Smalltown Kids

Предисловие: продолжение главы, посвящённой Робин. Приятного чтения :) ____________________________________________________________________ Её губы шевелятся прежде, чем она успевает подумать. Её бестактный вопрос вырывается отчётливо, между прерывистыми смешками: — Прости… я… Твой брат — ну и тонкий намёк, да? Новый приступ смеха встряхивает её. Уилл смотрит на неё с таким полным потрясения выражением, что она на мгновение думает, не начнётся ли у него новый приступ паники. Он заикается, отвечая ей, а его руки дрожат, пока он обхватывает себя, словно пытаясь защититься. Чёрт, из всех глупостей, что она могла сказать… Отец запирал его в кладовке; теперь уже она вытаскивает его оттуда силой. — Я… я… не понимаю, о чём ты говоришь. Его глаза почти расширены от ужаса и стыда. У него вид загнанного зверька, которого вот-вот казнят. Странным образом этого хватает, чтобы рассеять последние следы неуместного веселья, которое ещё удерживалось в ней. — Робин! Что ты, блин, творишь?! Она едва замечает ругательство и возмущённый тон Нэнси: всё, что она понимает, — это то, что та выключила музыку прямо перед концом песни и наполовину выбралась с переднего сиденья, чтобы наклониться к ним и уставиться яростным взглядом. Ей не удаётся сосредоточиться на очевидной злости Нэнси — её полностью захватывают испуганные глаза Уилла Байерса. Больше некуда бежать. Может, потому что песня закончилась, может, потому что она — девчонка из маленького городка, которая мечтает сбежать с двенадцати лет, и сейчас смотрит в глаза мальчишке, который наверняка хочет выбраться отсюда почти столько же. Слова сами срываются с её губ, и она не в силах их удержать. — Прости. Прости за то, что я сейчас сказала, и прости за то, что сказала о твоём брате раньше. Слушай, я ничего о нём не знаю, и ты был прав — мне не стоило его судить. И у меня нет права предполагать что-либо о тебе. Я вас не знаю, и ты… думаю, ты меня тоже не знаешь. Я просто… Дышать тяжело. Лёгким это никак не назовёшь. В этот раз у неё даже нет сваренной русскими дряни, чтобы сделать ситуацию менее пугающей и развязать ей язык. Она бы предпочла сбежать куда угодно или зарыться в самую глубокую дыру, лишь бы не признавать себя «местной лесбиянкой» Хоукинса. Нормальность — она долго пыталась, но та ускользала у неё между пальцев, и всё же это не значит, что она хочет навсегда быть ярлыком самого нелепого местного чуда. Быть геем — унизительно и постоянно высмеивается; быть лесбиянкой кажется в каком-то смысле ещё более нелепым… Об этом никто никогда не говорит, будто этого вообще не существует. Помимо пары пошлых комментариев о «целующихся девчонках», это никого не интересует, не имеет никакого реального веса. Это даже не достойно шутки или оскорбления: худшая из всех аномалий. Та, на которую отвечают равнодушием. Ей меньше всего хочется делать это перед Нэнси Уилер и Эрикой Синклер, но ей кажется, что больше прятаться негде, да и ей, если честно, надоело пытаться. С тех пор как она рассказала Стиву, будто больше не может держать рот на замке, и её секрет просачивается через каждую пору. Будто над её головой мигает огромная вывеска, ожидающая, когда кто-нибудь поймёт очевидное и разнесёт это по всему городу. И, в конце концов, может, ей уже всё равно: с тех пор как Векна открыл разломы по всему Хоукинсу, отсюда массово уезжают люди. Какая вообще разница, кого она любит? Какая разница, если они, скорее всего, всё равно все умрут? Она едва не выдала парня, потому что не в состоянии держать язык за зубами, так что она ему хотя бы это должна. Она пытается выдавить жалкую улыбку и прыгает в омут. Если она может сражаться с межпространственными монстрами, то может сделать это и ради Уилла Байерса. — Ты знаешь, песня, которая только что играла, она мне откликается. Настолько, что почти больно. Поэтому я не смогла удержаться от смеха, понимаешь? Потому что у меня было это глупое чувство, будто её написали специально для меня. Я просто девчонка из маленького городка, которая всегда хотела сбежать. Я хотела сбежать с самого детства, потому что мне казалось, что я слишком другая… огромная ошибка, которая никогда не сможет вписаться куда бы то ни было. Я хотела убежать далеко-далеко от Хоукинса и никогда не возвращаться, потому что в этом городе я была уверена, что никто и никогда не сможет принять меня и полюбить такой, какая я есть. Потому что я другая, а быть другим… ну, это отстой. Это везде отстой, но в маленьком городке вроде нашего — ещё меньше приемлемо. Ещё менее выносимо. Но знаешь что? Я ошибалась. Уилл белый как смерть и теперь смотрит на неё неуверенно, будто не до конца верит тому, что она только что сделала более чем намекнув. Да к чёрту намёки и тонкости! Как всегда, из её рта льётся длинный и рваный монолог. Где Стив, когда нужно остановить её, пока она расползается мыслями во все стороны? Она наверняка выставляет себя полной идиоткой перед своей самопровозглашённой аудиторией и тянет Уилла за собой. Она чувствует, как взгляд Нэнси прожигает ей спину, и слышит приглушённый возглас Эрики, но не может отвести взгляд от Уилла, чтобы посмотреть на девчонок и увидеть их выражения. Не одобряют ли они? Не станут ли презирать и избегать её отныне? Она бы хотела остановиться, но уже сказала слишком много. Так что нужно дойти до конца. Она должна сделать это для Уилла. Должна показать ему, что можно по-настоящему принять себя, не развалившись на части. Что всё это не так ужасно и серьёзно, как утверждают консервативные политики и проповедники. Не так чудовищно и позорно, как говорят мужчины вроде Лонни Байерса. — Знаешь, при обычных обстоятельствах, думаю, я бы никогда не смогла сказать правду о том, кто я такая, кому бы то ни было в Хоукинсе. Это весь этот перевёрнутый вверх дном мир перетасовал карты и заставил меня признаться, какая я на самом деле, в тот момент, когда… ну, я понятия не имею, что у меня было в голове в тот день! Можно предположить, что переход за несколько часов от продавщицы мороженого к заложнице в рамках правительственного заговора, похищенной и накачанной дрянью злых русских солдат, не помог мне сохранять ясность мысли. Это подтолкнуло меня открыться старому доброму Харрингтону. И... знаешь что, Уилл? Я рада, что сделала это. Стив… принял меня без какого-либо осуждения. С меня будто сняли тяжесть, о существовании которой я даже не подозревала. Я не знала, насколько мне было нужно, чтобы кто-то так сделал, до того, как он… пока он не показал, что это никак не меняло его отношения ко мне. Что ему было плевать, что я другая. У меня есть Стив на моей стороне. И, понимаешь, иногда одного человека вполне хватает, чтобы всё изменилось. Я есть то, что я есть, и плевать, если это считается ненормальным, потому что мне уже наплевать на то, что считается нормой, и я больше не хочу сбежать. Потому что… не важно, что я — девушка, которой нравятся девушки! То, что я лесбиянка, никак не меняет мою личность, и... в идеальном мире никому бы… не должно быть до этого дела и никто бы не думал обо мне хуже из-за этого! Готово. Слова, которые она всегда запрещала себе произносить вслух, она почти выкрикнула сейчас в дряхлом фургончике перед двенадцатилетней девчонкой, которую она обожает, одной из своих немногих подруг — которую она приобрела только в прошлом месяце, — и перед Уиллом Байерсом. Немного театральное признание, и она задаётся вопросом, могла ли сделать это иначе. Может, она просто могла бы заявить, что «любит сиськи»*, и уверенным тоном сказать, что в этом нет ничего плохого, ничуть не хуже, чем быть извращенцем. Вот уж действительно. Выражение Уилла невозможно определить: он выглядит одновременно заворожённым и совершенно потрясённым, с приоткрытым ртом и блестящими глазами. Он смотрит на неё так, словно видит первого в своей жизни человека. Робин колеблется, не зная, продолжать ли, но что-то в глазах мальчика толкает её вперёд. Она лишь надеется, что не совершит чудовищной ошибки. Мать говорила ей сотни раз подумать, прежде чем говорить, но как бы быстро ни работал её мозг, язык всегда обгоняет его, и она создаёт дипломатический инцидент за инцидентом, когда даёт волю словам и говорит без разбора. — У меня есть Стив, и я рада, что у тебя есть Джонатан, потому что у каждого должен быть кто-то рядом. И я... вовсе не намекаю ни на что в отношении тебя. Я не говорю, что мы одинаковые или что у нас много общего. Я мало о тебе знаю, но, в сущности, думаю, это не так важно для того, что я хочу тебе сказать дальше. Твой отец… то, что он говорил тебе, всё, что он делал, это было полностью неправильно… всё, что другие заторможенные жители Хоукинса могут говорить о гомосексуалах, тоже полностью неправда. Неважно, гей ты или нет, это никак не меняет того факта, что всё это — чушь собачья. И я рада, что Джонатан был рядом с тобой, но мне жаль, что, похоже, он был единственным, кто мог тебя защитить. И больше всего мне жаль, что ему вообще пришлось тебя защищать. Мир не должен работать так. Ты не должен был слышать подобные мерзости от своего собственного отца, когда ты был просто ребёнком. Говорить, что кто-то — «не настоящий мужик», только потому что ему не нравятся мачистские развлечения или стук кулаком по столу, — это жалко! Те, кто несут такую глупость, лишь доказывают, что у них в голове не всё в порядке, и не заслуживают ничего, кроме игнора. Даже если это легче сказать, чем сделать. В такой дыре, как наша, иногда кажется, что ты совсем один, и что вокруг одни придурки, но… это иллюзия. То, что придурки орут громче всех или что их много, не значит, что они правы. И даже в такой дыре, как наша, есть хорошие люди, так что, может, быть другим не так уж ужасно. И знаешь, то время, которое мы переживаем — я думаю, это всего лишь этап: мир меняется, взгляды эволюционируют; однажды, я искренне верю, что девочкам вроде меня и мальчикам вроде Джимми Сомервилла больше не придётся уезжать из родного города, чтобы иметь возможность быть собой и иметь право любить тех, кого они хотят. Вот, я просто хотела, чтобы ты знал… я знаю, мы никогда толком не разговаривали, но со всем этим кошмаром Изнанки и остальным я считаю, что мы все в одной команде, и я должна была помнить об этом, когда сказала, что твой брат ненадёжный тип. В общем, мы в одной команде, и если однажды ты захочешь поговорить, я здесь. Я знаю, что по тому, как я болтаю без остановки и мечусь из стороны в сторону, кажется иначе, но когда мне нужно, я могу просто замолчать и слушать. Правда. Собственно, я сейчас этим и займусь. Замолчу, то есть. Уилл смотрит на неё так, словно у неё только что выросла вторая голова, и она едва удерживается от нервного смешка. После нескольких секунд неловкой паузы он наконец дарит ей странную улыбку и беспомощно пожимает плечами; когда он начинает говорить, его тон звучит почти весело. — Не думал, что вообще возможно говорить так много, не переводя дыхание. Кажется, ты выдала больше слов за пять минут, чем я произношу за неделю. Хорошо. Юмор — это идеально. Робин облегчённо выдыхает: её словесный поток, похоже, не нанёс видимого вреда, и она не вызвала новый драматический эпизод. Пацан не выглядит обиженным за то, что она более или менее его подставила. Она осмеливается взглянуть вперёд, в кабину фургона, и замечает ледяные голубые глаза Нэнси, устремлённые на неё; выражение у девушки задумчивое. Задумчивое, а не отталкивающее или сердитое — она принимает это как победу. Она, должно быть, улыбается, потому что видит, как губы Нэнси чуть дрогнули в ответ, а вечное увлечение Стива одаривает её лёгкой улыбкой и кивком. Робин не может видеть Эрику, но не может не услышать презрительное фырканье своей любимой нахалки. В животе неприятно сводит, два из трёх — не так уж плохо. Статистически это даже успех, но… ей бы не хотелось, чтобы маленькая Синклер её ненавидела. Девчонка — настоящая вредина, но они рисковали жизнью вместе. Не один раз. Робин не уверена, что переживёт её презрение. — Пять минут? Ты шутишь, Уилл? Робин тараторит уже минут десять! И вообще, интересно, что там делают твой брат и Харрингтон. Джонатан сказал, что вернётся через пару минут, но мы уже добрых пятнадцать торчим здесь! Эрика, похоже, всё-таки не оскорблена её признаниями; она ведёт себя вполне как обычно. Робин нужно перестать нервничать по пустякам. Всё в порядке. И девчонка права насчёт того, как быстро летит время: о чём могут болтать Стив и Байерс уже больше десяти минут? Насколько ей известно, они избегают друг друга как чумы и почти никогда не обмениваются больше чем парой односложных фраз. Странно. Даже тревожно. Она подаётся вперёд и прижимается к левому окну, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь стекло, несмотря на темноту. Напрасная попытка. Вдруг в фургончике снова начинает играть музыка, Smalltown Boy и правда закончилась; весело раздаётся Fame... David Bowie*. Не смеяться. Не смеяться. Робин стойко сопротивляется, хотя чувствует, как уголки её губ неудержимо поднимаются. Справа от неё внезапно раздаётся приглушённый смешок, и она резко поворачивает голову. Уилла трясёт от почти беззвучного смеха, его выражение — одно из самых искренне радостных, какие Робин когда-либо у него видела. Он поднимает глаза на неё, и в них блестит странный свет. Он наклоняется ближе, берёт её правую руку и сжимает её. Когда он открывает рот, его шёпот настолько тихий, что едва слышен, но Робин не упускает ни единого слова. — Эй… спасибо за всё, что ты сказала. Ты права, кстати, мой брат — потрясающий человек, но… тонкость явно не его сильная сторона. Она сжимает его руку в ответ. К чёрту Стива и Джонатана — если хотят, пусть хоть всю ночь торчат в лесу. В конце концов, это не такая уж плохая ночь, если дети маленького городка могут наконец-то понять друг друга. Замечания: Различные дополнительные сведения о Робин взяты из романа «Rebel Robin». То, что она хочет сбежать из Хоукинса в крупный европейский мегаполис, что её друзья из духового оркестра в 1984 году во время пика эпидемии СПИДа позволяют себе уничижительные комментарии об гомосексуалах, что она и Барбара Холланд были подругами детства (и именно поэтому у неё зуб на Нэнси Уилер в начале саги, поскольку она считает, что та «украла» у неё лучшую подругу), что они узнали о гомосексуальности профессора Хауссера и так далее — всё это отсылки к этой книге. Меркьюри, Сомервилл, Боуи и Марк Болан (лидер группы T-Rex) считались иконами гей-сообщества в восьмидесятые. Я могла бы выбрать Боя Джорджа вместо Болана (гораздо более известного), но мне было сложно представить, что музыкально крайне элитарный Джонатан Байерс включил бы Culture Club в самодельную «гей-френдли» компиляцию… даже ради любви к младшему брату ;) В этой главе я сама оказалась в неудобном положении из-за собственных посылов: мне действительно хотелось написать разговор между Робин и Уиллом, но я не хотела делать скачок во времени (чтобы не нарушить выстроенную с начала фика хронологию), а значит, их беседа могла произойти только в присутствии Нэнси и Эрики… что, разумеется, создавало проблему. Я попыталась сделать несколько финтов, чтобы слова Робин, обращённые к Уиллу, не выглядели как принудительный «аутинг» в чистом виде. Надеюсь, у меня получилось не слишком плохо, и вам понравилась эта глава. До скорого :) Продолжение будет посвящено моему любимому персонажу всей саги: да-да, наконец наступила очередь великолепного Джонатана Байерса (а кому же ещё хд) выйти на сцену и представить своё видение событий…