Новое появление Уилла Байерса - часть 1

Предисловие: в то время мне пришлось изрядно попотеть, чтобы написать главу, сосредоточенную на персонаже Эрики Синклер (эта маленькая язва :p). Вот предпоследняя глава этой истории. Остальное пытаюсь быстро перевести. Приятного чтения! ;) _________________________________________________________________ Эрика Синклер ничего не боится. Она повторяет это про себя как мантру, пока Уилл Байерс взрывается от ярости и начинает повышать голос посреди обычно тихого, но зловещего леса Хокинса; тогда как любое кошмарное создание могло бы — привлечённое этим неуместным шумом — обрушиться на них в любую секунду. Эрика наблюдает настороженно, как Зомби-парень постепенно захлёстывается гневом. Это похоже на просмотр автомобильной аварии в замедленной съёмке: надутый воздухом шарик ткнули не в тот момент — и теперь он лопается, с шипением выплёскивая всё, что копилось в нём неделями, а то и годами. Эрика не знает точно, когда терпение Уилла достигло предела, но она почувствовала, как его злоба резко взметнулась после первого неловкого замечания Робин. Она видела, как изменился его взгляд, как глаза наполнились жгучей яростью ещё до того, как он открыл рот и начал отчитывать Стива, дрожа, как осиновый лист. Парень на пределе — как и всё, что осталось от их группы «Вкусы мира» с момента открытия разломов. Атмосфера в Хокинсе почти невыносима: отсутствие каких-либо признаков жизни Векны после его столкновения с Одиннадцатью никак не улучшает обстановку. Наоборот — тревожное ожидание неминуемой катастрофы держит их нервы натянутыми до предела. Все они вот-вот сорвутся. Ещё не достигнув двенадцати лет, Эрика пережила такое, что могло бы обеспечить кошмарами бывалых ветеранов войны: она помнила звук истерических рыданий Робин, пока Стива Харрингтона пытали коммунистические твари; помнила Джонатана Байерса, копавшегося в ноге Одиннадцать, пока та корчилась от боли; у неё до сих пор, выжженная где-то в глубине мозга, словно отпечатанная на сетчатке, стояла картина отвратительной вещи, которую странная девочка сумела сама извлечь из своего тела с помощью сил, крича от боли. И — меньше месяца назад — здоровяк, на три головы выше её, прижавший её к земле, пока король школы преследовал её брата с явным намерением убить. Позвоночник Эрики это прекрасно помнил. Но это было ерундой. Всего лишь физические повреждения: повязки, немного отдыха — и ничего не осталось! И незначительные психологические последствия. Этим они займутся как-нибудь потом, когда будет время, в подходящий момент между двумя волнами катастроф. Когда их реальность перестанет выглядеть так, будто вот-вот рухнет. В год исчезновения Уилла Байерса она не была втянута во все неприятности, выпавшие на долю её брата и его компании. Она находилась в блаженном неведении: ей было семь лет, она играла в куклы, рисовала единорогов и радуги и заплетала волосы подругам. Смерть была для неё понятием предельно расплывчатым. Единственное, что по-настоящему её задело, — это гнетущая атмосфера, накрывшая семейный дом после известия о смерти Уилла Байерса: её брат, этот бесчувственный зануда, которого Эрика никогда не видела плачущим, рыдал, казалось, часами, уткнувшись в материнские колени, не в силах успокоиться. Слёзы Лукаса напугали её сверх всякой меры: мальчики не плакали, старшие братья были сильными, они не разваливались в объятиях матерей из-за того, что один из их друзей ушёл и его собирались хоронить. Но куда ушёл Уилл Байерс? И что это вообще значит — «хоронить»? Эрика ничего толком не поняла. Отец пытался объяснить ей, пока мать утешала Лукаса, но его попытки прояснить ситуацию казались ей чем-то самым далёким и странным из всего, что она когда-либо слышала. В конце концов она уяснила одно: друг её брата не вернётся. Отец использовал милый эвфемизм: «он больше не принадлежит этому миру». Эрика поняла, что это навсегда, и что, чтобы почтить его память и чтобы он слышал молитвы семьи и друзей с Небес, всем им нужно будет пойти на его похороны. Эрика настаивала, чтобы ей объяснили значение этого слова, и тогда отец решил быть менее туманным; с печальным выражением лица, но утешающе мягким голосом он объяснил, что похороны — это вроде праздника, который устраивают, когда кто-то умирает — Эрика знала, что такое смерть в семь лет, пусть и не вкладывала в это понятие многого, — и что тело человека кладут в большую коробку, затем опускают эту коробку в землю и сверху ставят камень с крестом. Эрика, пусть и не поняла всего смысла объяснения, уловила главное: Уилл Байерс умер, его положат в коробку, выкопают яму в земле и бросят туда эту коробку; именно поэтому её старший брат плакал. И тогда Эрика разрыдалась ещё громче Лукаса, отчаянно всхлипывая под ошарашенным взглядом отца. Потому что мир, в котором маленькие мальчики, исчезнув, никогда не возвращаются и оказываются в коробках, предназначенных навсегда остаться под землёй во время праздников, где посылают молитвы на Небеса, был миром откровенно абсурдным и пугающим. Сильно ли больно, когда умираешь? Эрика не была уверена, но тогда она была убеждена, что нет ничего страшнее, чем оказаться в одиночестве, запертой под землёй. Эрика уже не помнила, как и почему это произошло, но в конце концов её приступ рыданий закончился в объятиях Лукаса — который к тому моменту перестал плакать, — хотя всё ещё выглядел не совсем собой: тень на лице, покрасневшие глаза. И хотя уже тогда она начинала испытывать отвращение к объятиям, она отчаянно вцепилась в него: если пропадающие дети могли «умирать», она собиралась держать старшего брата там, где могла его видеть. Он тоже не должен был оказаться в коробке. Два дня спустя она немного пришла в себя и всё-таки присутствовала на похоронах Уилла Байерса, уже имея в голове представление о том, что смерть — вещь серьёзная и окончательная. Это были самые первые похороны, на которых Эрика присутствовала. С 78-го года в её ближайшей семье никто не умирал. Когда двоюродная тётя Эдна отправилась на тот свет, Эрика была всего лишь орущим младенцем; её держали подальше от церемонии прощания. Когда родители сообщили ей, что с самым тихим из лучших друзей — добрым и незаметным мальчиком с забавной стрижкой «под горшок» — её брата случилось нечто серьёзное, и когда отец с трудом сумел связать странное и мрачное понятие похорон с ещё более расплывчатым, но пугающим понятием смерти, она — после шока и приступа плача — подумала, что это ужасно несправедливо. Почему именно этот мальчик и почему в её городе? По идее, умирали очень старые люди или те, кто был тяжело болен; как же Уилл Байерс сумел умереть, просто «потерявшись»? Люди на похоронах вели себя странно: большинство выглядело печальным, атмосфера была гнетущей, но её брат и его друзья словно не могли усидеть на месте — она даже видела, как Дастин осмелился отпустить шутку; мать Уилла дёргалась нервными тиками и смотрела на гроб каким-то странным взглядом — почти злым, — при этом дрожала и выглядела так, будто вот-вот упадёт в обморок. Эрика тогда задумалась, выглядела бы её собственная мать такой же безумной, если бы «пропала» она сама и сейчас отмечали бы её похороны. А потом оказалось, что всё это было ложью: Уилл появился снова несколько дней спустя — бледный, болезненный, измождённый, но живой; чудом спасшийся из Хокинса. Старший брат Эрики снова стал самим собой — упрямым, скучным, раздражающим, но полным жизни и радости. Дети не умирали — всё было как в мультфильмах и хороших фильмах: в конце концов для детей всё заканчивалось хорошо. Смерть — мрачная штука, но она касалась только очень старых и больных людей. Бояться было нечего. И потом так было всегда: она лезла на рожон, делая вид, будто ничего плохого с ней случиться не может. Когда Эрику завербовали в «Команду Скупа» для участия в подозрительной истории с советским заговором, она просто решила, что это какая-то странная игра — вроде ролевой игры в реальности, пусть тогда она ещё и не умела любить подобные нелепости, — затеянная чокнутыми подростками, которые пугают сами себя. Немного похоже на то, как они с подружками-первоклашками убедили себя, что старый заброшенный дом к северу от Лондри-стрит населён призраками: однажды вечером, возвращаясь из школы, они незаконно пробрались туда через окно, чтобы сделать вид, будто «проверяют», не скрываются ли там тёмные силы. Через три минуты они выскочили оттуда, наполовину крича, наполовину смеясь, услышав треск прогнившего дерева, из которого был построен заброшенный дом. Эрика без колебаний ввязалась в неприятности — в обмен на пожизненный запас мороженого, да уж, смешно! — несмотря на попытки Стива и Дастина предостеречь её, объясняя, что дело очень серьёзное. И Эрика не была по-настоящему напугана или потрясена даже тогда, когда выяснилось, что это вовсе не игра. Даже когда зеленоватая жидкость, которую она по прихоти собиралась выпить, оказалась крайне смертоносным веществом, она и бровью не повела. Ловушка, едва не сработавшая, но всё же обойдённая. Даже когда Стив вышел из стычки с русскими, внедрившимися в торговый центр, с окровавленным лицом и совершенно обдолбанной Робин на буксире, страх её не охватил. Больше шуму, чем вреда. Даже когда Байерс почти пытал Одиннадцать, пытаясь помочь ей извлечь что-то из ноги. Даже когда какой-то мерзкий паразит выполз из раны девочки и был раздавлен шефом Хоппером. Даже когда, вернувшись из вылазки с Дастином, она узнала, что Билли Харгроув и Хоппер «не выбрались» — ещё один милый эвфемизм для смерти, — она не испугалась и не пролила ни слезинки. Печально это признавать, но Харгроув был почти взрослым, к тому же, как говорил ей брат, он был каким-то расистским выродком, от которого следовало держаться подальше; Хоппер же был старой развалиной — крепкой, но всё-таки старой, — и к тому же начальником городской полиции. То, что ворчливый старый коп пожертвовал собой, спасая всех и превратившись в трагического героя, иногда случалось в конце хороших фильмов. Это было мерзко, но в голове Эрики всё это всё ещё находилось в рамках допустимых потерь. Однако позже всё для неё изменилось — если только это не она сама изменилась. Когда летние землетрясения 85-го года остались позади, а так называемый пожар, уничтоживший «Старкорт», попал на первые полосы газет, Дастин заметил — Лукас бы тоже это заметил, если бы не был слишком занят тем, что следил за скорбящей Макс Мэйфилд, стерегя её как зеницу ока, — что Эрика была куда сильнее потрясена их самоубийственной вылазкой на секретную русскую базу и погружением в сверхъестественное, чем хотела показать. Ей тогда было всего десять лет, в конце концов… и, закрывая глаза, она всё ещё видела, как крошечный фрагмент Изнанки вырывается из гноящейся раны. Сверхъестественное никогда особо не интересовало Эрику: у неё был картезианский склад ума, и она никогда не верила в монстров под кроватью. Если бы она не стала очевидцем непостижимых вещей, она бы с жаром отрицала их существование. И всё же та, у которой никогда не было фобий, теперь по вечерам не могла удержаться от дрожи, когда, одна в своей комнате, изучала тени по углам: портал Хокинса якобы был запечатан, но это не означало, что угроза устранена навсегда. Осознание того, что всякая мерзость может вырваться наружу при малейшем разломе — что вообще стало причиной открытия Врат? — совсем не помогало забыть об этом и спать спокойно. Даже если бы она это отрицала перед любым, кто стал бы расспрашивать её на эту тему, странные вещи теперь населяли значительную часть её памяти. Дастин Хендерсон заметил её смятение. Он нашёл для неё — несмотря на её первоначальное сопротивление — увлекательное занятие, хобби, позволяющее очистить голову и одновременно противостоять, без страха и боли, угрозам с того света: «Подземелья и драконы». Это было иронично: та, кто так презрительно отзывалась о брате и его компании лузеров, внезапно увлеклась игрой, которую прежде презирала. Она прекрасно помнила, как всё произошло: Дастин, стоящий у её двери, с широкой, плутоватой улыбкой пай-мальчика, намертво приклеенной к его слишком мягкому лицу; охапка брошюр и принадлежностей, аккуратно сложенных в большую коробку, прижатую к груди. Она хотела захлопнуть дверь у него перед носом, но у него был совершенно особенный способ настаивать и видеть её насквозь. После нескольких колебаний она нехотя приняла странный подарок. Сначала с твёрдым намерением перепродать его и извлечь выгоду, если это окажется неинтересным; затем она подумала, что в худшем случае — если это окажется неинтересным и покупателей не найдётся — это будет одним из способов узнать чуть больше о кошмарной Вселенной, раскинувшейся под Хокинсом. В итоге «Подземелья и драконы» оказались скорее развлечением, чем источником знаний — она сомневалась, что простой бросок кубика спасёт их от демособак… там, где пара удачно брошенных гранат могла творить чудеса, — но игра открыла перед Эрикой перспективы, о которых она прежде не задумывалась, и позволила принять себя такой, какая она есть: зубрилой, как говорил Дастин, но зубрилой, переполненной уверенностью в себе и которая — если её карьерный план пойдёт без сбоев — однажды окажется во главе Соединённых Штатов. Это вызвало немало пересудов у Тины и остальных, когда Эрика начала проводить часть своих послеобеденных часов, изучая механизмы Тенеземья и собирая и раскрашивая миниатюры, вместо того чтобы участвовать в некоторых их еженедельных сеансах сплетен, но она быстро положила этому конец. Её острый язык и умение ловко управлять социальными связями — точно зная, на кого и каким образом надавить — позволили навести порядок в её рядах: если Эрика объявляла, что D&D — это круто, значит, так оно и было. Тем не менее её подруги плохо понимали эту игру и не слишком ею прониклись, когда она заставила их сыграть несколько партий; поэтому она была внутренне рада, когда Дастин предложил ей в последний момент заменить его идиота-брата, чтобы завершить последнюю на тот момент кампанию Клуба Адского Пламени. Эдди Мансон, без сомнения, был интересной личностью. Достойным противником для игрока, который с тщательным вниманием разобрал все имеющиеся у него руководства, но ещё не имел возможности поиграть с опытными ролевиками в квесте, придуманном коварным Мастером игры. Эдди-изгнанник очень ей понравился, даже если она знала его мало. Его смерть было тяжело переварить. Эрика Синклер ничего не боится. Если только она не врёт сама себе. Поправка: Эрика ничего не боялась. Но это было раньше — до фальшивых похорон Уилла Байерса, до того, как Стива пытали русские, до того, как из ноги Одиннадцать вылезло нечто странное, до смерти Билли Харгроува, до исчезновения Хоппера, до того, как Капитан Америка собрал разъярённую толпу, чтобы «охотиться» на любителей D&D, до того, как на неё попытался напасть обезумевший, накачанный баскетболист, пока Векна использовал свои психические силы, чтобы атаковать их и уничтожить город. До того, как Лукаса чуть не убил Джейсон Карвер. И прежде всего — до того, как погиб Эдди Мансон, до того, как Макс впала в кому и её брат начал чахнуть у её постели. — В чём он ненадёжен? В чём он безответственный? Что ты вообще знаешь о моём брате, чёрт возьми?! А пока Уилл Байерс, всё ещё живой и невредимый, теряет самообладание и устраивает странную микродраму, когда они все застряли в лесу, который вполне может укрывать кошмарных монстров… не говоря уже о медведях и возможных койотах; то, что они привыкли сталкиваться с угрозами из глубин ада, вовсе не означает, что они не могут — ирония, привет — по нелепой случайности быть скошенными самыми заурядными, вполне реальными и обычными хищниками. Чёрт, сейчас совершенно не время для этого! Эрика хотела бы пресечь этот всплеск, метко вставив едкое замечание, но её зажало со всех сторон, она не в состоянии найти подходящее окно для выстрела: поток слов столь же остёр, сколь и надрывно-плачевен, и печальная ярость младшего из братьев Байерс кажется неудержимой. Эрике нечего противопоставить этой праведной ярости. Часть её хочет отстраниться, ей не по себе от того, что проступает между строк последних слов мальчика. «Ты когда-нибудь задумывался, где он научился держать удар? […] С самого детства Джонатан привык всё тянуть на себе и расплачиваться за других». Она не настолько глупа, чтобы думать, будто у всех детей любящие родители и счастливое детство, но уж точно не хочет слышать больше об истории братьев Байерс. Поэтому она решает взять ситуацию в свои руки — по-своему: когда приступ Уилла утихнет, у них не появится ни единого дополнительного способа выбраться из леса по сравнению с тем, что было до вспышки безумной ссоры. Она может сыграть на опережение, всё организовать и проследить, чтобы подмога была доступна как можно скорее и вытащила их из этого тупика. А потом — побыстрее вернуться домой, к теплу уютных кроватей, вместо того чтобы бесконечно дрожать между рядами сосен, гадая, какая новая катастрофа может свалиться им на головы. Эрика решительно разворачивается на пятках, каска с двойным налобным фонарём, уродующая её причёску — Мансон бы ею гордился, всё ещё в лагере задротов, по крайней мере в плане стиля, — тускло освещает путь перед ней, пока она отходит на несколько шагов, чтобы напыщенная и ядовитая тирада Уилла звучала чуть тише. Напрасная надежда: в окружающей тишине леса взбудораженный — к счастью, довольно низкий — голос зловеще разносится вокруг, шевеля в сознании девочки заросли воображаемых мурашек. Она отходит ровно настолько, чтобы резкие слова стали почти неразличимы, превращаясь в смутный гул. Она крепко сжимает рацию в руке и берёт себя в руки. Ну же, Эрика Синклер не дрогнет ни перед какой опасностью! Всегда держаться прямо и думать об Америке. Если она потеряет самообладание, этой компании полувзрослых идиотов, составляющих её сегодняшнее сопровождение, вряд ли удастся выбраться целыми. Она ищет нужную частоту и скрещивает пальцы, надеясь, что выбранный собеседник ответит быстро. Она не собирается бубнить идиотское «раз… два… раз… два…». Она никогда не понимала смысла этой процедуры. Эрика фыркает и начинает говорить, едва слышит обнадёживающее потрескивание. — Здесь Леди ЭпплДжек, Джонатан Байерс, приём. Шевелись, Байерс, срочно нужна подмога, приём! Ответа нет. Она повторяет вызов, уже чуть более раздражённо и напуганно, одновременно поворачивая голову с фонарями в сторону куста, где ей показалось, что что-то шевельнулось. Она уже собирается сменить частоту, чтобы попытаться связаться с Дастином, когда линия снова трещит, сигнализируя, что соединение устанавливается. Через несколько секунд из динамика раздаётся наполовину сонный, наполовину недоверчивый голос. — Леди ЭпплДжек? Кто на связи? Маленькая Синклер? Сейчас почти два часа ночи, так что это лучше бы… Она обрывает глупую фразу, которую начинает произносить ещё не до конца проснувшийся парень. — Совершенно очевидно, что я звоню тебе в два часа ночи, потому что меня внезапно и непреодолимо потянуло поболтать с тобой о культуре выращивания овощей, которая делает тебя таким сообразительным! И, к сведению, для моего возраста мой рост — это вполне… Теперь уже он перебивает её, усталым тоном, в котором, однако, проскальзывает нотка тревоги. — Ладно. Если это срочно, без сарказма. Что случилось? Да. Она могла бы обойтись без сарказма. Она ничего не имеет против него и даже чувствует некоторую неловкость из-за того, что совершенно случайно узнала кое-какие обрывки его несчастливого детства. Она попробует быть вежливой, для разнообразия. — Мы возвращаемся из вылазки в Изнанку с твоим братом и Нэнси… Эрика сначала называет имена тех, чьё присутствие в их отряде, по её мнению, быстрее всего подтолкнёт Байерса к действиям, но тут же её прерывает возмущённое восклицание, больше похожее на рычание. Последние следы сна, кажется, испаряются из Джонатана. — Вылазки в Изнанку? С Уиллом?! Какого чёрта вы вообще туда полезли? Все ли… «Ты не знаешь моего брата!» Эрика слышит, как на заднем плане голос Уилла срывается на визг, и улавливает несколько яростно выкрикнутых слов, прекрасно различимых несмотря на толщу деревьев вокруг, приглушающую большую часть звуков. Она задаётся вопросом, слышит ли что-нибудь старший из Байерсов… ей нужно срочно заканчивать разговор и возвращаться к остальным. В любом случае, у неё нет времени пускаться в подробности: она и сама не знала, о чём они думали, отправляясь бродить по Изнанке без тени плана, но это обернулось полным фиаско. Они не нашли ни единой живой — или неживой — души и вернулись ни с чем после нескольких тревожных часов, проведённых в тёмной и вязкой Вселенной Крила. Если быть честной, она согласилась на эту плохо организованную экспедицию в надежде найти хоть какой-нибудь намёк на то, что бывшая девушка её брата не совсем окончательно рассталась с жизнью… Депрессия Лукаса в конце концов её доконает. — Детали потом, с нами всё в порядке! Нам просто нужен водитель: карета Харрингтона заглохла, приезжай за нами на своей жёлтой тыкве в самую глушь леса, пока мы тут все не околели от холода! Продолжение следует: И счастливого Рождества всем! :)