный страстный миг близости…       — Саске-кун?       Её одежда зашуршала, когда она сделала шаг ближе, и тогда он всё-таки взглянул на неё. Теперь она стоит гораздо ближе, чем прежде, опустив голову так, что её лёгкое дыхание касается его шеи, и пытается поймать его взгляд. Эти чёртовы зелёные глаза изучают его — полные ожидания и сияющий надеждой.       И когда она целует его, он не может сдержаться, чтобы не поцеловать её в ответ.       Его пленяет мягкий, довольный вздох, вырывающийся у неё, когда их губы встречаются, сливаясь в отчаянном, безмолвном единении. Всё будто происходит в замедленной съёмке — скользящее прикосновение его языка к её губам, её приоткрывающийся рот, впускающий его внутрь. Её вкус заполняет собой всё вокруг.       Они отстраняются друг от друга, и он прижимает свой лоб к её, намеренно не открывая глаза.       — Это... глупо, — говорит Саске, и голос его хрипнет.       — Да, — тихо соглашается она, и её дыхание согревает его лицо.       — Нам нужно... просто тихо посидеть, — продолжает он, в отчаянии цепляясь за голос разума и ненавидя, как надрывно звучат его слова.       — До рассвета?       — ...Да.       — Верно, — она прочищает горло. — Ты прав. Это... это самое разумное, что можно сделать.       Он кивает, не отрывая лба, и заставляет себя отстраниться.       Но никто из них не сдвинулся с места.       Затем, в следующий миг его руки уже сжимают её талию, её руки обвивают его шею, и снова Саске оказывается во власти её поцелуя.       Нежные поцелуи становятся требовательнее, страстнее, и ещё до того, как он успевает обдумать последствия, он уже кладёт её на своё ложе из одеял. Чувство облегчения, охватившее его при виде её сегодня вечером, только усиливается. Напряжение от её нежданного появления в палатке, сама угроза быть обнаруженными — всё это отступает на задний план. Весь мир сужается до неё и до стремительно тающей преграды из ткани.       На этот раз всё иначе — медленнее, нет той буйной ярости, что была в первый раз, а скорее сдержанное, тлеющее пламя. Саске остро ощущает каждый сантиметр своего тела, прижатого к ней, каждое прикосновение её пальцев, от которых по его коже бегут разряды тока.       Сначала всё ограничивается лишь неторопливым движениями губ и пальцев. Сакура направляет его руки по своему телу туда, где ей необходимы его прикосновений — туда, где от его касаний она запрокидывает голову и едва сдерживает стон.       Его глаза вспыхивают алым цветом, запоминая каждую деталь её лица, каждый подъём её грудной клетки в судорожной попытке вдохнуть. Ему нужно изучить каждую часть её тела сейчас, потому что больше этого не повторится (хотя он знает — чувствует это твёрдой уверенностью в самой глубине своего сознания, — что они сделают это снова). Это опасно для них обоих, для всех, и то, что они сейчас делают, — верх эгоизма.       Её рука обхватывает его член, большой палец скользит по головке, и Саске теряет последние остатки рассудка.       Шатёр едва спасает от холода весенней ночи, но даже этого достаточно, чтобы он чувствовал себя объятым пламенем. Слышны лишь сдавленные стоны, шёпот и мольбы — прикоснись ко мне, пожалуйста, — просьбы двигаться быстрее и жёстче. Сакура впивается зубами в свой кулак, чтобы заглушить всхлипы, пока он входит в неё. Её ноги запрокинуты на его плечи, а руки дрожат под его тяжестью, нависшей над ней. Она прижимает ту же руку к его рту, заглушая поток ругательств, пока она доводит его до кульминации.       Это жар и давление, наслаждение и ощущение, что ты настолько близок с другим человеком, что становишься его частью. Он прижимается к ней, разум, мысли и рациональность уступают место электрическому разряду, и всё более знакомому ощущению нарастающего, сжимающегося напряжения. Его самоощущение растворяется пока единственное, что он чувствует, не становится точка — место, где их тела сливаются.       В ту ночь они так и не заснули. Рассвет уже слишком близок, и у них остаётся слишком мало времени.       Впервые Саске не стыдится того, что хотел бы, чтобы у них было достаточно времени.       つづく