Мне остаться

Предисловие : Вот продолжение главы, посвящённой Джонатану :) Приятного чтения! ____________________________________________________________________ Он ненавидит вспоминать последние два года, предшествовавшие отъезду Лонни из Хоукинса, особенно пять месяцев подряд безработицы сразу перед тем, как тот покинул дом... Лонни пользовался затяжными отсутствиями их матери, чтобы расхаживать по гостиной взад и вперёд. Пьяный и взбешённый, он унижал своих детей, чтобы хоть немного сбросить ту фрустрацию, которую испытывал из-за жизни, которую он ненавидел. В такие моменты Джонатан чувствовал странную отстранённость. Почти апатию — всё словно скользило мимо него. Будто он завис где-то внутри собственного пространства-времени, укрывшись в уголке своего разума. Он отгораживался стенами безразличия, эмоционально выходя из ситуации, как только отец начинал осыпать их оскорблениями. В такие минуты он чувствовал себя мучительно беспомощным, неспособным дать отпор. Он был уверен, что всё, что он мог бы сказать или сделать, лишь усугубило бы положение. Он убеждал себя, что лучше молчать и переждать бурю, молясь о том, чтобы она поскорее закончилась, чем ухудшить всё, пытаясь хоть как-то защищаться. Та часть Джонатана, что была менее вялой, отчаянно хотела ответить, даже если пришлось бы взорваться от ярости, но он никогда не позволял ей взять верх. У него всегда было смутное, тошнотворное ощущение, что если он отдастся своему гневу, то уже не сможет остановиться. И всё же он знал, какой вред наносят Уиллу эти оскорбления — неважно, насколько глупыми они были, — и видел, как весёлый и уверенный в себе мальчик, которым тот был до шести лет, постепенно исчезает; и это было невыносимо. Иногда, когда становилось совсем плохо, он пытался немного отвлечь внимание от Уилла и, борясь с подспудным страхом и собственным инстинктом самосохранения, противостоял отцу — по крайней мере словами, если не делами. Для него это никогда не заканчивалось хорошо, но он научился это выносить. Тогда он думал, что, возможно, этого достаточно; что принять удары и худшие из оскорблений вместо брата — это всё, что он мог сделать. Сейчас он ставит это под сомнение: этого определённо было недостаточно. Он не защитил его так, как должен был; нужно было поступить иначе, сказать кому-то об этом до того, как Уилл действительно пострадал. Но он должен перестать прокручивать это в голове — у него нет на это времени. Он снова считает от одного до пяти и чувствует, как тело брата напрягается рядом с ним и вновь оживает. Уилл делает глубокий, прерывистый вдох, широко распахивает слезящиеся глаза и смотрит прямо в его. Этого Джонатану достаточно, чтобы заставить себя улыбнуться. Худшее, похоже, проходит. Он мягко проводит рукой по влажным прядям, выбившимся на лоб, и другой слегка сжимает ладонь Уилла, которую всё ещё держит прижатой к своей груди: он чувствует, как пальцы в ответ сжимают его, и волна облегчения накрывает его. Всё кончено. Его брат в порядке. — Всё хорошо, дружище, всё хорошо. Я держу тебя. Всё хорошо. Продолжай дышать. Уилл растерянно оглядывается по сторонам. Вся та сдерживаемая стыдливость в его глазах, когда он наконец осознаёт ситуацию, в которой находится, пронзает Джонатана насквозь. Это тот же разрывающий сердце стыд, что и почти восемь лет назад, и именно это — больше всего остального — ломает ему сердце. Он чувствует, как тот начинает ёрзать и пытается вырваться из его объятий, чтобы подняться. Он едва успевает его удержать. — Прости… прости… я… Он прекрасно помнит слабую, надломленную литанию из «прости» и отвратительные обещания, сопровождавшие её, которые срывались с губ ещё совсем маленького Уилла. Его младший брат был почти в истерике после того, как вышел из своего первого приступа тревоги. Перепуганный ребёнок, который безутешно рыдал у него на руках. «Прости… Мне правда очень жаль, Джонатан… я не хотел так… я изменюсь… я обещаю быть нормальным… прости… прости… пожалуйста, не ненавидь меня». Будто быть самим собой — это преступление; будто ему нужно меняться; будто он был чем-то иным, кроме совершенства; будто вообще существовало что-то на свете, что могло бы заставить Джонатана его ненавидеть. С годами он думал, что сумел подобрать правильные слова, чтобы дать понять, что всё, что говорил Лонни, — абсурд, и что Уилл не должен верить в это ни на минуту. Возможно, он был слишком туманным и недостаточно прямым, каким следовало бы быть. Он, вероятно, проделал куда худшую работу, чем ему казалось; иначе не было бы такого облегчения и такой сырой, незащищённой эмоции в глазах Уилла во время их разговора в прошлом месяце в пиццерии. По крайней мере, на этот раз он был уверен, что они поняли друг друга. — Не пытайся говорить. Ты не сделал ничего плохого. Не двигайся и продолжай дышать. Медленно. И Уилл так и делает, цепляясь за это прикосновение, он сжимает его руку и успокаивается, постепенно возвращаясь к менее хаотичному дыханию; Джонатан помогает брату подняться и жёстко подавляет слёзы, жгущие ему глаза, прижимая его к себе. Он ощущает каждую дрожь, сотрясающую худое, напряжённое тело. Рыдания, хоть и почти беззвучные, оглушают его. Даже сейчас, когда Уилл начал перерастать его ростом, он не может перестать видеть в нём того хрупкого маленького мальчика, которым тот был. Он всегда будет помнить сияющую улыбку матери сразу после родов, когда она со всей осторожностью на свете вложила в изгиб его рук спелёнутого младенца. Странное чувство, которое он испытал, принимая этот маленький свёрток — живой и шевелящийся. Он помнил, насколько это странное существо с широко раскрытыми глазами показалось ему хрупким и как сильно он боялся сделать резкое движение и причинить ему боль или напугать. Но маленькое слюнявое создание лишь сморщило нос и, доверчиво и счастливо, уснуло у него на руках, пока он смотрел на него с неуверенностью в себе. И Джонатан почувствовал себя счастливее, чем когда-либо прежде, и с убеждённостью и рвением кивнул, когда мать — всё ещё лучезарная и со слезами на глазах — сказала ему, что он должен о нём «заботиться». И он пытался заботиться о нём; и продолжает делать это, даже если у него не всегда хорошо получается. Пятнадцать лет спустя чувство, которое он испытал, встретив своего брата, не изменилось: Уилл всегда будет самым важным человеком в его жизни, тем, кого он пообещал себе защищать вопреки всему. — Вот так. Именно так. Отлично. Не спеши. Всё наладится, я тебе обещаю. Уилл приходит в себя достаточно, чтобы стоять без сильной шаткости, и уверяет его, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы двигаться. Он слышит, как на заднем плане начинает нетерпеливо возмущаться Эрика, и думает, что в чём-то она права: место опасное, и они все простудятся, если продолжат стоять без движения. Он бросает замечание в пространство о температуре и о том, что Уилл и Нэнси схватят смертельную простуду. Он не может подавить инстинктивный шаг назад, когда Нэнси протягивает руку, чтобы коснуться его предплечья. — Ты такой же мокрый, как и мы, и ты в одной рубашке, а здесь градусов восемь. Это ты замёрзнешь насмерть, если о тебе никто не позаботится. Прикосновение почти обжигает, и его сердце дёргается. Он думал, что между ними всё кончено и что она больше не хочет иметь с ним ничего общего, что он сам больше не хочет иметь с ней ничего общего, что именно этого они оба и хотели. Он не может не ставить это под сомнение при каждом её жесте, с узлом в желудке, пока она смотрит на него с неопределимой эмоцией в глазах. Он часто гордится тем, что понимает людей и умеет их читать благодаря своей наблюдательности, но с Нэнси это работает куда хуже: она никогда не перестаёт его удивлять, снова и снова ломая его представления о ней, с того самого дня, как буквально свалилась на него с кое-как склеенной фотографией и безумными теориями на устах в похоронном доме три года назад. «Точь-в-точь как твой ублюдочный отец.»** Он улыбается ей, но в горле застрял ком. Как и тогда, когда их вышвырнули из Hawkins Post и они почти расстались, у него возникает ощущение обречённости, будто всё это заранее обречено на провал, будто рано или поздно они упрутся в тупик и смогут лишь продолжать причинять друг другу боль с течением времени. И всё же он не может удержаться от того, чтобы схватить её за руку и вцепиться в безумную надежду, что для них всё закончится хорошо. Но даже в тот самый момент, когда он это делает, его прагматичная сторона шепчет ему, что он слишком драматизирует и что это глупо. Сколько людей встречают любовь всей своей жизни в шестнадцать лет — Или в тринадцать? Образ Лукаса, чахнущего у постели Макс Мэйфилд, внезапно проносится у него в голове. Это не сработает, он это знает, но всё равно переплетает их пальцы, пользуясь этим столько, сколько получится, и пытаясь побудить её двинуться с места. — Да, ты правa. Как всегда. Пойдём. Она не сдвигается ни на дюйм, глядя на него с убийственной и непреклонной решимостью человека, готовящегося сразиться с драконом. Нет никаких сомнений, что она его одолеет. — Нет. Это ты не прав… Я иногда бываю совершенно, абсолютно и возмутительно не права*. Иногда. Я говорю и делаю глупости. Иногда. Сила её взгляда, с которой она произносит эти слова в ожидании его реакции, бьёт его прямо в грудь. Это та же самая интенсивность, что и тогда, когда она открыла дверь гостевой комнаты у Мюррея, а он стоял позади, с сердцем, готовым выскочить из груди, таким же нервным при мысли преодолеть расстояние между ними, как если бы ему снова пришлось столкнуться со сверхъестественной угрозой. Его сердце вдруг пускается вскачь, и он чувствует, как уголки его губ поднимаются сами по себе. Улыбка, которой она отвечает, ослепительна. Впервые за многие месяцы Джонатан ощущает желание иметь при себе фотоаппарат, чтобы запечатлеть это выражение на лице. Возможно, любовь всей своей жизни можно встретить в шестнадцать лет. Возможно, это не так уж глупо — цепляться за надежду, что у них может получиться. Они направляются к фургону в тяжёлом молчании; Уилл, всё ещё немного оглушённый, идёт неровным шагом между ним и Нэнси. Джонатан с облегчением видит, как между деревьями появляется массивная, грязно-жёлтая громада Surfer Boy. Он измотан как никогда — несмотря на негласное примирение между ним и Нэнси, снявшее с его плеч огромный груз, о существовании которого он даже не подозревал, — и у него есть лишь одно желание: вернуться домой и уснуть. И всё же у него по-прежнему масса вопросов и разговор, вероятно неприятный, который необходимо провести. Он перебирает в голове возможность отказаться от этой идеи, но тут же корит себя за собственную трусость. Он мысленно вздыхает, с оголёнными нервами в ожидании того, что последует: если есть что-то, что он ненавидит, так это конфронтации. Он всегда предпочитал пригнуться и переждать, а не сознательно идти на конфликт; но на этот раз отступать нельзя. Речь идёт не о нём, а об Уилле, и ради Уилла он, без сомнения, способен сражаться. Он наклоняется к Нэнси, чтобы передать ей ключи, и шепчет ей на ухо: — Мне нужно кое о чём поговорить со Стивом, это займёт всего несколько минут. Пожалуйста, присмотри за Уиллом для меня. Она смотрит на него ошеломлённо, совершенно сбитая с толку его просьбой — вероятно, удивлённая тем, что он считает это подходящим моментом для разговора с парнем, которого презирает и с которым за три года едва ли обменялся больше чем пятью фразами, — но в конце концов кивает, нахмурившись. Он всё ещё поддерживает пошатывающегося Уилла и собирается помочь ему устроиться в фургоне: тот по-прежнему бледен как полотно, но одаривает его усталой улыбкой, которая всё же немного достигает глаз. Его выражение печально и пропитано благодарностью; этого Джонатану достаточно, чтобы укрепить свою решимость, заставить себя довести задуманное до конца и отправиться в бой. Он поворачивается к Стиву и останавливает его на полпути, прежде чем тот успевает забраться в салон фургона. — Подожди, не залезай. Я помогу Уиллу устроиться и спущусь, мне нужно с тобой поговорить. Это займёт всего несколько минут. Он выходит из Surfer Boy, захлопнув дверь, и опускает взгляд, избегая взгляда бывшего парня Нэнси. Он решительно направляется к группе сосен в нескольких сотнях метров позади фургона и старается не дать рукам дрожать, пока гнев, который ненадолго кольнул его, когда Стив заявил, что потряс Уилла, поднимается снова. Внутри у него всё бурлит, и он непроизвольно стискивает зубы. Ничего хорошего из конфронтации не выйдет, но каковы бы ни были мотивы Харрингтона, Джонатан должен убедиться, что тот больше никогда не будет плохо обращаться с его братом. Его кулаки сжимаются, и злость коварно перерастает в ярость, когда он представляет, какие слова мог произнести Стив, чтобы спровоцировать приступ. Все твердят, что этот тип изменился, но… «Я всегда думал, что ты пидор, но ты просто мусор, как и твой отец». Чёртов ублюдок. — Слушай, чувак, какого чёрта ты… Джонатан всё ещё мог ясно вспомнить ту всепоглощающую ярость, которая охватила его, когда они дрались в переулке за кинотеатром много лет назад. Необузданную злость, приглушённый гул голосов зевак, нездоровое удовлетворение от ощущения, как обычно самодовольное и высокомерное лицо трескается под его ударами; резкое чувство, что он больше не способен остановиться, пока другой не будет превращён в окровавленную груду мяса. Скрипучий смешок и насмешливый голос Лонни, заполняющие его голову. «Ну что, наконец готов вести себя как мужчина, сынок?» Никогда Джонатану не было так страшно самого себя, как при воспоминании об этом инциденте. Разве что, возможно, накануне, когда он смутно задавался вопросом, насколько сильно он на самом деле похож на своего отца, крича на Нэнси, размахивая руками и видя, как она в итоге отступает, почти испуганная. Были очень веские причины, по которым он изо всех сил старался никогда не позволять ненависти захлестнуть себя. Спрятавшись за его яростью, ему всегда мерещилось нависшее присутствие тени отца. Даже сегодня он не хочет терять самообладание, но, как обычно, в выражении его злости нет никакой середины: либо он тщательно душит в себе любые проявления агрессии — даже если она разъедает его изнутри — и отступает; либо позволяет своей злобе пожрать себя, рискуя наговорить или натворить что угодно и действовать вслепую. — Что ты ему сказал? Что ты сказал Уиллу, чтобы это спровоцировать?! Ему трудно контролировать голос, и он с большим трудом удерживается от того, чтобы не броситься на Стива; в горле стоит едкая горечь, всё тело напряжено. Адреналин, заливающий его кровь, подталкивает даже не дожидаться ответа и ударить другого, пока сердце колотится всё быстрее. К счастью, что-то в его ошарашенном взгляде останавливает его прежде, чем он делает хоть какое-то движение. Удобно, что эмоции этого типа написаны у него на лице крупными буквами: за считаные секунды он переходит от недоверия к пониманию, затем к обиде и тревоге. В происходящем определённо что-то не сходится, и Джонатан чувствует, как его злость опускается до управляемого уровня ещё до того, как Стив начинает объясняться, подняв руки в наполовину защитном жесте. — Это вообще не об этом! Совсем не то, о чём ты думаешь… чёрт, я знаю, что был идиотом, когда мы были моложе, но я бы никогда намеренно не сказал ничего, чтобы ранить Уилла! Я вообще ничего не говорил про него… Я говорил о тебе. Эти объяснения не имеют никакого смысла. — Что ты ему сказал? Причём тут вообще я? Стив качает головой, с выражением наполовину виноватым, наполовину растерянным. — Слушай, это немного сложно объяснить… Я сказал, что сейчас на тебя нельзя положиться. Это было глупо с моей стороны, но, не в обиду, ты выглядишь совершенно не в себе с тех пор, как вернулся в Хокинс. Я сказал, что, возможно, нам стоит позвонить Дастину и попросить помощи. Прости за это. Джонатан глубоко хмурится — он уже не так зол, но растерян сильнее, чем когда-либо. Его почти не задевает замечание о его ненадёжности. Ему было бы трудно притворяться, будто в последние недели он не выпадал из реальности: гнетущая атмосфера, окутывающая Хокинс, делала его мрачным и тревожным, постоянно настороже, и — без фиолетовой пальмы, чтобы успокоить нервы, — он через день не мог заснуть. Всё это в сочетании с тлеющим конфликтом между ним и Нэнси с момента его возвращения из Леноры делало его более странным, замкнутым и погружённым в себя, чем когда-либо. Но даже так — его ненадёжность, реальная или мнимая, никак не объясняла проблему Уилла и «шкафа». — Я не понимаю… какое всё это вообще имеет отношение к приступу Уилла? Стив пожимает плечами и разводит руки в жесте беспомощности. Действительно непросто объяснить происходящее человеку, который не присутствовал при сцене. — То, что я сказал, будто ты ненадёжный парень, действительно разозлило твоего брата. Это трудно объяснить, но, думаю, он хотел дать нам понять, что ты отличный парень, приводя конкретные примеры, и… скажем так, он немного заговорил о вашем детстве и застрял в старых дерьмовых воспоминаниях. Он говорил о той хрени, которую говорил и делал ваш отец. Про этот шкаф и… чем больше он говорил, тем труднее ему становилось дышать. В итоге это объяснение оказывается куда яснее и короче всего, чего он ожидал. Джонатан закрывает глаза и нервно проводит ладонями по лицу, стирая любую влагу, которая могла скопиться в уголках век. Он определённо не собирается расплакаться прямо перед Стивом Харрингтоном, но пересказ произошедшего неприятно сдавливает ему грудь. И заставляет захотеть сорваться к фургону, чтобы снова обнять брата. — Ладно. Он с трудом находит голос, чтобы коротко отреагировать на объяснение, и делает движение, чтобы отойти, но другой парень хватает его за руку, удерживая. — «Ладно»? Ты издеваешься, Байерс? То, что сказал Уилл, это… Джонатан резко выдёргивает руку и отступает; он не может не заметить тревогу, вспыхнувшую в глазах Стива из-за этого жеста, и чувствует, как подступает жгучее унижение. Обычно ему плевать на то, что о нём думают, но чтобы именно Харрингтон, услышав достаточно мерзких подробностей о его детстве, начал его жалеть… это больно бьёт по его гордости. — Это давно в прошлом и тебя не касается. Стив смотрит на него странно, но кивает. Несколько мгновений между ними висит неловкое молчание; Стив нарушает его, открывая рот с решительным выражением лица. — Ладно, ты прав. Слушай, я знаю, что мы никогда толком не разговаривали, но я давно об этом думаю; есть куча вещей, о которых я жалею в том, как всё сложилось между нами за последние годы. Думаю, нам действительно стоит откровенно поговорить. Джонатан вздыхает и пытается ускользнуть: он не силён в разговорах и совсем не горит желанием упражняться в этом со Стивом Харрингтоном. — Поговорить о чём? — О том, что я сказал тебе в тот раз, когда мы подрались, о фотографиях, которые ты сделал на вечеринке, о том, как я себя вёл, когда ещё учился в школе… о Нэнси. Обо всём. Да. Возможно, пришло время поговорить, но место и момент для этого явно не самые подходящие. И всё же Джонатан не может просто отвергнуть протянутую руку. Поэтому он слушает Стива несколько минут. И немного говорит сам. Они приходят к выводу, что не смогут уладить свои разногласия за один вечер, пока четыре человека — наверняка на пределе нервов — ждут их в Surfer Boy; по обоюдному согласию они откладывают продолжение разговора на потом, поднимаясь в фургон с целой кучей недосказанностей, повисших в воздухе. Джонатан приносит смутные извинения за задержку — и бросает виноватый взгляд в сторону маленькой Синклер, сдерживающей ворчание с переднего пассажирского сиденья, — и садится рядом с Уиллом, который по его приходу в машину почти прижался к Бакли. Он задаётся вопросом, что пропустил за время своего отсутствия, когда видит, как его брат и Робин обмениваются короткой улыбкой, наполненной странным чувством товарищества. Что бы между ними ни произошло, Уилл выглядит немного менее подавленным; Джонатан испытывает от этого огромное облегчение и мысленно благодарит девушку за это. Несмотря на запутанные обстоятельства, приведшие их к этому вечеру, насыщенному мелодрамами, Джонатан чувствует себя странным образом менее морально истощённым и более оптимистичным, чем за многие месяцы: несмотря ни на что, с его братом всё будет в порядке — в этом он уверен. Возможно, Уиллу просто нужно было выговориться, чтобы двигаться дальше; ситуация между ним и Нэнси, похоже, может проясниться теперь, когда они частично вскрыли нарыв**; даже его отношения со Стивом Харрингтоном выглядят так, будто способны прийти к какому-то затишью. И они в конце концов справятся со всей этой чёртовой ситуацией вокруг Изнанки и — как обычно и вопреки всему — выберутся. Он глубже устраивается в сиденье, ловит в зеркале заднего вида вопросительный взгляд Нэнси и улыбается ей, давая понять, что с ним всё в порядке. Когда он чувствует, как тело Уилла, наполовину уснувшего, клонится к нему, он и сам закрывает глаза и машинально обнимает брата за плечи. Он погружается в сон — впервые за долгое время спокойный. Возможно, Джонатан постоянно испытывает желание сбежать, но если Нэнси и Уилл попросят его остаться, он останется. И будет сражаться рядом с ними до конца времён***. ____________________________________________________________________ Примечания: ну вот, эта история почти подошла к концу. Будет длинная глава от лица Эрики (чтобы все персонажи, присутствующие в сцене, тоже получили свой выход на арену ;)), а затем я, вероятно, напишу (проект, который у меня был, но который я так и не реализовала даже на родном языке) небольшой эпилог с разговором между Уиллом и Джонатаном, чтобы окончательно всё закрыть. *Напоминание: это дословно (в французской версии) то, что Джонатан говорит Нэнси в 3 сезоне в лифте, когда они мирятся в больнице Хокинса. **Для тех, кому интересно, как именно Джонатан и Нэнси в итоге полностью разберутся с этим вопросом: см. сиквел «Scars Tear Us Apart». *** I’ll be here until the end of time — The Clash, Should I Stay or Should I Go? Очевидно ;)