Smalltown girl

Дисклеймер: Stranger Things принадлежит братьям Дафферам ;) Нет беты ни на французском (тем более на русском)… будем надеяться, что ошибки не окажутся безнадёжными. Предисловие: Вот глава, посвящённая Робин! Я опираюсь на некоторые элементы из романа Эми Роуз Капетты «Rebel Robin», книги по мотивам сериала, посвящённой этому персонажу. Я читала лишь несколько отрывков из этой книги, но её задумка меня зацепила: «У Робин есть секрет: ей нравятся девушки. Как ей быть собой в крошечном городке Хокинс? Робин уверена, что есть лишь один способ испытать настоящую жизнь: сбежать в Европу». Это сразу напомнило мне потрясающую песню Bronski Beat «Smalltown Boy», откуда естественным образом выросло название этой главы и её основная идея… Для справки: в 1984 году, когда этот хит вышел, это была, пожалуй, одна из немногих песен, открыто говоривших о трудностях, связанных с тем, чтобы быть гомосексуалом в маленьком изолированном городе, где «узкое» мышление и непринятие отличия были нормой. Мне кажется, слова этой песни неизбежно должны иметь особое звучание для Робин и Уилла… Приятного чтения :) _________________________________________________________________ 1 - 2 - 3 - 4 - 5 Робин пытается сдержать слёзы и не дать сердцу выбиться из груди. Ей нужно успокоиться. Вся ситуация и так чертовски испорчена, и было бы прекрасно, если бы она не ухудшила её ещё больше своей паникой. Она смотрит на Джонатана; он выглядит — как обычно — на грани нервного истощения и стоит на коленях в грязи, считая от одного до пяти, старательно пытаясь выполнить какое-то странное волшебство, заключающееся в том, чтобы заставить Уилла дышать нормально. Парень, похоже, понимает, что делает, несмотря на усталое и напряжённое выражение. Он даже секунды не колебался, когда Нэнси вкратце изложила ему события, приведшие к катастрофе. Но метод Джонатана не даёт немедленного результата, и ожидание кажется Робин бесконечным; она едва удерживается от того, чтобы подпрыгивать на месте и тараторить, лишь бы выплеснуть хоть немного тревожной энергии, пульсирующей внутри. Страх трясёт её не меньше, чем холод, и сейчас она едва удерживается, чтобы не стучать зубами. Уилл действительно выберется? Она сказала Стиву, что отец Байерса — мудак. Мудак? Это слово кажется слишком мягким, оно не охватывает всей той ярости, отвращения и возмущения, которые она испытывает к этой мерзости в данный момент. Всего того, что в ней подняла история Уилла. И, наверное, самое худшее — понимать, что такие мужчины, как Лонни, далеко не редкость. Что они среди них, орут своё мнение о том, что нормально, а что нет, и издеваются над теми, кто не вписывается в их представления о норме, стоит только подвернуться удобному случаю. «Педик, гомик, слабак». Таких слов — тьма. Все для того, чтобы обозначить геев или высмеять парней, которые недостаточно «мужские». В конце концов, это всего лишь слова, она слышала их тысячу раз, сама иногда произносила некоторые. Не для того, чтобы унизить кого-то отличного, конечно. Просто в шутку. И не самые оскорбительные, конечно. Просто привычные штуки вроде: «не будь нытиком… не веди себя как баба». Слова, которые произносят все и над которыми все смеются, не задумываясь. Чтобы не выделяться. Чтобы не оказаться на обочине. Она слышит мягкий голос Джонатана, звучащий в ночной тишине, и что-то внутри неё сжимается от того, как он старается убедить Уилла, что никто не причинит ему зла. — Никто тебя не тронет. Всё в порядке, с тобой всё хорошо. Постарайся дышать. Она не в такой ситуации, как Уилл. Совсем. Её родители — милейшие хиппи, безобидные до смешного, вечно занятые благотворительными проектами и какими-то странными инициативами. По семейной легенде, она была зачата в фургоне где-то в Орегоне, когда они были абсолютно упоротые: точно не образцы добродетели, которые требовали бы, чтобы Робин шла по правилам или читали ей нотации о том, как важно быть «приличной девушкой». Быть нормальной девушкой… что бы это вообще ни значило. Они вовсе не из тех, кто орёт, оскорбляет или поднимает руку. Ничего общего с Лонни. И всё же, даже понимая, насколько они терпимы и как мало вероятно, что они её отвергнут, она ни разу не осмелилась признаться им в своём секрете, ни разу не осмелилась сказать, что ей не нравятся парни. Это куда больше связано с ней самой, чем с ними: она не боится, что они её отвергнут. Не по-настоящему. Её родители слишком… открытые и спокойные для этого. Мысль, что они могли бы отвернуться, просто не выглядит правдоподобной, и всё же что-то всегда удерживало её. Тень сомнения, возможно. И невыразимый страх последствий признания. Будто произнести эти слова означало бы сделать всё настоящим. Признаться кому-нибудь — кому угодно, даже собственным родителям — значило бы подписать себе приговор и навсегда приклеить к спине несмываемый ярлык. Судьба вынудила её выложить всё Стиву, когда она валялась на полу общественного туалета. Она не произнесла само слово, ходила вокруг да около и раскрывала душу намёками, не способная выговорить фразу до конца, но оставив мозгам парня достаточно материала, чтобы они сложили картинку и привели его к единственно возможному выводу. «Но Тэмми Томпсон — девушка…»* Она до сих пор слышит непонимание в его ошеломлённом голосе — Стив был под кайфом, со сведёнными бровями, изо всех сил пытаясь привести её слова в порядок и найти в них смысл, одновременно борясь с действием наркотика и с остаточной болью после всех ударов, что он получил. Она помнит, как ужас сжимал ей внутренности, пока она старалась смотреть ему в глаза, будто склеивая в его голове кусочки пазла. Тихое «Оу», сорвавшееся наконец с его потрескавшихся губ, и потрясённое осознание, осветившее его окровавленное лицо. Ледяная и липкая плитка туалета, едкий привкус рвоты во рту, головокружение, бешеный стук сердца, пока она умоляюще смотрела на Стива, лишь бы он не возненавидел её. И он не возненавидел. Стив Хэррингтон, король школы, спортсмен с идеальной стрижкой и улыбкой победителя, чья маленькая стайка гадких головастиков терроризировала чудаков всего какие-то два года назад. Стив Хэррингтон, воплощение примерного маленького американца, играющего в плохого парня, который с презрением смотрел на странных и непонятных людей и стал бы уважаемым членом общества, стоит ему только немного повзрослеть; Стив, чьи родители — ограниченные снобы — голосовали за Рейгана и ходили на мессу каждое воскресенье; Стив, который мог бы заполучить Тэмми Томпсон в свои объятия одним щелчком пальцев и одним обворожительным взглядом, в то время как Робин оставалось только страдать и рыдать в подушку до конца времён. Этот Стив Хэррингтон, который был всем тем, чем она не была, но который оказался совсем не тем, кого она себе представляла, протянул ей руку. Несмотря на собственные предубеждения, которые — при обычных обстоятельствах — сделали бы его одним из последних людей во всём Хокинсе, кому она могла бы открыть свои склонности. Он превзошёл все её ожидания: оправившись от начавшейся односторонней влюблённости за долю секунды и предложив ей то, чего ей никто и никогда прежде не давал; то, о чём она даже не подозревала, пока он не подарил это свободно, ничего не требуя взамен: полное и абсолютное принятие. Стив стал другом, о котором она никогда не смела мечтать, старшим братом, в котором она не знала, что нуждается, пока он не появился в её жизни, постоянно маяча у неё за спиной. Кстати о брате… Робин накрывает неожиданная волна нежности к Джонатану Байерсу, пока она наблюдает за ним, сидящим на полу и пытающимся успокоить Уилла, который наконец пришёл в себя, пока она витала в своих мыслях. Она никогда не имела ничего против парня. Честно говоря, она вообще его не знала, и, помимо удивительной любовной конкуренции между ним и Стивом за сердце невероятной Нэнси Уилер — приходится признать, что девушка имеет мало общего с образом мелкой, занудной и скучной буржуазочки, который она себе представляла, — он вовсе не вызывал у неё интереса как личность. Кроме того, что он неофициально состоял в команде по охоте на монстров Хокинса, что автоматически ставило его с ней в одну лодку, она знала о нём почти ничего. Она знала только то, что видеть разбитое лицо своего лучшего друга после того, как девушка, которую он любил, бросилась в объятия Джонатана, сжало ей горло. Стив — потрясающий парень, среди всего этого хаоса он заслуживал хоть немного счастья, и после всего, что он для неё сделал, она была обязана поддерживать его до последнего. Если она могла хоть немного подталкивать Нэнси к Стиву, тогда несколько саркастических — и, судя по всему, необоснованных — комментариев о Джонатане были просто ничтожной платой. Она ошиблась в оценке последствий: Джонатан не заслуживал насмешек, и всем им её необдуманное замечание обошлось слишком дорого. Особенно Уиллу. Робин не ожидала, что Уилл Байерс станет побочным ущербом после её неудачной реплики, и уж тем более — что слова, которые он произнёс перед своей панической атакой, разобьют ей сердце. С тех пор как Байерсы вернулись в Хокинс, она невольно наблюдала за парнем краешком глаза, пытаясь понять, были ли слухи о нём всего лишь слухами — или в них скрывалась доля правды. Робин была наблюдательной: она не могла не заметить тех болезненных взглядов, которые Уилл бросал Майку Уилеру и Эл, и того, насколько он выглядел грустным и растерянным, когда думал, что за ним никто не следит. Уилл был как она. Аномалия. Аномалия с невозможной влюблённостью. Аномалия, которая стала бы окончательным изгоем, если бы совершила безумие — открыто призналась в том, кто он есть, перед не теми людьми. Сам по себе намёк на то, что человек может быть геем, в их краю считался позором. Это означало стать объектом самых бредовых слухов и самых унизительных оскорблений. Она прекрасно помнила, что говорили, когда мальчишка исчез почти три года назад… «похищен и убит каким-то другим педиком». А когда он вернулся спустя несколько дней после собственных похорон, стало только хуже: «сбежал с содомитом, а потом явился обратно, утверждая, что заблудился в лесу». Робин вспоминала далёкие времена, когда они с Барбарой ещё дружили, прежде чем к ней прилипла эта невыносимая — хотя и не такая уж невыносимая — идеальная Нэнси Уилер, оттеснила её и фактически растворилась из её жизни. Она отчётливо слышала в памяти слова Барб, сказанные в тот день, когда они узнали, что профессор Хауссер живёт с другим мужчиной: «Никому нельзя об этом говорить. Я ему пообещала: если пройдёт слух, что он гомосексуал, он может потерять работу!»* Подозрение в гомосексуальности всегда было особенно опасным в их маленьком городе, но теперь, когда по стране распространялся «гей-рак», быть открытым геем считалось почти хуже, чем иметь коммунистические симпатии… Некоторые её друзья по духовой секции, хотя сами были изгоями и лузерами, в прошлом году недвусмысленно высказали своё мнение: с гомосексуалами «что-то не так», это болезнь, а СПИД — просто очередной её симптом. Она почти никак не отреагировала на их слова. Чушь, конечно — но её это не касалось, и привлекать внимание к себе, вступаясь за кого-то, она не собиралась. Это была не её проблема, а тогда она только мечтала выбраться отсюда — сбежать в Нью-Йорк, Флоренцию или Париж. В любой большой, прогрессивный город мира, где её природа не вызвала бы открытого осуждения, где она смогла бы раствориться в толпе. Она лишь надеялась, что не строит иллюзий и что такие города действительно существуют — а не только в реакционных, мрачных репортажах о том, как «распущенные нравы дегенератов из художественных кругов» якобы разъедают европейские мегаполисы и культурные столицы. Как «дегенераты» множатся и однажды доведут общество до постепенного упадка и краха нравственности. Да пожалуйста. Пусть будет упадок, пусть будет крах. Робин всем сердцем надеялась, что где-то существует место, где «дегенератка вроде неё» может жить спокойно, и что это не просто выдумка рассерженных консервативных политиков и евангелистов. Но всё это было больше года назад — когда она строила свои «побеговые» планы в Европу. Теперь всё изменилось. Её жизнь свернула на путь дешёвого фильма категории B после того, как её и «Команду Скуупс» похитили российские военные, прятавшиеся в глубинах торгового центра, фальшиво возведённого во славу капитализма, и после того, как она столкнулась с чудовищами, которых не смогла бы представить даже в самых жутких кошмарах. И сейчас она больше не собиралась бежать из Хокинса, хотя имела для этого все основания. Потому что у неё были Стив Харрингтон и стая мальчишек, которых нужно защищать. Она не могла просто развернуться и убежать, пока город превращается в пыль из-за проклятия Генри — он же Векна, он же Крил, он же Номер 01, он же… их общий мучитель. Она должна была остаться. — Вот так. Замечательно. Не торопись. Всё наладится, обещаю тебе. Уверенность в голосе Байерса заставляет её стиснуть зубы. Ей хочется обнять Уилла и суметь сказать ему то же самое с такой же убеждённостью. Джонатан помогает Уиллу подняться, и теперь тот тихо всхлипывает у него на руках, будто стараясь никому не мешать. Всё длилось всего несколько секунд, но Робин успела заметить, как пламя стыда вспыхнуло в глазах мальчишки, когда он пришёл в себя и понял, какой переполох вызвал его приступ паники. Она едва успевает отпустить саркастическое замечание в ответ на очередную обиду со стороны Эрики, как подросток, казалось, уже вновь обрёл некое подобие самообладания, уверяя брата, что он в состоянии идти, хотя весь дрожит и едва держится на ногах. Они трогаются в путь, и Робин не может отвести взгляд от Уилла, который пошатывается между Нэнси и Джонатаном: походка неуверенная, лицо закрытое, но в глазах всё ещё плещется паника и унижение, пока вся группа движется к «Сёрфер Бою» в гнетущей тишине. И сейчас она не может не отождествлять себя с Уиллом: потому что знает, каково это — чувствовать себя совершенно неуместной, полностью не соответствующей ничьим ожиданиям. Слишком высокой, слишком худой, слишком неуклюжей и — главное — слишком выбивающейся из любых норм. Она никогда не находит нужных слов в нужный момент и почти не умеет вести себя «как следует». Иногда ей тоже кажется, что она задыхается, — и тогда она начинает тараторить, уходит в длинные, сумбурные, яркие монологи и использует иронию как оружие. Жалкая защита. Да, она слишком хорошо узнаёт себя в Уилле — и не только из-за их сходных вкусов. Они доходят до фургона и почти все забираются внутрь, но как только Робин решает, что эта бесконечная ночь наконец приблизится к финалу, Байерс утягивает Стива в лес «на пару минут поговорить», и они скрываются за деревьями. Ещё одна пауза. Робин даже удивлена, что Эрика не взорвалась от ярости: это какое-то бесконечное мучение. Без песни, хвала небесам! Едва усевшись в фургон, Нэнси поворачивает ключ в зажигании и включает отопление на полную. Робин пока не чувствует тепла, но мысленно благодарит её за этот спасительный жест. Она всё ещё знобит, и наверняка остальных тоже. Особенно Уилла и Нэнси, которые провели не меньше получаса, стоя на коленях в промёрзшем лесу Хокинса, в куче мокрых листьев. Пользуясь тем, что сиденья «Сёрфер Боя» достаточно широкие, она вытягивает свои длинные ноги, устраивается поудобнее и обхватывает их руками. Пытается игнорировать влажный холод ткани брюк, отчаянно желая вернуть себе хоть какое-то тепло. Прекрасно. Просто ужасно. Никто не говорит ни слова — даже Эрика, которая самоуправно устроилась на переднем сиденье, когда Джонатан заявил, что хочет поговорить со Стивом, — и теперь молчит, надутясь; тихая мелодия из магнитолы — единственное, что удерживает их от звенящей тишины. Она закрывает глаза, позволяя себя убаюкать голосу Фредди Меркьюри. Музыка зазвучала одновременно с отоплением, и последние строки «Bohemian Rhapsody» тихо наполняют салон. Финальные оперные ноты мягко замирают, и голос Меркьюри растворяется, уступая место странной смеси попа и электро. Высокий, парящий голос Джимми Соммервилла пронзает её, вынуждая открыть глаза. Вероятно, это подборка, которую Джонатан подготовил специально для брата. Что будет дальше? T. Rex или Боуи?** Прекрасный тайминг. Она с трудом удерживается от смеха. Или от слёз. Она уже не уверена. Закончится ли когда-нибудь эта треклятая ночь? Может ли эта чёртова песня прозвучать в ещё более неподходящий момент? Она смотрит на Уилла, прижавшего лоб к стеклу с закрытыми глазами: его дыхание почти спокойное, но по напряжению в плечах ясно, что он не спит. Слова «Smalltown Boy» звучат как бесконечная литания, и Робин почти кажется, что слова издеваются над ними, выжигая нечто невыразимое в воздухе вокруг. И внезапно для неё это становится слишком: ирония ситуации снова бьёт точно по нерву, и из её груди вырывается нервный смешок. Потом ещё один. Лесбиянка и скрытый гей из Хокинса, вместе, в ярко-оранжевом фургоне калифорнийской пиццерии, слушают Bronski Beat, который призывает их бежать и спасаться из своего дурацкого маленького городка, где они никогда не смогут быть собой. Это же до нелепости смешно! Настолько, что в ней начинает подниматься истерический смех, и она чувствует, как к глазам подступают слёзы. Она из тех людей, которые смеются на похоронах: она делала это долго на похоронах своего деда по матери — хотя очень любила его. Этот нелепый, горький, унизительный воспоминательный штрих окончательно выбивает её из колеи. Теперь она хохочет открыто. Смеётся, держась за рёбра, пытаясь не задохнуться. — Можно узнать, что с тобой творится? — У неё провода замкнули, и она потеряла последние рабочие нейроны? Сухой голос Нэнси сливается с возмущённым, ошарашенным бормотанием Эрики. Осуждение в их тоне только сильнее её распаляет. Она пытается объясниться, вернуть себе контроль. Без толку. Она смеётся так, что не может закончить фразу. — Я… я… правда… извините… просто… Робин всё ещё смеётся, но понемногу возвращает себе хоть какое-то подобие спокойствия, стирая слезы с уголков глаз и пытаясь сфокусироваться на Уилле, который смотрит на неё испуганно, со сдвинутыми бровями. Она цепляется за воспоминание о «приступе», пережитом мальчишкой, чтобы выбраться из собственных беспричинных смешков. На фоне Соммервилл всё так же умоляет их бежать, его голос становится всё более отчаянным, поднимаясь выше, почти пронзительно. Её губы шевелятся прежде, чем она успевает подумать. Её бестактный вопрос вырывается отчётливо, между прерывистыми смешками: — Прости… я… Твой брат — ну и тонкий намёк, да? _________________________________________________________________ Разные замечания: Продолжение следует ;) Вот первая часть главы, посвящённой Робин. Мне было трудно написать эту главу на родном языке (это один из персонажей сериала, которого я ощущаю как «наименее освоенного»), так что надеюсь, вам понравилось начало! Куда же Робин идёт со своей прямотой? Ну… в следующей главе вас ждёт более-менее «каминг-аут»-разговор, примерно такой, какой мне очень хотелось бы увидеть в настоящем пятом сезоне. До скорого. Я стараюсь переводить быстро и качественно с помощью своего переводческого ассистента, но, если уж честно, сама не до конца понимаю, что делаю: не стесняйтесь указывать на возможные ошибки в синтаксисе, пунктуации или ещё где-нибудь! *Реплики, помеченные звездочкой, взяты из сериала (по крайней мере из транскрипции его русской версии) и из отрывков книги Rebel Robin. **Меркьюри, Соммервилл, Боуи и Марк Болан (лидер группы T-Rex) считались иконами гей-сообщества в 80-х годах. Я могла бы выбрать вместо Болана Боя Джорджа (гораздо более известного), но я просто не могла представить, что Джонатан Байерс, с его музыкальным элитизмом, включит в домашнюю подборку что-то из Culture Club… даже из любви к младшему брату ;) Искренне надеюсь, что мои тексты приятно читать по-русски и что они остаются верными французским версиям ^^"