Глава 7

戦国時代

      На рассвете Саске лежит на спине, обессиленный. Он балансирует на грани сна, пока Сакура, тёплым грузом прижавшись к нему, рассеянно водит пальцами по тому, что, кажется, уже становится синяком на его бедре. Её волосы рассыпаны на его груди, а ухо прижато прямо к сердцу.       С первыми лучами, просачивающимися в палатку, в нём начинает зреть тихое, неумолимое отчаяние. Наступал день, а с ним — суровая реальность их положения. Скоро не останется ни теней, чтобы спрятаться, ни полотна шатра, чтобы отгородиться от мира.       Эту перемену уловила и Сакура. Резким движением она отстраняется, и утешительное тепло её тела тут же исчезает.       Саске молча наблюдает, как она перемещается по его покоям, собирая разбросанную одежду. Пока она одевается, он не пытается её остановить. Вместо этого его внимание поглощает детали её тела, проступающие в свете раннего рассвета: рельеф мышц, знакомый ему подушечкам пальцев; полупрозрачные веснушки, рассыпанные по её коже; изгиб её не большой груди и отметины от зубов на сильных плечах. И ещё шрам — в паре сантиметров ниже рёбер, ощутимый след, знакомый ему по прикосновениям прошлой ночи. Он хочет спросить о нём, но сейчас — не время.       Обнаженная кожа скрывается под объёмными слоями её одежды. Закончив одеваться, она улыбается ему — мягко и, как показалось Саске, с оттенком грусти — затем наклоняется, чтобы его поцеловать. Поцелуй настолько невинен, что не идёт ни в какое сравнение с их прошлой близостью, но его сердце всё равно учащённо бьётся, и он чувствует укол разочарования, когда она отстраняется. Он тщательно следит, чтобы его лицо не выдавало тех чувств, что он испытывал. Чтобы занять руки и скрыть этот миг, он тянется к ней, поправляя тюрбан — сдвигая его ниже на лоб, скрыв выделяющееся печать.       Они оба замирают, когда их взгляды встречаются, и вся показная небрежность Саске растворяется в воздухе, когда он вдруг забывает, как дышать. Сакура смотрит на него — и в её глазах читается не только надежда или ожидание, но и нечто пугающее, бездонное. У него перехватывает дух, как в свободном падении. Он с полной ясностью осознаёт: это тот самый миг. Мгновение истины, развилка их путей. Почувствовав, что он должен что-то сделать, он медленно приподнял средний и указательный палец и коснулся её прикрытого лба.       Сакура удивлённо моргает, но тут же заливается таким же густым румянцем, как и той ночью, когда лежала перед ним совершенно обнажённая. В её глазах, кажется, мелькает понимание — она читает в его взгляде то, что он не в силах выразить словами.       Они замирают так, неподвижно, на несколько долгих минут, прежде чем тень извне не падает на них.       У входа в палатку замер знакомый силуэт, после чего тишину осторожно нарушил звук прочищаемого горла.       — Смена заступила, — раздаётся тихий, ровный голос Какаши. — Пора идти.       Сакура бросает на Саске последний взгляд — будто теперь её очередь запомнить каждую его черту — и выходит, откинув полог. Через мгновение её силуэт растворяется во тьме следом за Какаши.       Саске смотрит в пустоту перед собой, затем откидывается назад в постель, охваченный внезапной усталостью. Прижав ладонь к глазам, он глухо выругался в полумраке своих покоев.       Что он, чёрт побери, делает?

戦国時代

      Это был не последний раз, когда подобное происходило снова.       Сакура возвращается на следующей неделе, чтобы продолжить лечение Итачи, и на следующей тоже, и так далее.       Каждый раз она приходит к ним с новой идеей лечения — такой, где не нужно проливать кровь и, что по сути означало бы вручить Сэнджу ключ к победе над Учиха. И с каждым разом состояние его брата немного улучшается. Он ещё не здоров — пока нет, — непреклонно настаивает Сакура, — но он уже может вставать с постели и выходить на короткие прогулки.       После каждого её визита, когда Саске возвращается в свою палатку, она уже ждёт его там — и в самые тёмные часы ночи остальной мир перестаёт существовать. А на следующее утро, с точностью, как часы, Какаши уже ждёт, чтобы проводить её за пределы лагеря Учиха.       Саске, наверное, следовало бы упрекнуть своего бывшего учителя за то, что тот вмешивается потакая — да и просто за ту роль, которую он сам на себя взвалил в этой безрассудной затее. Но всякий раз, когда для этого появляется возможность, Саске откладывает разговор на потом.       — Скажи ей быть осторожнее, — однажды утром бросает Какаши, когда Сакура покидает покои Саске. Он следует за напряжённым взглядом Саске, и они оба прислушиваются к любым звукам, которые могут выдать её присутствие. — Если её заметят в лагере — плохо будет всем.       На что Саске лишь фыркает, считая это заявление нелепым из-за свой очевидности, и не скрывает этого.       — Я говорю серьёзно, Саске, — голос Какаши звучал отстранённо, но Саске видел серьёзность в его глазах. — Из-за красивой девушки начинались войны и рушились империи.       — Она не просто красивая девушка, — выпаливает Саске, слова срываются с языка быстрее, чем он успевает их обдумать.       Какаши поворачивается, чтобы взглянуть на него. — Тем более, тебе стоит быть осторожнее. — Напоминание звучит мрачно, но произносится с покорностью человека, который и не ждёт, что к его словам прислушаются.       Саске понимал, что самый безопасный вариант для них всех — это прекратить эти встречи и вернуть всё, как было раньше.       Но с каждой новой встречай становится ясно — это не выход.       Он ждёт Сакуру, жаждет её прикосновений, когда её нет рядом, и уже не может вспомнить жизнь до неё. Он не знает, одержимость это или зависимость, но что бы то ни было — ему не хватает силы воли, чтобы это прекратить. Максимум, на что он способен, — это перенести их встречи подальше от лагеря, от любопытных глаз и заинтересованных взглядов, в ту самую скрытую пещеру, где всё и началось. Там сыро, мрачно и неуютно, но, растворяясь в её объятиях и вкусе её поцелуев, он забывает обо всём остальном.       С течением недель он понимает, что жаждет не просто утешения, которое находит в её теле, но и её саму.       Они узнают друг друга за пределами физической близости, но их слова всегда окутаны лёгкой сдержанностью. Оба осторожничают, уклоняясь от тем, которые в будущем могут обернуться оружием против друг друга. И тем не менее...       Это всё равно — наибольшая близость с другим человеком, какую Саске когда-либо испытывал.       Вся эта ситуация одновременно и пугает, и опьяняет. Порой ему кажется, что он готов до конца своих дней просто слушать — мелодичность её голоса, когда она говорит или смеётся, и истории о её простом гражданском детстве, куда более беззаботном, чем его собственное. Она рассказывает, как учила язык цветов, как её учили лазать по деревьям, какие у неё были родители, оберегающие её от ужасов войны, пока они были живы.       Она не рассказывает, как их потеряла, а он, познавший ту же потерю в юном возрасте, не спрашивает про это. Вместо этого он с лёгкой улыбкой слушает, как она рассказывает про свои детские проделки или вспоминает о друзьях. В её историях часто фигурирует Наруто — вечно впутанный в какую-нибудь нелепую авантюру, но всегда с самыми благими намерениями. Саске полагает, что всё это происходило уже после того, как им с Наруто пришлось отказаться от своей дружбы.       Сакура так же с теплотой отзывается о девушке по имени Ино.       — Она была моей лучшей подругой — и благодаря ей я стала такой, какая я есть. — Рассказывает она однажды ночью, когда они лениво лежат у костра. Она устроилась под его рукой, закутавшись в его хаори (он обнаружил, что ей всегда, всегда холодно), вороша угли палочкой. — В детстве другие дети часто смеялись надо мной. Дразнили из-за лба, потому что он был слишком большой. — Она рассеянно касается упомянутой части лица.— Но потом я встретила Ино, и она сказала мне, что не надо прятаться от людей. Чем больше прячешься — тем злее будут насмешки. Прятать, то кем ты являешься, — пустая трата времени.       Она замолкает, и вслед за её словами возникает чувство глубокой задумчивости.       — Была лучшей подругой? — переспрашивает он, не успев остановить себя, твёрдо решив не вдумываться в скрытый смысл этих слов.       Сакура вздыхает. — Ино... она единственная наследница клана Яманака.       Саске понимающе кивает.       Несколько лет назад Сэнджу понесли тяжёлые потери: в одном сражении пали главы трёх союзных кланов — Яманака, Нара и Акимичи. Это могло означать победу для Учих, если бы не их собственные жертвы: в той же битве был уничтожен весь их наёмный отряд Акацуки.       Столкнувшись с перспективой потерять своих сильнейших воинов — а возможно, и всё следующее поколение — в бесконечном конфликте, члены кланов добились разрыва союза с Сэнджу. Взамен они объявили о нейтралитете и поклялись покинуть эти земли. Большинство обосновалось в соседней Стране Ветра. Некоторые же, как, например, Шикамару Нара, отказались от места среди соплеменников, чтобы перейти на службу вассалами.       Из-за своего положения единственной наследницы подруга Сакуры, Ино, не имела другого выбора.       — А у тебя? — внезапно спрашивает Сакура с той наигранной живостью, за которой, как он уже понял, она прячет нежелание говорить на щекотливые темы. — Какие у тебя были друзья в детстве?       — У меня их не было, — бесстрастно отвечает он, и, видя, что ей стало грустно за него, отвлекает её, рассказывая о своём брате.       Сакура с сочувствием слушает его рассказ о том, как Итачи спас его от дикого кабана, а позже безудержно смеётся, когда он вспоминает задания, которые давал ему брат. Особенно её забавляет история о том, как маленький Саске гонялся за кошками, чтобы собрать коллекцию из их следов. А когда он признаётся, что притворялся раненым, чтобы Итачи носил его на руках, она одобрительно урчит и прижимается к нему ещё ближе.       Эти истории он никогда никому не рассказывал, да и не испытывал такого желания. И всё же с ней они срываются с языка сами собой. Словно он ждал всю свою жизнь, чтобы их рассказать, и теперь он беспомощен перед тем, как она его слушает. Она слушает не так, как солдат слушает генерала, потому что обязана повиноваться. И не так, как товарищ по оружию слушает отпрыска главной ветви клана, скованный жёсткими рамками общественного долга.       Она слушает, потому что хочет.       Ей интересен он сам, и она проявляет любопытство, почти детское в своей невинности. Это резко контрастирует с другими её чертами, настолько далёкими от детского поведения, что она кажется совершенно другим человеком. Он про себя размышляет, что даёт ей такую власть над ним — её напористый характер или медицинская выучка, — что она одним словом лишает его дара речи.       В итоге он решает, что ему всё равно.

戦国時代

      Саске обнаруживает, что меняется — не только в те сокровенные, украденные у мира мгновения, но и в долгие дни их разлуки. Возможно, причина этого в новом для него понимании того, что значит быть близким с кем-то, и Саске начинает вспоминать, события которые, казалось, бесконечная война и кровопролитие почти стёрли из его памяти, теперь возвращаются к нему.       Он вспоминает, как Итачи учил его shurikenjutsu и улыбался, подбадривая, даже когда Саске промахивался. Вспоминает, как отец учил его Katonu, а вдалеке на дереве, с наблюдательного пункта, за ними наблюдали Обито и Шисуи, выкрикивая слова поддержки. Или как мать отчитывала его за то, что он съел все помидоры с того летнего, весьма посредственного урожая. По ночам ему снятся моменты далёкого прошлого: как Шисуи и Итачи учат его рыбачить и как он соревнуется с Нэджи, кто из них внимательнее слушает на совещаниях по стратегии. Он даже заново переживает дни, которые были прямо перед его отправкой на фронт, — дни, когда они с юным Наруто просто бросали камешки вдоль реки на нейтральной территории.       Должно быть, в нём что-то пробудилось от этого нахлынувшего потока воспоминаний, раз он теперь проводит больше времени с остальными людьми из своей жизни. Слишком долго он воспринимал их как часть фона — безликие, бездушные существа, потерявшие всякое значение, как только перестали быть полезными. А теперь...       Это похоже на то, будто он увидел новое измерение, которого раньше для него не существовало.       Он присоединяется к Шисуи в вывозках за припасами на побережье, и пытается сравняться с ним в скорости его техники Shunshin и — впервые за долгие годы — по-настоящему наслаждается этим.       В ту ночь, когда у Рин начинаются роды, Саске не спит, потягивая саке, вместе с Обито и Какаши, пока старшие товарищи пьянеют всё больше. Он лишь качает головой, слушая их истории о соперничестве в детстве, о постоянных состязаниях Какаши с мастером тайдзюцу из клана Сэнджу и о вечных опозданиях Обито.       Когда один из лагерных лекарей появляется с новорождённой — дочерью — он не может сдержать лёгкую улыбку, слушая, как Обито торжественно объявляет, что назовёт ребёнка в честь Какаши. То, как мужчина в маске тут же забывает, как связывать слова в предложения, неожиданно забавляет, и Саске даже фыркает от смешка. Его учитель берёт скромный реванш, когда позже Обито суёт младенца прямо в руки Саске и настаивает, чтобы тот её подержал, пока он проведает, как там Рин. Саске не имеет ни малейшего понятия, что делать, и просто стоит на месте, парализованный страхом уронить это крошечное создание. В конце концов Какаши сжалился над ним и забрал ребёнка, с неожиданной нежностью укладывая её на свой сгиб руки.       Глядя на ребёнка с изумлением, Саске замечает в взгляде Какаши такую тоску, что кажется, будто он вторгается в самое сокровенное. И он ясно понимает: что до встречи с Сакурой никогда бы не смог заметить этого.       Саске играет с Нэджи в сёги и проводит спарринги — и то, и другое представляет собой вызов иного рода, нежели его бои с Наруто. Он побеждает каждый раз со всё более незначительным перевесом. Если раньше подобное он счёл бы знаком, что ему нужно больше тренироваться, то теперь он понимает, что рад видеть, как его заместитель лишь становится сильнее. Тем более, эти поединки по-большей части служат развлечением для рядовых солдат, которые любят заключать пари, и для Нэджи — способом доказать своё мастерство собственной семье.       Начали ходить слухи о том, чтобы обручить Нэджи на представительнице основной ветви клана Хьюга для сохранения чистоты кровной линии. Саске, в общем-то, всё равно, хотя со временем он начал получать удовольствие от по-прежнему обязательных прогулок с Хинатой.       — Каково это? — спрашивает она однажды, когда они бродят по ближайшей деревне. Она смотрит вдаль, туда, где поднимается дым: тела с поля боя всё ещё сжигают. — Мне никогда об этом не рассказывали. Они считают, что я слишком хрупкая, чтобы это вынести.       — Вероятно, они просто не хотят, чтобы вы тревожились о том, на что не можете повлиять, — с непривычной прямотой отвечает Саске. Прошло меньше суток с его последней встречи с Сакурой, и сейчас он настроен куда более открыто.       — Это мой народ, — твёрдо заявляет Хината. — Я обязана знать, как они живут и как умирают те кто находятся под моей властью и защитой.       Саске улавливает в её голосе тихую, но не прогибаемую твёрдость — чего он от неё никак не ожидал услышать, — и он невольно начинает отвечать. Саске рассказывает ей о жестоких боях, об искусных воинах по обе стороны фронта, приводит примеры величайшей храбрости и низменной трусости, свидетелем которых ему приходилось стать. Он ждет, что при рассказе о детях, которым, едва исполнялось двенадцать, отправляли на поле боя, чтобы восполнить потери, она расплачется. Но вместо этого её лицо становится жестким и решительным, будто его высечели из мрамора.       — Как вы думаете, сможет ли когда-нибудь воцарится мир? — тихо спрашивает она, стараясь говорить ровно, но не в силах скрыть звучащую в словах тоскливую надежду.       Саске смотрит в сторону земель Сэнджу и рассеянно отвечает. — Надеюсь, что да.       Когда он снова смотрит на неё, она замирает, уставившись на него широко раскрытыми глазами, и тут же отворачивается. — Вы сильно изменились, Учиха-сан. Я никогда не ожидала услышать от вас такого ответа.       — Вопреки тому, во что верят такие люди как Узумаки Наруто, клан Учиха не желает, чтобы этот конфликт длился вечно, — отвечает он, звуча скованно.       Её щёки заливает румянец, и она опускает взгляд. — О, я не... я не это имела в виду... Прошу прощения, если обидела вас.       — Вы меня не обидели.       — Тогда… если можно спросить… раз уж вы не против поговорить на эту тему… — запинаясь, произносит она, всё ещё краснея и нервничая. Затем она делает выдох через нос, словно готовясь к чему-то, в чём заранее уверена в неудаче. — Какой он? — Саске на мгновение теряется, не понимая, о ком идёт речь, пока она не продолжает, — Те истории, что рассказывают люди… можно подумать, что он демон, раз смог противостоять вам.       А. Наруто.       — Он шумный идиот, — прямо заявляет Саске. — Вечно болтает без умолку и не обладает достаточным умом, чтобы относиться к этой войне серьёзно. Тот, кто его обучал, должно быть, обладал бесконечным терпением.       — Ох… — тихо вздыхает она, не поднимая глаз.       — Но, полагаю… несмотря на то, что он мой враг, он хороший человек. Будет жаль убивать его.       Раньше, до встречи с Сакурой, его заботило лишь то, как неизбежная схватка скажется на нём самом. Теперь же, когда он знает об их дружбе, он задаётся вопросом, сможет ли она простить ему такой поступок.       — В таком случае я надеюсь, что ради всех нас, мы сможем прийти к миру до этого дня, — твёрдо заявляет Хината. — Клянусь, когда я буду во главе клана Хьюга, я сделаю всё возможное, чтобы этого добиться.       Ему хочется рассмеяться над её наивностью, но сердце вдруг щемит от внезапной картины, что в последнее время всё чаще мелькает в его сознании — картины мирного будущего, где его дни не пропитаны кровью и не омрачены вестями о погибших. Будущего, где его собственное счастье не сводится к украденным, тайным встречам и отрицания собственной реальности.       О проклятых зеленых глазах, исцеляющих руках, и жена, равная ему.       Вместо этого он говорит, — Теперь вы говорите совсем как Узумаки.       Хината почему-то улыбается, словно он только что сделал ей комплимент.       つづく