Часть 6. «Чужие»

      Женя. Валера рвано потер руками лицо и глубоко вздохнул, не обращая внимания на поскрипывание кровати под его спиной. Старый кружевной тюль в комнате поддавался порывам ветра из приоткрытого окна, плавно струясь под светом февральской луны, морозный воздух проникал в помещение и заставлял парня едва заметно поежиться от холода. Туркин завел ладони за голову и устремил взгляд в потолок. Перед глазами стояла она: девчонка с каштановыми волосами, в зеленых глазах которой он пока не успел увидеть ничего, кроме страха. Парень слегка прищурился, словно и вправду пытался разглядеть на потрескавшейся штукатурке ее лицо: розовые от мороза щеки, тонкие брови, небольшие и немаленькие губы, ровный нос, наивный взгляд… Валера пододвинулся чуть выше к спинке кровати, продолжая выстраивать в памяти ее портрет. Он никогда раньше не встречал таких. Начиная от поведения, заканчивая именем.       Валера выдохнул скопившийся в груди воздух, словно выкидывая вместе с ним из головы образ девчонки, и поднялся с кровати. Накинутая наспех куртка, полупустая пачка сигарет, балкон, открытое настежь окно и седая ночь — его лучшие друзья сейчас. Парень слегка дернулся от окутавшего его тело мороза и поджег лежавшую во рту сигарету, ладонями прикрывая огонь зажигалки от ветра. Никотин ударил в голову, приятно и слегка пьяно распространяясь по телу. Мелкий снег неприятно бил по лицу Туркина.       Ничего подобного парень раньше не испытывал — неизвестность пугала. Турбо сам себе хозяин, сам выбирает, что говорить, что делать, куда идти, кому протягивать руку, а кого в морду бить. Он привык, что в его жизни все находится под контролем: статус в группировке, авторитет, досуг. Но чувства, которые испытывал к этой девчонке, контролировать был не в силах. И злился из-за этого, пытался понять, что его в ней так зацепило. Она ведь… обычная. Видно, что робкая, неуверенная. Этот ее дурацкий жалкий взгляд, то, как она постоянно отводит глаза, избегает зрительного контакта. Черт, вокруг же столько девочек, которые готовы веревки из себя вить, лишь бы ходить с супером местной группировки — выбирай любую. Эти обычно курили за гаражами, пили пиво в компании таких же. А она будто была слишком правильная. Слишком воспитанная, слишком стеснительная, другая. Туркин пока не понимал, чем объяснить собственную тягу к этой девчонке. Желанием разгадать ее? Попыткой сломать ее правильность? Проверить на прочность?       Валера щелкнул пальцами по тлеющей сигарете, проследив взглядом за падающим с балкона еще не потухшим пеплом. Снег валил всё гуще, постепенно скрывая из виду и грязные коробки пятиэтажек, и редкие огни фонарей. Туркин стоял, пока окончательно не перестал чувствовать пальцев. Казань затихала, кутаясь в белое полотно. Валера в последний раз вдохнул морозный воздух и, не оборачиваясь, зашел в душную темноту квартиры, закрыв за собой балконную дверь. В эту ночь он так и не нашел ответов, но одно знал точно: образ девочки въелся в память так же сильно, как запах дешевого табака в пальцы, и парень понимал, что просто так от него теперь не отмыться.

***

      Мел неприятно скрипел по доске, когда я аккуратным почерком выводила буквы: «2 февраля. Классная работа». За окном еще с ночи сыпался, казалось, бесконечный снег, в классе было холодно так, что пальцы немного подрагивали. Я положила мел на подставку и, сполоснув руки под той же ледяной водой, села за свою парту. Открыла учебник по русскому, пыталась повторить правила, но слова расплывались перед глазами. Сконцентрироваться на материале мне мешали то ли мальчики, шумевшие на задних рядах, то ли собственные мысли. Я как-то машинально поправила лямку фартука и уронила внезапно потяжелевшую голову на ладони. Воспоминания вчерашнего дня все никак не могли оставить меня в покое. — Жень, — ткнул меня в бок сосед по парте, заставляя перевести на него взгляд, — ты алгебру делала?  — Делала, — устало ответила я и протянула парню тетрадь из портфеля.       Одноклассник промычал что-то вроде «спасибо» и замолчал, старательно начиная переписывать цифры со страниц. Я лишь глубоко вздохнула и глянула на часы, почему-то подумав, что сегодняшний день будет долгим.       После начала урока прошло минут десять, не больше, когда в дверь постучали. В класс зашли двое: Денис Русланович, руководитель ОКОД, и Ирина Сергеевна, инспектор по делам несовершеннолетних местного отдела милиции. Они частенько заходили к нам с разными объявлениями, и похоже, что и этот раз не стал исключением.  — Простите, — извинилась перед учительницей и улыбнулась Ирина Сергеевна, мельком оглядывая класс. — Мы на минутку, можно?       Альбина Ренатовна лишь махнула рукой и глубоко вздохнула, надевая очки и начиная что-то внимательно изучать в классном журнале. Денис Русланович в свою очередь пытался молчать: было видно, как его губы нетерпеливо дергались и боролись с желанием произнести хоть слово, но грозный взгляд Ирины Сергеевны был непреклонен. Наверное, мужчина не первый раз начинал свою речь раньше времени. — Ребята, здравствуйте, — легонько улыбнулась инспектор, прижимая к груди коричневый портфель. — Мы с Денисом Руслановичем хотим сделать объявление. Сегодня в актовом зале школы в пятнадцать ноль-ноль пройдет собрание, посвященное теме «защита города от молодежных группировок». Оно организовано и будет вестись нашей инспекцией по делам несовершеннолетних совместно с комсомольской дружиной.       Ирина Сергеевна глубоко вздохнула: видимо, этот текст за сегодняшнее утро ей пришлось повторять уже слишком много раз. — Ребята, десятый класс. Вы самые взрослые в школе, — продолжила она. — Пожалуйста, покажите пример своим младшим товарищам. Тема очень важная, касается не только мальчиков.        Денис Русланович в предвкушении открыл рот и, только после одобрительного, немного уставшего взгляда инспектора, начал говорить: — Комсомол против насилия! Очистим город от преступных банд! Не дай себя сломать, скажи «нет» уличному образу жизни!        Каждый лозунг лидер ОКОД сопровождал ударом кулаком куда-то вверх, будто пытался проломить невидимую стену. Ирина Сергеевна еще раз извинилась и вышла из кабинета, утягивая за собой все еще кричавшего мотивационные фразы Дениса Руслановича. После того, как дверь захлопнулась, по классу тут же раздались заинтересованные вздохи, шепот и гам. Но все стихли сразу после короткого замечания учительницы.        Когда урок был закончен, а домашнее задание по литературе написано в дневнике, я поспешила выйти в коридор, пропуская идущих навстречу восьмиклассников в кабинет. Внутри остался какой-то неприятный осадок: воспоминания прошлого дня всплывали в моей голове. Громкая музыка на дискотеке, руки тех парней, кровь на Димином лице, подвальный спортзал, запах сигарет и пота —  все это намертво врезалось мне в память, словно мелкая заноза в палец, боль от которой со временем только росла. Но до сих пор надежду в лучшее вселяла только одна вещь — мне все это приснилось, скоро я очнусь в своей теплой кровати Московской квартиры и все будет так, как раньше. Но как раньше уже никогда не будет.        Я прошла вглубь коридора и остановилась как раз у кабинета химии, в котором должен был пройти следующий урок. Прислонилась спиной к холодной стене, прикрыла веки, думала. Школа вокруг гудела: младшеклассники носились по побитому временем деревянному полу, что-то громко крича и зачем-то размахивая руками, учителя делали им замечания и ругали дежурных, мальчики постарше организованно шли в сторону туалета, видимо, чтобы покурить, а кучка девчонок из девятых классов стояла метрах в трех слева от меня и о чем-то активно болтала, периодически удивленно вздыхая. Я слегка приоткрыла глаза и, могу поклясться, что видела, как они смотрели и показывали на меня пальцем. Словно только что обсуждали не какую-нибудь новую модную курточку, а меня. Я как-то нервно дернулась и, все-таки решив, что мне показалось, крепче сжала ручки портфеля и зашла в класс.

***

— А ты чего тут? — удивленно вскинула брови моя одноклассница, Ксюша Алёнова, когда я села рядом с ней на последний ряд скамеек.        После уроков, не желая возвращаться в пустую квартиру, я решила посетить мероприятие, о котором нам на первом уроке говорила инспектор: принадлежность к комсомолу обязывала, да и мне было просто интересно, особенно в связи с последними событиями в моей жизни. В актовом зале народу было немного: с пятого по десятый класс, человек двадцать от силы, учителя, какие-то незнакомые взрослые в строгих костюмах. Скамейки были расставлены рядами, в проходах стояли опоздавшие, а у стен, сложив руки на груди, замерли дружинники в красных повязках. Лица у них были сосредоточенные, даже чересчур серьезные, будто они не на школьное собрание пришли, а на задержание особо опасного преступника. На сцене, под огромным портретом Ленина, стоял длинный стол. За ним уже сидели Ирина Сергеевна, Денис Русланович и еще какие-то люди — мужчина в милицейской форме с нашивками и женщина в очках с тяжелой брошью на блузке, похожая на завуча, но построже. — В смысле? — не поняла я вопроса Ксюшки, переводя на одноклассницу чуть нахмуренный взгляд.        Алёнова подозрительно обернулась по сторонам, будто кого-то выискивая глазами. Потом снова посмотрела на меня с немым вопросом на губах. — Ну, думала, ты не пойдешь, — пожала плечами она, теребя в пальцах край черного фартука, — или в комсомоле обязали? Ты же с Универсамовскими теперь.       Если бы у меня сейчас что-то было в руках, наверняка эта вещь с грохотом упала бы на пол. Я как-то слишком резко повернула голову в сторону одноклассницы, пытаясь увидеть в ее глазах объяснения. Но она смотрела на меня лишь с какой-то опаской и нескрываемым интересом, будто на картину в музее. Сердце бешено забилось где-то глубоко в груди. — Ты о чем? — спросила я, но умом понимала, что Ксюша имеет в виду.       У Алёновой был старший брат, Леша, тоже участник какой-то уличной группировки. Но я, если честно, не знаю какой. Просто от одноклассников как-то услышала, что Ксюшка не просто так без страха по улице одна ходит: знает, что не тронут. — Ты же с Турбо ходишь, — усмехнулась она как-то легко, так, будто говорила о погоде на улице, — или это просто слухи? Если да, то советую без сопровождения во дворах не появляться. А то еще подумают, что это ты слушок пустила. Ну, специально. Чтобы защитить себя.        Внутри всё будто выключили. Я слышала свой пульс. Тяжелый, гулкий, он отдавал где-то внизу живота, в висках, в подушечках пальцев, которые вдруг онемели. Слова Ксюши ещё звучали в голове, но смысл их уже раскололся на отдельные буквы: «Турбо», «слухи», «защитить себя». Она знает. Откуда она знает? Если знает она, знают и другие. Если знают другие…       Я представила себе толпу парней в спортивках, которые смотрят на меня не как на «девочку с района», а как на «ту, которая с Турбо». Или на «ту, которая врёт про Турбо». Или — просто на «чужую». По спине пробежал липкий, мерзкий холодок, хотя в зале было душно.       Я подняла глаза на Ксюшу. Она смотрела на меня не как на врага и не с насмешкой. Скорее с каким-то настороженным любопытством, будто спрашивала: «Ну что, это правда? Ты с Универсамовскими? Или как?» В её взгляде не было угрозы — было предупреждение. И, кажется, искреннее удивление, что я вообще тут сижу и дышу после того, что случилось. — Я… — голос не слушался, пришлось прокашляться, — я не…       Я не знала, что сказать. Не знала, что можно говорить, а что нельзя. Турбо велел называть его имя, если что. Но разве это тот случай? Ксюша ждала. Не давила, не усмехалась — просто ждала, теребя в пальцах край фартука. Додумать я не успела.       Динамики взорвались чужим голосом, заставив меня вздрогнуть и вцепиться пальцами в скамейку: — Тихо! — гаркнул в микрофон Денис Русланович, и зал нехотя затих. — Разрешите наше внеочередное собрание, посвященное борьбе с преступностью среди молодежи, считать открытым!       Мероприятие началось, но я помню его урывками. Выступала Ирина Сергеевна, говорила что-то об ответственности, о светлом будущем, о том, что «комсомол — опора страны». Потом какая-то девчонка из параллельного класса читала со сцены стихи про бдительность и долг. Все хлопали, шумели, а я сидела как каменная, боясь пошевелиться.       Когда объявили об окончании и все повалили к выходу, Ксюшка легонько ткнула меня в бок и сама встала с места.  — Ну, бывай, Соколова, — она глянула на меня как-то по-взрослому, будто мы были не одноклассницами, а сообщницами. И ушла.       Я осталась сидеть на скамейке, пока зал не опустел почти полностью. Учителя собирали бумаги, кто-то из дружинников поправлял повязку у зеркала. А я смотрела на пустую сцену и пыталась уложить в голове то, что случилось.       Ксюша знает. Значит, знают и другие. Значит, теперь все, кто видел меня в школе, кто смотрит на меня в столовой, кто проходит мимо по коридору, — они все думают: «Вон та, из Универсама. Которая с Турбо». Мысли одна за другой лезли в голову, забивая все пространство в черепной коробке. Стало душно. Я резко встала, схватила сумку и почти выбежала в пустой коридор, уже не видя одиноко сидящего охранника за столом. Петелька пальто едва не порвалась, когда я рывком сдернула верхнюю одежду с крючка в раздевалке. Наспех замотала горячую голову в шарф, надела ботинки, даже не застегнув молнию, и выбежала из школы.       На улице мороз сразу забрался под воротник, защипал щёки. Я шла быстро, почти бежала, сама не зная, от чего или кого убегаю. Ощущение, что на меня все смотрят, тыкают пальцем, обсуждают, забралось слишком глубоко под школьное платье. В голове крутились слова Турбо: «Называй моё имя». Он сказал это, чтобы защитить. Но получалось наоборот — это имя теперь висело на мне, как клеймо. Как проклятие, как метка, как вкривь приклеенная марка в альбом, которую теперь можно было вырвать только со всей страницей.       Воздух клубом валил из моего рта, когда я замедлила шаг. Может, ничего страшного? Ну, слухи. Ну, поболтают и забудут. В Москве тоже всякое говорили. На одно мгновение я почувствовала облегчение, которое тут же было развеяно трезвыми мыслями и пониманием: Москва была далеко. А здесь… здесь всё было иначе. Здесь слова имели вес. Иногда — неподъёмный. Тем более для меня.       Я остановилась на углу какого-то продуктового магазинчика и попыталась привести сбитое дыхание в норму. Руки слегка подрагивали: то ли от голода, то ли от мороза, а, может, от всего сразу. Вставший в горле ком неприятно опустился по глотке куда-то внутрь, и я сделала глубокий вдох. Освежающий, успокаивающий, вселяющий надежду, что ничего страшного не произошло. Что все обойдется, что я себя просто накручиваю. Затылок сам по себе тяжело коснулся холодной кирпичной стены, веки опустились.        Секунд через двадцать пальцы сильнее сжали ручки портфеля. Я открыла глаза и сделала уверенный шаг вперед. Плевать, кто что говорит. Пусть хоть обговорятся. Мне все равно.        И я уже медленнее зашагала в сторону дома, прекрасно понимая, что в глубине души кормлю себя самой сладкой ложью в своей жизни.

***

      Снег поскрипывал под тяжелыми мужскими ботинками, нарушая тишину улицы. Город постепенно готовился к ночи: фонари во дворах поочередно загорались, часто моргая, а в окнах потрепанных временем хрущевок потихоньку включался свет. Парень в черно-красной шапке петушке быстрым шагом шел в сторону одного из домов. Тлеющая сигарета, уже, кажется, третья за последние пятнадцать минут, крепко была зажата в слегка подрагивающих от мороза покрасневших грубых пальцах. Туркин затянулся находу, потянув за собой дорожку никотинового дыма, тут же растворяющуюся в холоде многострадальной вечерней Казани.       Парень забежал в подъезд одной из старых пятиэтажек, рваными движениями отряхнул снег с куртки и стал подниматься по лестнице через одну ступеньку. Нарисованная на зеленой краске цифра четыре появилась перед его глазами быстрее, чем он думал.       Турбо громко постучал в крайнюю справа дверь и нетерпеливо засунул свободную руку в карман куртки, выдыхая сигаретный дым в затхлый подъезд. Слух уловил какое-то шорканье в запертой квартире, но дверь никто открывать не спешил. — Москва, ты? Че ты там возишься? — недовольно кинул Валера и постучал еще раз, теперь сильнее и настойчивее. — Разговор есть, открывай.        А по другую сторону двери стояла дрожащая Женя, только что увидевшая до боли знакомое грубое лицо в глазок. При виде парня сердце ушло в пятки. Пульс участился, глаза начали безостановочно моргать и бегать по сторонам в поисках чего-то, что могло бы ее сейчас спасти. Спасти… от него. Но… разве сейчас он представлял угрозу?       Туркин пустил табачный дым куда-то вверх и, хмыкнув, спустился вниз по лестнице на улицу. Встал возле подъезда, продолжил курить. И стал ждать.        Соколова в этот момент, поняв, что за дверью больше никто не стоит, тихонько забежала на балкон. Присела на корточки перед открытым окном, словно прячущийся в траве заяц, и, медленно, боясь издать лишний звук, выглянула на улицу.        В едва освещенном дворе стоял он. Высокий брюнет, чье уличное имя стало проклятием для девушки. Серьезный, угрюмый, в той самой куртке, что вчера была накинута на Женины плечи, он стоял и курил. Февральский ветер засыпал парня мелким снегом, который Турбо тут же неаккуратно смахивал с плеч, тлеющая в пальцах сигарета уже заканчивалась. И тут Туркин, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, резко поднимает голову вверх. Выдыхает дым. Их глаза встречаются. Как тогда, на дискотеке.       Женя тут же садится под окно на холодный пол и проводит рукой по волосам. Увидел. Не мог не увидеть. Ветер с улицы едва заметно играет с темными прядями девушки, будто подталкивая ее в сторону входной двери. Соколова секунд пятнадцать сидит в той же позе, обдумывая, взвешивая все «за» и «против». Выходить или нет? Турбо явно пришел к Диме, не к ней. Ему, наверное, не о чем с ней разговаривать. Остаться дома в мертвой тишине и слушать подтекающий кран в ванной? Выйти на улицу и встретиться лицом к лицу с тем, кого боишься? «Я ведь даже его не поблагодарила за вчерашнее» — Соколова цепляется за эту мысль, как за спасательный круг, наконец найдя для себя объективную причину. Она резко поднимается с места и бежит в прихожую. Хватает с крючка пальто, натягивает на растрепанные волосы шапку, засовывает ноги в ботинки и выбегает в подъезд. «Надоело прятаться, — думает она, — он… он ничего мне не сделает. Не сделает же, да?…».       Размышления отступают на второй план, когда девушка распахивает дверь подъезда и замирает прямо на крыльце. Холодный воздух тут же ударяет в лицо, но она даже не пытается укутаться в пальто сильнее. Все внимание приковано к застывшему с сигаретой в руках Турбо. Он смотрит с едва скрываемым удивлением и замешательством: видно, что не ожидал увидеть Женю сейчас. — Привет, — сухо кидает он, выдыхает дым куда-то в сторону и бросает практически новую сигарету в снег. — Это ты что ли за дверью вошкалась?        Вопрос прозвучал обыденно, слишком легко, слишком непривычно и просто для них двоих. Их встречи, которых было-то всего две, каждый раз проходили в не очень приятной обстановке. И заканчивались тоже не совсем хорошо. Именно поэтому с непривычки Женя сейчас стояла, теребила тонкими пальцами пуговицу пальто и не знала, что говорить. Выступить перед всей школой на мероприятии? Да пожалуйста! А вот как разговаривать с уличным парнем, разбитые костяшки на руках которого, казалось, с рождения, Соколова понятия не имела. — Да, — будто забыв поздороваться, робко сказала она.       Между ними было расстояние. Метра три, наверное, точно. И никто из них нарушать его, по крайней мере пока, не собирался. Женя стояла неподвижно — боялась, что испугается. Валера тоже не делал резких движений — боялся напугать.  — А брат твой где? — в своей обычной манере спросил Туркин и зачем-то провел ладонью по шапке.       Валера обманывал себя: ему тоже было неловко. Хорошо, что хоть матом не стал требовать, чтобы дверь открыли. Думал, Дима или забоялся его из-за утреннего разговора, или вообще слился. А за дверью, оказывается, стояла его сестра. И опять тряслась, боялась его. Выглядывала с балкона, будто наблюдала за каким-нибудь диким зверем. Вышла из дома в одном пальто и наспех натянутой шапке, зажатая вся, стоит в трех метрах и боится пошевелиться. Неприятное, отдающее тянущей болью в груди чувство вновь окутало парня с ног до головы. Желваки нервно заходили по его лицу. — Не знаю, — негромко сказала Женя, продолжая следить взглядом за Турбо, — я когда со школы пришла, его дома не было уже. Думала, с вами. — Понял, — вздохнул Валера и провел рукой по голове, пытаясь сообразить, что говорить дальше. — Родители у вас когда возвращаются?        Соколова поежилась на месте и все-таки укуталась в пальто посильнее. Немой вопрос «зачем тебе?» застыл на ее губах, но девушка не стала спрашивать. Наверное, пыталась поскорее закончить этот разговор. Хотя… сама же вышла. — Обещали на следующей неделе, может чуть попозже. А что?       Последние два слова прозвучали непроизвольно. Женя явно не хотела засыпать парня глупыми вопросами, поэтому тут же осеклась и потупила взгляд. Опустила глаза куда-то вниз и начала внимательно рассматривать свои аккуратные чешские ботиночки. Одну из редких вещей, что напоминала о ее старой, казалось, прошлой жизни.        Турбо заметил. Заметил виновато опущенные глаза, зажатые плечи, дрожь в голосе тоже услышал. Внутри кошки скреблись. Неужели он и правда так сильно ее напугал? Тогда, в двадцатых числах прошлого месяца, возле хоккейной коробки. Шапку до сих пор вспоминала? Или он ей больно сделал?        Туркин выдохнул скопившийся от напряжения морозный воздух из легких и сам сделал первый шаг в сторону девушки. В своей манере резкий, уверенный, но аккуратный. Словил ее только что поднятый взгляд, сделал второй шаг, третий. Поднялся на первую из двух ступенек, чтобы быть с Женей одного роста. Теперь между ними остался только один метр. До девушки донесся запах сигарет и какого-то мужского одеколона. Цепкий взгляд парня бегал по ней: от темных волос до подбородка, от подбородка до низа пальто и обратно. Она выглядела такой же чистой и невинной, как утренняя роса на листве, как первая снежинка, упавшая на черствый асфальт в ноябре. Эти доверчивые глаза, в которых был испуг, слегка поджатые губы, тонкие руки — все совсем не из этих улиц и не из этого мира. Совсем не из его мира.  — Послушай меня сейчас, ладно? — попытался как можно мягче произнести парень, но у него, честно говоря, получилось не очень. — Не знаю, чего ты там себе напридумывала. Но не нужно смотреть на меня, как на монстра.  — Но я не смотрю на те… — уже попыталась возразить Женя, но Валера дослушивать не стал. — Послушай, говорю. Московская, думаю, ты уже поняла, что ты теперь не в столице и правила у нас совсем другие. Бояться — это нормально, естественно, я бы сказал, девчонкам особенно. Но бояться нужно того, кто тебе вредит, что-то плохое делает. Я разве сделал что-то не так?       Туркин выжидающе глянул на девушку. Соколова в свою очередь опять потупила взгляд, но почти сразу подняла его на парня. Не без страха, но уже более уверенно, чем три минуты назад.  — Я тебя обидел чем-то? — напрямую спросил парень и нахмурился, когда Женя удивленно хлопнула глазами, будто услышала что-то необычное. — Задел? Сделал больно?        На каждый вопрос один ответ — отрицательное покачивание головой. Турбо сдержал возмущенный смешок, пытаясь понять, что вообще у этой девчонки на уме. Ее молчание начинало сводить с ума. — Тогда почему глаза прячешь каждый раз? Почему дрожишь, как осиновый лист, когда я нахожусь к тебе ближе, чем на два метра? Почему разговариваешь через зубы?        С каждым словом грудь парня начинала вздыматься все истеричнее, а терпение потихоньку заканчивалось. Он не знал, как общаться с такими, как она. Привык либо с пацанами грубыми фразами переброситься, да кулаками, если надо будет, либо с бабами на районе, тоже не особо нежно. Они, в общем-то, и не возмущались. То ли привыкли, то ли черт их знает. Натура такая — за гаражами курить да смеяться на весь двор. А эти губы даже, наверное, и сигарет никогда не касались.        Валера внезапно опомнился и поднял взгляд с губ на глаза Соколовой. И стал ждать ее ответа. Уже не так терпеливо, как в начале их разговора, но ждал. — Слушай, Турбо, — робко произнесла она его имя, или, вернее, кличку, которой парень ей вчера представился, — я не хотела тебя задеть, правда. Просто… тогда, в январе, когда мы первый раз встретились. Если можно это так назвать. Я испугалась. Прости, это все как-то непроизвольно получается. Я обещаю, буду стараться работать над этим.        В темных на улице глазах девочки была непритворная искренность, та самая, которую в этих пропитанных кровью и потом дворах можно было и вообще никогда за жизнь не увидеть. Туркин удивленно вскинул брови. Наверное, он ожидал чего-то другого: очередного испуганного взгляда, крика, может, даже слез, но никак не… извинений. Наивных, немного спутанных из-за волнения извинений. — Ты зашла на чужую территорию, — тут же попытался прийти в себя парень, в своей привычной манере холодно нахмурив брови. — И убежала, когда мы стали к тебе подходить. Тут другие понятия, московская. Остановили — будь умницей и просто ответь на вопросы. Все. А ты нет, побежала куда-то со всех ног, заставила гнаться за тобой, как гончих собак за зайцем. Кричала еще потом, что аж уши закладывало. Мы любого, кого подозрительным считаем, не важно, девчонка или пацан, останавливаем и спрашивать начинаем. Только разговоры с теми и с теми разные будут, конечно. Меры предосторожности, не более. Поняла меня?       Женя смотрела в ответ внимательно, понимающе, осознанно. Кажется, взгляд стал чуть смелее, а шея уже не так сильно вжималась в плечи.  — И бояться меня не нужно, — продолжил Туркин, все также не отводя серьезного взгляда от девичьих глаз, — я тебя не трону. Никто из наших не тронет, поняла, нет? Ты главное на чужой территории особо не шастай. В случае чего — знаешь, что делать. Знаешь же? — Говорить, что я с тобой… что я с Турбо, — замешкалась Соколова, будто у доски на школьном уроке. — Отвечать правду, не убегать, не грубить, не кричать.       Руки парня в карманах штанов немного расслабились и, кажется, какой-то тяжелый груз только что с грохотом упал с его широких плеч. — Умница. Я тебя в обиду не дам, и никому не позволю. Потому что ты теперь сестра пацана нашего, под моей защитой. Не нужно бояться. Поняла? — Поняла. Турбо, — слегка растерянно сказала Женя, — скажи честно. Тебя мой брат попросил? Ну, защищать. Чтобы я «с тобой» была. Дима попросил?       Слова выходили туго, неуверенно, но девочка уже хотя бы не молчала. Валера глубоко вздохнул и секунды на две отвернул голову в сторону: наверное, не смог так долго смотреть в эти наивные глаза.  — Нет, — спокойно сказал он, вновь встречаясь с Соколовой взглядами, — не Дима. Моя инициатива. — Зачем? — удивленно вскинула брови Женя.       Девушка и правда не понимала, зачем. Зачем защищать какую-то левую девчонку со двора, которая переехала в район всего месяц назад? Зачем закреплять за ней свое имя, зачем брать ответственность за чужую? Все эти вопросы налипали друг на друга, словно снежный ком, заполнивший все пространство в девичьей голове. Туркин вновь свел брови к переносице и, кажется, стал смотреть на Соколову как-то по-другому.  — Зачем что? — кинул тот и продолжил сверлить Женю взглядом. — Зачем защищаешь меня? Я не дура, все понимаю, я тебе чужая. Пока только и делаю, что создаю проблемы. Почему ты? Разве я уже не под защитой? Разве я не имею статус сестры группировщика? Или… как это там у вас называется?  — Да, ты родной человек нашего пацана. Но на этих улицах имя твоего брата значит ровно столько же, сколько снега в июле выпадает, сечешь? Авторитета Димон твой еще пока не набрался, не знают его во дворах. Опасно тебе здесь одной ходить.  — Жалеешь меня? — как-то обиженно кинула девушка и скрестила руки на груди.  — Не знаю такого слова, — ответил Туркин грубее, чем планировал. — Знаю, что ты просто глупая столичная девчонка, грезящая мечтами о счастливом будущем и смотрящая на все вокруг сквозь розовые очки. Скажи спасибо брату своему: мозгов хватило пришиться. Мое имя на этих улицах вес имеет. Взял тебя под себя просто потому, что должен был. Не обольщайся, московская.  — Я и не обольщаюсь. И я себя защищать не просила.        Женя сказала последнюю фразу недовольно, остро, так, будто хотела задеть. Ее глаза недобро сверкнули под светом моргающего фонаря, а губы сжались в тонкую линию. Кажется, ее зацепили слова парня. То ли «глупая столичная девчонка», то ли «взял тебя под себя просто потому, что должен был». Какая-то непонятная, больно давящая на ребра обида терзала грудь Соколовой. Она давно позабыла про благодарность за вчерашнее спасение.        Валера сделал шаг вперед и поднялся на крылечную площадку, теперь смотря на девушку с высоты своего роста. Парень чуть наклонил голову и заглянул Жене в глаза: теперь не испуганные, а колючие, как еловая веточка, почти злые. Внезапно изменившийся взгляд девочки одновременно и веселил, и раздражал Туркина. Забавно было наблюдать за такой сменой эмоций, но все же позволить кому-то показывать себе зубы он не мог. — А кто ж тебя спрашивает, московская? — недобро усмехнулся тот и кивнул головой на воротник ее пальто. — Или, думаешь, в следующий раз отобьешься, когда кто за шиворот схватит? Я тебе вот что скажу. Сиди спокойно и не рыпайся, будь хорошей девочкой. Не делай глупостей, они теперь бесследно не пройдут. Я за тебя отвечаю. Ни ты, ни брат твой, я. А я ох как не люблю, когда меня подводят. Я не угрожаю, просто предупреждаю.        Возмущение не спадало с лица Соколовой, и Турбо не мог признаться сам себе, что ему это нравится. Пускай лучше обижается и воротит нос, чем боится и дрожит. Но внешне парень, конечно, этого не показывал.  — Поняла меня? — вскинул брови он. — Поняла, — нехотя ответила девушка и, продолжая держать сложенные руки на груди, отвернула голову.       Ее губы уже слегка приоткрылись, чтобы продолжить фразу, однако продолжения не последовало. Чуть прищуренный взгляд был направлен куда-то за спину Турбо. Сзади послышался хруст снега. Кажется, кто-то идет. Туркин не спеша обернулся через плечо в сторону уже затихшего звука, замечая застывшего метрах в шести от них Диму.        Соколов смотрит на сестру и старшего с опаской. Уже по привычке бегает взглядом по Жене, бегло осматривая на наличие каких-либо повреждений, пытается уловить ее настроение. Затем смотрит на Турбо: с нескрываемым недоверием, возможно ревностью. Дима инстинктивно сжимает кулаки и дергает плечом. Он стоит слишком близко к его сестре. — Ну вот и ладушки, — вновь повернулся в сторону девочки Валера, — Бывай, московская. Обдумай хорошенько все, что я тебе сказал. Не будь дурой.       С этими словами Турбо небрежно натягивает девочке шапку на глаза и, бросив на нее последний взгляд, разворачивается и уходит.  — Жень? — зовет Соколов сестру, обеспокоенно глядя на ее колкий взгляд, прикованный к спине Туркина. — Нормально все?       Девушка не успевает или, вернее, не спешит отвечать. Пока она собирается не то с силами, не то с мыслями, проходящий мимо Валера кидает Диме негромкое «пойдем поговорим», уводя его за собой. Оба парня растворяются в густой тени облезших пятиэтажек.       А Соколова рвано поправила шапку и еще секунд десять стояла неподвижно, смотрела в пустоту ледяных дворов, где мгновение назад виднелись мужские спины. Она глубоко вздохнула, зашла в подъезд и прислонилась к холодной двери спиной. Сердце колотилось, но уже не от страха. От злости, обиды. И чего-то еще, чему Женя пока не могла подобрать названия. — Дурак, — сказала она куда-то себе за спину, оторвавшись от металлической двери, и стала тяжелыми громкими шагами подниматься по каменной лестнице.        Казань тем временем уже совсем утонула в этой холодной, промозглой ночи, не дающей надежду буквально ни на что. Но Женя смогла найти луч света в ее тьме.