Часть 3. «Улица»

      Страх — чувство, которое человечество уже многие века старается приручить: обуздать, научиться контролировать, обрести власть, подчинить себе, обмануть, искоренить. Но, даже спустя столько столетий, страх перед страхом с каждым годом только усиливается. Этого нельзя избежать, это нельзя обойти: страх нужно принять, пережить и отпустить. Иначе его нельзя побороть.        Дима Соколов, стоявший в паре десятков метров от хоккейной коробки, испытывал первую стадию — принятие. Его ледяные не то от мороза, не то от нервов ладони едва заметно подрагивали в карманах старой, наполовину расстегнутой черной куртки. Помимо нее на парне были надеты потрепанные спортивные штаны, в таком же состоянии фирменные белые кроссовки и серый свитер с молнией на шее. Бордовая шапка грела практически голую голову: с утра Дима сбрил привычную длину практически под ноль. Под левым глазом еще не зажил синяк. Да, он был похож на них. — Я для кого сейчас говорю?  — на повышенных тонах спросил у ребят помладше Зима, заметив, что мальчишки совсем не слушают его, а смотрят куда-то назад.        За их спинами, не пугаясь хрустящего под ногами снега, шел Дима. Парень старался выглядеть уверенным, но предательски испуганные глаза выдавали его. В кармане куртки правой рукой он крепко сжимал уже слегка помятый, сложенный вдвое небольшой листик, на котором немного неаккуратным почерком было написано около десятка строк: вырисовывать буквы не было времени, отец мог вернуться с минуты на минуту. — Кто там прется опять, — буркнул скорее сам себе Турбо, получше приглядываясь к приближающемуся силуэту. На долю секунды он показался ему знакомым.        Брюнет отошел от ворот, на которые облокачивался пару секунд назад. Лицо его было серьезным и холодным, прямо как температура на улице. Настроение тоже ни к черту, так и хотелось вмазать кому-нибудь: скорлупа борзеть начинает, на районе все больше и больше милиции, Кащей на мозги давненько капает... А дома, на кухне, сидит уставшая после работы мать и ест перловку, закусывая пресную крупу корочкой черного хлеба. И плачет. Валера не переносил женские слезы. Особенно девичьи.       Турбо дернул головой: стоявшие перед ним материнские зареванные глаза испарились. Не сейчас, не здесь. — Вали отсюда, — рявкнул Сутулый на открывшего ворота хоккейной коробки парня, тем самым окончательно выводя Туркина из его мыслей, — идешь в фанеру получить? — Пришиваться иду.       С этими словами Дима зашел на территорию хоккейной коробки, понимая, что теперь просто так он отсюда даже при всем желании уйти не сможет. Они скорее изобьют до полусмерти, чем отпустят.  — Ментовская рожа, — внезапно громко сказал Зима, прищурив глаза: выражение его лица не предвещало ничего хорошего, — думал, я тебя сегодня утром в тачке батиной не увижу? — Зима, не понял? — удивился Турбо, инстинктивно сжав кулаки.  — Сын проплаченного ублюдка, — продолжал ругаться Вахит, уже чувствуя, как начинают ныть руки. — Блять, наглости же хватает еще припереться.       Все-таки не сдержавшись, Зима сократил дистанцию и заехал кулаком Диму по лицу прежде, чем тот успел что-либо сообразить. Несмотря на это, Соколов все же ожидал удара. Он устоял на ногах, а после медленно выпрямился, чувствуя острую боль в левой скуле: опять будет синяк.  — Я могу сказать? — захрипевшим на морозе голосом спросил Дима, тут же откашлявшись.  — Ну говори, — недоверчиво ответил Валера и скрестил руки на груди: он будто где-то слышал этот голос, но где — понять пока не мог. — Погоди, Турбо, пускай сначала подтвердит, что кровь ментовская, — все не мог угомониться Вахит, не понижая тон. — Да. Да, мой отец милиционер, я и не собирался врать.  — Тогда не клеится чего-то, понимаешь? — вскинул брови Сутулый. — К нам ментовские чада не приходят пришиваться. Или думаешь, мы идиоты? — Пацаном решить стал почему? — наконец задал вопрос Валера, скрестив руки на груди и всматриваясь в лицо Димы.        Остальные супера, настроившиеся к пришедшему определенно отрицательно, кинули недовольные взгляды в сторону Туркина, но перебивать не стали. — Не хочу больше быть на побегушках у отца, не могу так больше. С улицей хочу, с пацанами.  — Песня твоя на слух не ложится, дорогой мой, — вставил свои пять копеек Зима, разминая правую кисть: костяшки его пальцев покраснели.       Дима глубоко вздохнул, из приоткрытого рта клубом понесся пар. Он достал из кармана свернутый, уже слегка смятый листок и протянул вперед. Почему-то он был уверен в том, что его план сработает. — И че это? — нахмурился Вахит. — Здесь расположение всех милицейских патрулей в районе на будущий месяц, — совладал с дрожащей рукой Дима, говоря спокойно, четко и внятно. — Сейчас стоят на Кремлевской, между пятнадцатым и шестнадцатым домами.        Соколов еще дня два назад начал думать, как вступить в местную группировку и заработать доверие ее участников. В университете он порасспрашивал некоторых парней, которые какими-то путями были связаны с ОПГ и хоть что-то о них знали. Именно от них парень узнал о том, что группировка называется «Универсам», и что старший именно этой группировки пару дней назад разбил ему лицо. Изначально план был намного проще: просто прийти и попроситься, но Дима все никак не могу собраться с духом: боялся, хотя сам себе в этом не признавался. После сегодняшнего утра ждать было больше нельзя: жизнь его семьи могла усугубиться еще сильнее, поэтому пришлось идти на хитрость. Подлую хитрость.       Скажи бы кто Диме пару месяцев назад, что он будет без ведома отца рыться в его свежих, только выданных рабочих документах — парень бы ни за что не поверил. Но жизнь сыграла с ним злую шутку. Сегодня, впервые уйдя с последней пары в университете, Соколов зашел в пустую квартиру с целью найти то, что поможет ему заработать хоть капельку авторитета группировщиков. Поломав свои же принципы, Дима открыл отцовский портфель и быстро-быстро начал бегать глазами по листам с текстом. Найдя, наконец, подходящий документ, парень взял ручку с вырванным из альбома сестры листком и начал переписывать. Писал быстро, неаккуратно — очень торопился. Как только закончил с этим, молниеносно закрыл портфель и положил туда, где он и лежал. Авантюру удалось провернуть. Никто ничего не заметил. Наверное.       Турбо исподлобья глянул на Соколова, посильнее взглядываясь в его лицо: знакомое, зараза. Решив покопаться в собственной памяти чуть попозже, Валера взял из Диминых рук листочек и развернул его, бегая взглядом от адреса к адресу. — Марат, сгоняй до Кремлевской, глянь, стоят менты или нет, — не поднимая глаз кинул Туркин, продолжая читать.       Короткостриженный парень, лет четырнадцати, коротко кивнул и вышел из хоккейной коробки, скрываясь между однотипными хрущевками.  — Лет сколько? — продолжил задавать вопросы Турбо, наконец поднимая на Соколова холодный взгляд. — Восемнадцать. — Пацанов когда-нибудь сдавал? — начал по классике спрашивать Валера, прекрасно понимая, что окончательное решение будет зависеть от слов Марата. — Никогда. — С помазками, вафлерами дело имел? — уже задал вопрос Зима, начиная читать переданный ему от Турбо листочек. — Нет, — качал головой Дима, концентрируясь на каждом вопросе: все слова приходилось тщательно подбирать.       В воздухе повисло молчание. Валера и Вахит обменялись взглядами: кажется, они поняли друг друга. Туркин коротко кивнул. Зима шмыгнул носом, глубоко вздохнул и, неаккуратно положив листочек в карман куртки, пробежался глазами по толпе. Дима сглотнул. — Шайба, — кивнул Вахит в сторону одного из светловолосых парней, лет пятнадцати, — вставай с ним. — Погодь, Зима, я сам, — внезапно сказал Валера и скинул с напряженных плеч куртку, оставшись в одной флисовой кофте на замке.       Зималетдинов сперва застыл на месте: ему послышалось? Парень нахмурил редкие брови и несколько раз моргнул, явно удивляясь. С новопришедшими супера вставали крайне редко.  — Ты че это? — усмехнулся он, сделав несколько шагов в сторону брюнета. — В последнее время вообще чудной стал, Турбо, че с тобой? Или ты его вырубить собираешься?  — Руки уже чешутся кому-нибудь прописать, ей Богу, — разминая кисти, сказал Валера, после чего глянул на того светловолосого мальчишку. — Да и че Шайбу напрягать, правда? Этот вон, кабан здоровый, пускай с подходящей весовой категорией дерется.        По спине Димы пробежал холодок. На долю секунды ему показалось, что брюнет вспомнил вечер неделю назад. Вспомнил, как бил Соколова по лицу, вспомнил Женины крики. А сейчас просто издевался, играл, ждал подходящего момента, чтобы избить, теперь до полусмерти: на этот раз соперник без помощи медиков домой не вернется.  — Ну, показывай, что можешь, — в предвкушении развел руками довольный Турбо, как-то по особенному, точно не доброжелательно, улыбнувшись.        Выглядел он сейчас жутко, даже страшно — глаза потемнели, по скулам заходили желваки. Дыхание стало глубоким, прерывистым: вокруг парня скопился пар, будто дым сигарет вокруг курящего. В его голове метались десятки мыслей, в ладонях — острое желание кого-нибудь ударить. И Туркин ударил.        Соколов сначала не понял, что произошло: сам задумался о своем. От неожиданности он повалился на землю, а со всех сторон начали раздаваться поддерживающие крики и вопли мальчишек. Началась вторая стадия — нужно было пережить страх. Дима подорвался с места и ударил в ответ. А дальше как в тумане.       Удар за ударом. В голове смешалось все: крики, пульсирующая в висках кровь и смешанный с отчаянием адреналин, текущий по венам. Рыхлый снег под парнями окрасился в темно бордовый цвет, создавая и без того жуткую картину вокруг них двоих. Они дрались жестоко: с характером, психами и злостью. В особенности Турбо — неконтролируемые эмоции сыграли против брюнета, именно из-за них драться серьезно и по-настоящему он сейчас не мог. Его сопернику просто повезло: на холодную голову Туркин был способен на многое. Но эти слова явно не про сегодняшнюю драку. Для Валеры это был способ выплеснуть пар, для Димы — способ выжить. Соколов выжимал из себя все силы, всю волю, которую только мог, чтобы держаться. Он не собирался сдаваться так быстро, как это было в прошлый раз: ставки слишком высоки, на кону судьбы его родных. — Хорош, — наконец решил остановить эту мясорубку Зима, увидев вдали улицы бегущего Марата.        Но парни буквально не слышали: то ли из-за громко орущих пацанов, то ли из-за собственного громкого дыхания. Они схватили друг друга за ворот верхней одежды, начиная попытки повалить противника на землю. Оба знали: окажешься под соперником — ты проиграл. Вахит уже всерьез разозлился, выругался себе под нос и прокричал уже громче. — Хорош я сказал!       Турбо застыл на месте, едва не прописав в очередной раз Соколову в лицо кулаком. Он будто очнулся после долгого сна: до этого момента вообще ничего не слышал и не чувствовал. Ни сбитых в кровь костяшек пальцев, ни разодранных в мясо о лед ладоней. Чувствовал только то, что ему стало легче. Совсем немного. Но легче.       Дима дрожал. Дрожал непроизвольно, от переизбытка эмоций и мыслей. Его мелко трясущиеся руки будто намертво вцепились в воротник флисовой кофты Туркина, пачкая ткань алой жидкостью. Порванная шапка Соколова валялась в паре метрах от него вместе с одной из его кроссовок. Он глубоко дышал, стараясь прийти в себя и успокоиться. Лишь повторял себе из раза в раз: «Я все делаю правильно, это ради моей семьи, ради мамы, ради папы, ради Жени». Наверное, ему тоже стало легче. Осталась последняя стадия.  — Стоят! — выкрикнул Марат, ловко перепрыгивая через ограждение. — Ровно между пятнадцатым и шестнадцатым.        Толпа затихла. Турбо шмыгнул носом, вытирая тыльной стороной ладони текущую из него кровь, после чего медленно отпустил Диму. Он сделал то же самое в ответ, пытаясь привести дыхание в норму.  — Выходит, не врал, — вскинул брови Зима и скрестил руки на груди, глянув в сторону Соколова. — Выходит так.        Завыл январский ветер. Дима, отвлеченный своими мыслями, сперва даже не заметил протянутую руку Валеры. Он поднял на брюнета взгляд, непроизвольно вскинув брови. В глазах Туркина была скрытая, затаившаяся или даже спрятанная глубоко внутри усталость. Но кровавая ладонь была крепка, как камень. Они обменялись рукопожатиями.       Внутри Диму переполняли эмоции. Гнев, радость, боль и облегчение — все слилось в один большой ком. Пацаны выстроились в импровизированную очередь, по очереди пожав ему руку. Даже Вахит. Он, кажется, уже не так сильно ненавидел его. Последняя стадия завершилась. Соколов отпустил страх.  — Звать-то тебя как?  — Дима.

***

      Соколов едва заметно дернул рассеченной бровью, вместе с этим поджав губы от и так ноющей головы. Андрей Иванович, не вовремя вернувшийся домой с первого рабочего дня, увидел то, чего не должен был. Его крик, кажется, был слышан во дворе. — До чего ты докатился, Дима!? — окончательно вышел из себя отец, стукнув кулаком по столу. — Ты к этому все эти года шел!? Скажи, этого ты добивался все свою жизнь!? Отвечай, когда я спрашиваю! — Нет, — нехотя отвечал парень, довольно вальяжно рассевшись на кухонном стуле. — Тогда что с тобой происходит!?       Соколов держался спокойно. Наверное, физическая усталость сказывалась как никогда: Диме было трудно сидеть с открытыми глазами, не то что пререкаться с отцом. Его полусонный взгляд особо ни на чем не фокусировался, а окровавленные дрожавшие пальцы едва могли сомкнуться в кулак: не от боли — от отсутствия сил. Моральных в том числе.       Андрей Иванович крепко выругался себе под нос, тяжело сев на стул напротив сына. Засохшая, кое-где еще свежая кровь на руках и лице парня вводила мужчину в ужас, синяки — пугали. — Как это произошло? — начал отец, пытаясь вновь мыслить холодно и здраво, без эмоций. — При каких обстоятельствах? — Я упал, сказал же. Уже пятый раз. — Говори конкретнее. — Тебе улицу сказать? Пойдешь и растопишь на ней лед кипятком? — позволил себе усмехнуться Дима, тут же едва заметно сморщившись от головной боли. — Для тебя все шутки? А если бы тебя убили? — Да кто меня убил бы!? Говорю же, упал.       В это Андрей Иванович категорически отказывался верить. Он, может, не так уж и молод, но голова на плечах еще есть, и мыслит она неплохо. Побои от ссадин из-за падания он точно может отличить. И на лице сына были явные следы избиения. На руках — следы того, что он тоже кого-то избил. — Спрашиваю последний раз, — разозлился мужчина, оперев руки о стол, — обстоятельства, время, место, свидетели.       Он сказал эти слова холодно, безразлично, прямо как на допросе. Прямо как преступнику, а не собственному сыну. Андрей Иванович осекся, понимая, что перегибает палку: сам справится не сможет.       Через полчаса, практически насильно мужчина затащил Диму в отделение милиции. Парень отнекивался, протестовал, возмущался, но сейчас физически идти против отца сил не было. Пришлось слушаться. — Вы же понимаете, что я не могу принять заявление, написанное вами? — уже третий раз устало повторяла молодая девушка в форме, лет двадцати трех. Она периодически поглядывала на время, мысленно подмечая, что ее рабочий день уже окончен. — Почему? — так же задавал вопрос в третий раз Андрей Иванович. — Знаете, меня больше волнует, почему инспектор по делам несовершеннолетних занимается совершеннолетними? — В штабе не хватает сотрудников, я принимаю заявления об избиениях, — спокойным монотонным голосом объяснила та и, сложив ладони на столе, перевела взгляд на Диму. — Что с тобой случилось?       Парень сидел прямо напротив девушки, однако все это время глаз на нее ни разу не поднял. Было видно — Соколов витает в своих мыслях. Его расфокусированный взгляд был направлен куда-то вниз, скрещенные на груди руки с запекшейся на них кровью — неподвижны. Ирине Сергеевне была до боли знакома эта картина: особенно разбитые костяшки и фингал под левым глазом. — Я упал. — У тебя сломан нос, все видимые участки тела в синяках и ранах, рассечена бровь и разбита губа. — Несколько раз упал.       Андрей Иванович который раз за этот проклятый вечер выругался себе под нос, пытаясь усмирить в себе желание привести сына в чувства путем физического воздействия прямо перед сотрудником в отделении милиции.       Спустя полчаса мужчина оставил попытки выпутать что-нибудь из сына: все тщетно. Дима твердил одно и то же: упал, упал второй раз, упал неудачно, поскользнулся. Инспектор только и разводила руками, понимая, что сейчас из парня ничего вытянуть не сможет ни она, ни отец.       Проведя по дороге обратно еще одну воспитательную беседу, они вернулись домой. Дима повалился на диван и уснул прямо в том, в чем был: мать уже ночью, когда вернулась с работы, сняла с него верхнюю одежду и обувь. Андрей Иванович эту ночь не спал — не смог. Курил, думал, пил. Строго настрого запретил сыну находиться вне дома вечером.       А Дима с утра следующего дня и не выходил на улицу вечером. Он стал проводить там время днем, вместо университета.

***

      В последний январский день наступившего года я, устало качая портфель из стороны в сторону, возвращалась со школы довольно поздно, уже в пятом часу вечера. Пришлось задержаться: мы с ребятами из класса дорисовывали плакат ко Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота. Хотя до двадцать третьего февраля было еще больше трех недель, учительница попросила нас начинать готовить плакаты прямо сейчас, иначе не успеем. В этом году празднику исполняется шестьдесят семь лет.       На улице было тихо, серо и, как всегда, холодно. Снег скрипел под ботинками, старая мамина шапка грела голову, а пальцам не давали замерзнуть теплые вязаные варежки. Совсем недавно я разошлась со своими подружками — Ниной и Дилярой. Они жили по соседству, на улице через дорогу, поэтому пару минут назад завернули в другую сторону. Хорошие девочки, рада, что подружилась с ними.       Я зашла в дом и поднялась на нужный этаж, едва по привычке не дернув входную дверь квартиры: все еще не могу привыкнуть, что мы ее теперь закрываем. Я постучалась, и спустя буквально секунду замок щелкнул, а в дверном проеме появилась мама: видимо, она увидела меня из окна. Ее взгляд выглядел обеспокоенным, глаза бегали из стороны в сторону. Кажется, что-то случилось. — Мам? — зашла я в квартиру и, закрыв за собой дверь, поставила на комод тяжелый портфель. — Все нормально?       Она не успела мне ответить, как со стороны кухни послышались громкие голоса. Я сразу поняла, что случилось: папа с Димой на повышенных тонах опять выясняли отношения. И, судя по их нарастающему крику, спор только начинался. — Я тебе сказал — больше на улицу не выйдешь, — говорил за стеной отец, уже явно находясь на грани. — Отправлю на завод к чертовой матери, будешь мешки с углем вместо учебы таскать, может мозги на место встанут. — Я тебе тоже уже сказал, — возмущался Дима, — сам со всем разберусь, не маленький.       Мама прикрыла рот ладонью и медленно села на тумбочку в прихожей, пустым взглядом смотря куда-то вниз. Мне оставалось лишь собраться с силами и поддерживающе положить одетую в варежку ладонь на ее слегка подрагивающее плечо. Маму было жалко до слез. Но мне тоже больно от их криков.       Последнюю неделю Диму было не узнать. Он сбрил практически все волосы на голове, полностью поменял одежду, перестал завтракать с семьей, а со мной — и вовсе не разговаривал. Несколько раз за эти семь дней я просыпалась ночью от странных звуков, следующие несколько минут слыша за окном мужские голоса, а среди них, казалось, Димин. Ну, или очень похожий на его голос. Выходя утром со школы, я стала замечать все больше и больше незнакомых парней, бродящих вокруг нашего дома. Мне было страшно за брата, я не знала, что с ним происходит и кто его заставил все это сделать. Я думаю, его шантажируют. Или угрожают… По своей воле он бы точно не стал, нет, я не верю в это.       В середине недели у меня было всего пару уроков, поэтому я шла домой со школы очень рано. И я сильно удивилась, когда в начале двенадцатого утра увидела идущего куда-то без портфеля Диму. Кажется, он искал кого-то. В тот же вечер я спросила об этом у брата за ужином, на что тот начал все отрицать, накричал на меня и вообще выбежал из квартиры. С этого четверга папа стал ругаться с ним ежедневно. Последние два дня Дима не ночевал дома. — Еще раз увижу тебя с этими ублюдками, на порог не пущу! — послышался папин крик с кухни, выводя меня из мыслей. Мы с мамой одновременно вздрогнули, по телу пробежал неприятный жар. — Кто-кто ублюдки!? — взорвался Дима, кажется, вскочив с места: один из кухонных стульев упал. — Твои пацаны продажные!       Я вздрогнула всем телом от последующего звука: кажется, кто-то кого-то ударил. За первым ударом последовал второй. Мама бросилась на кухню, а я за ней.