Часть 7. «Слухи»

      6 февраля        Утро было обычным настолько, что даже злило. Те же десять минут до школы, тот же магазин на перекрестке с вечно замерзшими стеклами, те же сугробы, через которые я перешагивала уже не глядя. Мороз щипал щеки, заставляя прятать нос в шарф, и я шла, уткнувшись в него по самые глаза, как делала каждое утро прошедшего месяца. Но в этот понедельник что-то было не так.       Я почувствовала это еще у подъезда. Просто кожей, затылком — там, где обычно зарождается страх. Остановилась на секунду, прислушалась. Тишина. Только снег скрипит под ногами где-то во дворах. Я пошла дальше. И через полминуты поймала себя на том, что оглядываюсь. Сначала просто так, машинально. Потом — все чаще, вслушиваясь в каждый шорох за спиной. Мне казалось, кто-то смотрит. Провожает взглядом от самого дома. Я обернулась резко, но двор был пуст — только голые ветки тополей качались на ветру, да чьи-то следы уходили в сторону соседнего подъезда. «Глупая, — сказала я себе. — У тебя уже паранойя. Просто не выспалась». Но ноги сами прибавили шаг.       В школу я влетела так, будто за мной гнались. Едва не сбила с ног какого-то младшеклассника и скрылась за вешалками раздевалки, тяжело дыша. Липкое чувство преследования отступило, но осадок остался — холодный, неприятный, где-то под лопатками. Я поздоровалась с пробегающей мимо одноклассницей и принялась медленно расстегивать пальто, краем глаза глянув на темный двор за окном. Никого не было. Или уже не было.       Уроки проносились незаметно. Химия, физика — сегодня для меня не было разницы. На алгебре я пыталась взять себя в руки, но тщетно. Монотонный голос учительницы, постепенно светлеющее небо за окном и тихий скрип мела по доске будто гипнотизировали меня. Я пропускала половину материала мимо ушей, смотрела в окно и видела лишь одно: его глаза. Зеленые, холодные, грубые, которые вчера отрезали все мои попытки сопротивления, которые четыре дня назад сказали «ты под моей защитой».       Сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда за окном мелькал чей-то силуэт. Казалось, он может быть где угодно. Даже здесь. Даже сейчас. — Соколова, ты с нами? — недовольно спросила учительница, слегка вскинув брови.       Я моргнула, прогоняя наваждение. Кивнула. Улыбнулась. Сделала вид, что всё нормально. А сама думала: что теперь будет? Есть ли у меня хоть какой-то выбор и во сколько мне обойдется защита Турбо?       На большой перемене после четвертого урока, астрономии, я спустилась в столовую. Поковыряла вилкой творожную запеканку, поболтала с одноклассницей о завтрашнем докладе по русскому, отнесла полупустую тарелку со стаканом в специально отведенное для грязной посуды место и вышла из помещения. Внезапно где-то за спиной раздался голос: — Эй, Соколова!       Я остановилась и резко обернулась. Ко мне уверенным шагом шла русая девчонка из параллельного класса, кажется, ее звали Надя Рубцова. Она подлетела ко мне так, словно хотела накинуться. Руки были сложены на груди, едва заметно комкав черный школьный фартук. Ее голубые глаза остро блестели и казались темными даже в теплом свете лампочек в коридоре. Кажется, Надя была настроена недружелюбно. — Это же ты Женя Соколова? Из десятого «Б»? — Да, — не спеша кивнула я и задержала взгляд на ее сжатых губах.       Русая зачем-то оглянулась по сторонам, будто убеждаясь, что рядом нет лишних ушей или, наоборот, что есть свидетели нашего еще не начатого разговора. Она вновь перевела на меня взгляд и бегло осмотрела с ног до головы, словно пыталась заметить то, за что можно зацепить. Надя чуть вздернула подбородок, видимо, чтобы казаться выше. Мы были одинакового роста. — Это правда? — чуть прищурилась она, слишком упорно вглядываясь в мои глаза.       Я несколько раз удивленно моргнула и попыталась понять, что она вообще от меня хочет. Ответ был где-то на подкорке сознания, но я яростно не хотела сама себе признаваться, что знаю его. Хотела оттянуть неизбежное. — Ты о чем?       Вопрос на вопрос — лучший шаг, когда понимаешь, что тебя прижали к стенке. Рубцова недовольно хмыкнула и нахмурилась еще сильнее. Тонкие морщинки выступили между ее бровями. — Не прикидывайся дурой, — грубо отрезала она, меняясь в лице. — Что у тебя с Туркиным? Глаз на него положила? Слухи специально пустила, чтобы он тебя заметил? Или просто защитить себя засчет его имени пытаешься?       Ее вопросы били меня по лицу не хуже пощечин. Неприятный жар пронесся по всему телу, руки под длинными рукавами коричневого платья покрылись мурашками. Я смотрела на Рубцову и понимала, что она настроена серьезно и готова меня на куски разорвать прямо здесь. Но слова сорвались с моих губ быстрее. — Туркин? — тоже скрещиваю руки на груди я, искренне надеясь, что это не тот, о ком я подумала. — Это кто? — Значит, дурой будешь прикидываться? — недобро оскалилась русая и кивнула головой. — Понятно.       Она сделала шаг вперед и оказалась ко мне почти вплотную. В нос ударил едкий, тяжелый запах духов, кажется, «Шахразада», и едва уловимые нотки табака. Я слегка поморщила нос, но отступать не стала: кого-кого, а ее я бояться точно не собиралась. — Значит заруби себе на носу, — гневно начала Надя, уперев руки в бока, — держись от Турбо подальше, ясно? Иначе уже не только школа, но и весь район узнает, что столичная заучка всех за нос водит. Хотела защитить себя? Теперь на улице вообще перестанешь появляться. Тут ложь просто так с рук не спускается, особенно такая. За свое вранье получишь вдвойне, поняла?       Я замерла на месте и гневно выдохнула скопившийся в груди воздух. Грудь подымалась рывками, тяжело, будто кто-то с силой давил на ребра. «Турбо» — эхом проносилось в голове, и пазл, который я так старательно пыталась не собирать, наконец сложился. — Тебя вообще это каким боком касается? — с ощутимым волнением в голосе спросила я, пытаясь держаться уверенно. — Самым ближайшим. Наши пацаны такого не прощают. Пользоваться их именем равносильно переспать с парнем из другого района. И то, и то — предательство. Глупая ты, Соколова. Такую историю сочинила. Аж слезы наворачиваются. Туркин на тебя даже не посмотрел бы. Напридумывала там всякого. И что обнимал, и что целовал. Некоторые говорят, что и что-то большее было. А? Было же?       Я стояла в паре сантиметров от лица Нади и едва не задыхалась от возмущения. От ее слов внутри все перевернулось. Обнимал? Целовал? Да он просто куртку на плечи накинул и сказал не плакать. А теперь это... это... Я даже мысленно не могла подобрать слово. Грязно. Вот как это называлось — грязно. Внутри все горело, щеки и кончики ушей пылали: не то от смущения, не то от злости. Было больно, горько, обидно. Стыдно ни за что. Я почувствовала, как глаза начинают щипать, как опора уходит из-под ног. И поняла, что позора не избежать. Вокруг уже собралась небольшая толпа подростков. Похоже, школьные слухи зашли слишком далеко. — Ой, бедненькая, — наиграно ахнула Рубцова и сделала шаг назад, прикрывая рот ладонью. — Правда глазки режет? Только вот плакать уже поздно, думать надо было раньше.       Проклятые слезы выступают из глаз. Я хочу что-то сказать, уже раскрываю губы, чтобы защититься, оправдать себя. Но вставший в горле ком не дает мне произнести и слова. Раздается лишь тихий, заглушенный, неконтролируемый всхлип. Я с нескрываемым ужасом смотрю на Надю и, понимая, что если останусь, то опозорюсь еще больше, разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу куда-то в сторону лестницы. Сзади слышен мужской гогот и писклявый женский смех. Предательские соленые дорожки оставляют мокрый след на моих покрасневших щеках.

***

      В подвале качалки привычно пахнет железом и потом. Скрежет металла, громкий смех, тяжелые вздохи и табачный дым уже въелись в эти каменные стены и в людей, находящихся в помещении. Дима тыльной стороной ладони вытирает мокрый лоб и опускает гантели на пол. Взгляд направлен вниз, куда-то сквозь светлую плитку. Перед глазами картина прошлого четверга: вечер, подъезд, Турбо и его сестра. Турбо и… и Женя. Парень мысленно пытается поставить два этих имени рядом. В его разгоряченной голове в одной строчке они никак прозвучать не могут: не звучат, не складываются. По крайней мере, для него.       Соколов был зол. Он вступил в группировку ради семьи, в первую очередь — ради Жени. Чтобы отгородить ее от всего этого кошмара, чтобы защитить, чтобы она жила так, как жила раньше: без страха за свою жизнь ходить на улице, гулять с подружками и радоваться каждому дню. Он впустил в свою жизнь улицу, или, вернее, улица впустила в свою жизнь его. Дима сделал все это, чтобы защитить сестру от опасности. Но опасность оказалась ближе, чем казалось.       Глаза сами по себе поднялись в сторону скамейки для жима. На ней сидел Туркин, в очередной раз затягиваясь зажатой между черствых пальцев сигаретой. Валера что-то недовольно обсуждал со стоящим неподалеку Вахитом и периодически возмущенно вскидывал брови: наверняка разбирают очередной конфликт с «Домбыта» или «Разъездом». Соколов прожигал Турбо взглядом и пытался хотя бы на секунду умерить свой огненный пыл. Этот грубый, агрессивный, жестокий парень просто не может даже общих тем иметь с его Женей. Что они могли обсуждать в тот злополучный четверг? Погоду? Музыку? Дима не знал. Не спрашивал — ни у Туркина, ни у сестры. Где-то внутри понимал, осознавал, что Турбо вреда ей в теории не причинит, но… синдром старшего брата был сильнее этого шаткого понимания.       Соколов подрывается с места прежде, чем успевает подумать — эмоции берут верх, что для москвича не свойственно. Парень торопливо подходит к Турбо и встает напротив, переминается с ноги на ногу. Видно: нервничает, старается подбирать слова. Желания получить по лицу от старшего нет совсем.       Вахит смотрит на подошедшего парня с тем подозрением, с которым смотрел всегда. Чуть прищуривается, оглядывает, пытается прикинуть, что у него на уме. В глазах недоверие, но Зима ничего не говорит. Делает шаг в сторону, отворачивается и закуривает. Но слушает. — Турбо, — начинает Соколов ровным голосом, но внутри все кипит, — разговор есть.       Туркин выдыхает сигаретный дым куда-то перед собой и даже не дергается в сторону Димы: продолжает сидеть к парню полубоком. Руки расслаблены, локти на бедрах, плечи чуть сгорблены. — Ну? — Ты в четверг к нам приходил, — едва услышав ответ Валеры, тут же отвечает Соколов. — Зачем?       Турбо лениво поворачивает голову в сторону парня, будто он сказал самую неинтересную вещь в мире. Смотрит прямо, в упор, четко в глаза. — Тебя искал, — говорит тот и щелкает по сигарете пальцами: пепел летит куда-то на пол. — Москва, у тебя память отшибло? Или забыл, как чуть сборы не проебал? — Я не про это, — отрезает Дима и скрещивает руки на груди, слегка меняясь в лице. — Ты с ней говорил. С Женей.       Валера задерживает взгляд на лице парня. Одна, две, три секунды… Будто что-то мысленно отмечает для себя. Потом отводит глаза, затягивается. — И чё?       Кадык Соколова нервно дернулся — возмущение и какая-то злость заполнили все свободное пространство в черепной коробке. Тон, с которым говорит Турбо, сводит Диму с ума. Он коротко выдыхает. Собирается с мыслями, пытается сдерживаться. Сложно. — Я спрашиваю — о чём? Что у вас за разговоры? — Че за допрос? — недобро усмехнулся Туркин. — Реально хочешь знать? Сказал, чтоб по дворам не шастала. Чтоб дурой не была, чтоб думала, прежде чем кому-то что-то сказать или сделать.       Дима смотрел на сидящего перед ним парня, ожидая продолжения фразы, но его не последовало. Было видно: Валера не очень заинтересован в разговоре. — И все? — не выдержав, вскинул одну бровь Соколов.       Турбо вдруг резко переводит взгляд на него. В глазах — лёд, сигарета между пальцами сжимается сильнее. Он медленно встает со скамейки. Тяжёлое, почти осязаемое напряжение заполнило пространство. — Слушай сюда, Соколов, — начинает Валера, теряя терпение, — я тебе не отчитываюсь. Ты сестру хотел защитить? В группировку припёрся, морду мне подставлял? Ну так знай: я её под себя взял. Не для того, чтоб трогать. Для того, чтоб такие, как ты, не подставляли больше. Ты понял?       Дима молчит, хотя хочется сказать многое. Кулаки сами по себе сжимаются, по лицу ходят желваки, плечи напряжены. Парень стоит, словно маленький нашкодивший мальчик перед родителями. Только вместо раскаяния — злость и стыд. Понимает, что Турбо прав, понимает, что подверг сестру опасности. Но признаваться в этом самому себе сложнее всего. — Вопросы есть? — вскинув брови, спрашивает Валера: уже спокойнее, но также жестко. — Нет — иди занимайся. И запомни: полезешь ко мне с этим ещё раз — будем разговаривать по-другому. Не по понятиям, а по-мужски.       Турбо задерживает взгляд на Диминых глазах на мгновение, а потом отворачивается. Закуривает новую сигарету, уже что-то начинает обсуждать со стоящим все это время недалеко Зимой. Соколов стоит на месте пару секунд, пытаясь переварить информацию и подавить в себе желание высказать все, что он думает. Что делить сестру он не собирается, что и близко не подпустит парня из группировки к Жене, но… молчит. Потому что понимает — без его защиты сестре грозит опасность.       Соколов разворачивается и уходит прочь. Каждый шаг дается тяжело — не физически, а так, будто внутри что-то переворачивалось. Он отошел к дальней стене, схватил гирю, но даже не начал поднимать — просто держал в руке, сжимая пальцы до боли. Потому что если не вцепиться в этот холодный металл, можно вцепиться в того, кто стоит у скамейки. И тогда точно не избежать разговора «по-мужски».       Дверь с грохотом распахнулась. В подвал влетел Марат. Синяя куртка распахнута, иностранная кепка немного съехала вбок, взгляд встревоженный. Он обходит стоящих у входа парней и уверенно двигается в сторону Турбо, переходя с бега на шаг. Тяжело дышит, озирается вокруг. Валера оборачивается на звук, опускает руку с сигаретой и хмурится. Вид у парня слишком запыхавшийся. — Турбо, — окликает брюнета Суворов. — Там это… — Домбытовские? — делает напряженный шаг вперед Зима и сводит брови к переносице. — Да нет, — отмахивается Марат и пытается отдышаться: он упирается ладонями в согнутые колени и опускает голову. — Девчонка эта, с дискотеки, Женя…       Туркина как током ударило. По спине пробежал холод, глаза расширились, недокуренная сигарета была кинута куда-то в сторону пепельницы. Брюнет сделал шаг в сторону Суворова и навис над парнем, пытаясь себя контролировать. Почему он ведет себя так при ее упоминании? — Что? — с уловимым волнением кидает Турбо. — Что с ней? — По школе слухи ходят, все думают, это она пустила. — Какой слух? — первым спрашивает Вахит. — Что она с Турбо ходит, — Марат переводил взгляд то на Туркина, то на Зималетдинова. — Хрен знает, кто лить эту фигню начал. Там уже что только не говорят, до крайностей доходит. Ее сегодня около столовки Рубцова эта, Надюха, с двадцать второго которая, стопанула. Наехала, говорит, что такие вещи не прощаются. Парни там одни, черт знает, Домбытовские вроде, ее возле школы ждут, я видел. Может слухи и пускает, но… короче, должен был рассказать.       Туркину понадобилось буквально три секунды. Он хватает куртку, наспех застегивается и вылетает на улицу. Мороз ударяет в щеки, но парень не чувствует. Чувствует только бешено бьющееся сердце, застрявшее где-то в горле.

***

      Весь следующий урок Женя проводит в школьном туалете, вжавшись в угол одной из запертых кабинок. Она сидит на холодной грязной плитке с прижатыми к груди коленями и ревет куда-то в непозволительно задравшееся платье. Плачет тихо, беззвучно, сдерживает всхлипы. Ее и правда никто не слышит. Пару раз какие-то девчонки дергают дверь, думая, что кабинка свободна, но Соколова не открывает. Не может — боится. Боится осуждения, тяжести, что так внезапно легла на ее плечи, боится быть отвергнутой обществом, боится стать предательницей. Женя понимает, что она не виновата. Что так просто сложились обстоятельства, что у нее не было выбора, что по-другому не могло быть. Но где-то в грудной клетке сердце горько ноет вместе с ней от обиды. От несправедливости хотелось рыдать навзрыд.       Девушка не знает, сколько просидела там. Может урок, может два. Она не слышала звонков, не слышала бегающих на переменах школьников в коридорах. Слышала только свое сжимающееся сердце и пульсирующую в ушах кровь. Голова раскалывалась от слез. Соколова вытирает краешком черного фартука мокрое от слез лицо. Собирается с силами, встает с холодной плитки, одним движением поправляет платье и поворачивает замок кабинки.       Тихий скрип раздается в маленьком помещении. Красные глаза аккуратно выглядывают из-за двери: Женя смотрит влево, вправо и, удостоверившись, что она одна, выходит из кабинки. На черном фартуке почти не видно мокрых пятен. Она плетется на ватных ногах по школьному коридору и поглядывает на закрытые двери кабинетов, будто боясь, что сейчас кто-нибудь выскочит из какого-нибудь класса и опять посмеется над ней. Обвинит в том, в чем она не виновата, скажет, что ей здесь не место. Соколова обхватывает себя свободной от портфеля рукой и ускоряет шаг, словно убегает от собственных терзающих мыслей. Ее щеки все еще мокрые от слез, но она уже не плачет. Пытается не плакать.       Женя тихонько проходит в раздевалку и переодевается. Руки почти не слушаются: она с трудом застегивает последнюю пуговицу пальто и зашнуровывает ботинки. Соколова садится на ближайшую скамейку и, прижав к себе школьный портфель, начинает ждать звонка. Выйти просто так не получится — около входа сидит вахтерша: крупная женщина лет шестидесяти, которая из здания во время занятий без записки от учителей никого не выпускает. Вдобавок ко всему чувство совести и стыда начинает грызть Женю безжалостно: она впервые прогуляла уроки. Глупо, наверное, переживать сейчас о литературе с черчением, но по-другому она не могла.       Звонок прозвенел неожиданно. Женя опускает голову, вжимает шею в плечи и молится, чтобы ее никто не заметил. Выходить с основной толпой учеников слишком опасно, ее точно увидят и… Соколова не хотела знать, что они сделают еще.       Спустя десять минут топот ног в раздевалке постепенно уменьшается. Девушка аккуратно поднимает взгляд, оглядывается по сторонам: три пацана, лет по четырнадцать-пятнадцать, заходят в небольшое помещение без портфелей и сумок. Соколова провожает их взглядом и даже не обращает внимания на проходящих мимо старшеклассников, которые подозрительно косятся на нее, когда выходят из школы. — Эй, — окликает светловолосого восьмиклассника самый крупный из зашедших мальчиков.       Блондин едва успевает повернуться, как ему в лицо прилетает резкий удар. Женя инстинктивно вздрагивает и уже дергается в сторону парней, но вдруг останавливает себя. Слишком глупо, слишком самонадеянно. Они же ее сами небось разорвут, или подговорят кого-нибудь… В Москве она могла заступиться за тех, кто был младше, за тех, кто слабее. Но здесь девушка уже ничего, казалось, не решала. Ей оставалось лишь зажать рот ладонью и дергаться каждый раз, когда в лежащего светловолосого прилетали мужские ботинки. Женя нервно задергала ногой, пытаясь сообразить, что она может сделать: позвать учителей? Отвлечь и убежать? Что?       Но она продолжала сидеть и с ужасом смотреть на происходящую перед ней картину. Спустя несколько секунд варварских избиений ногами восьмиклассника, толстяк жестом остановил бивших парней и наклонился к лежащему. — Три рубля, — сухо кинул он, так, будто продавал булочки в буфете. — А не принесешь — так будет каждый день.       С этими словами трое извергов развернулись и вышли из раздевалки, даже не глянув в сторону Соколовой. Знали, что никто ничего не расскажет, знали, что останутся безнаказанными. Еще одна несправедливость — и снова она бессильна. Ком в груди разрастался, не давая дышать. Да что за день сегодня такой!?       Оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что никого, кроме обувающегося пятиклашки поблизости нет, Соколова сорвалась с места и подлетела к все еще лежавшему на полу восьмикласснику. Парнишка тяжело дышал, выхаркивал кровь на цветную плитку раздевалки и пытался принять сидячее положение. Женя плюнула на новые колготки и опустилась перед ним на колени, помогла сесть на пол, следом достав из своего портфеля пачку салфеток. Ее пальцы слегка подрагивали, а лицо горело от возмущения и жалости к мальчику. Лет четырнадцать всего. — Держи, — протянула девушка ему в руки салфетки, а сама принялась стирать с избитого лица кровь.       Блондин глянул на нее сначала испуганно, потом с непониманием. Кажется, она первая, кто пришел ему на помощь. Но нужна ли была эта помощь ему? — Спасибо, но не надо, — спустя секунд десять покачал головой тот, кое-как садясь на ближайшую скамейку. — Не надо говорю.       Он отвернул голову, а Женя застыла с окровавленной салфеткой в руках. Не надо? Почему не надо? Она разве делает что-то запрещенное? Что-то плохое? — Тебе в больницу надо срочно, — тихо шепчет она, все-таки решив не бороться с мальчиком. — Ты знаешь этих уродов? Может, в милицию пойдем?       В глазах девушки была непритворная искренность и решительность, но восьмиклассник, кажется, ее настроя не разделял. Он посмотрел на Соколову, как на сумасшедшую, как на кого-то из другого мира. Медленно встал с места, слегка покачиваясь. Женя также выпрямилась и встала прямо перед ним, сжимая полупустую пачку салфеток в руках. Ее желание помочь отодвинуло все прошлые проблемы на второй план. — Не лезь, ладно? — откашлявшись, сказал блондин. — И не надо никакой милиции. Это мои проблемы. Спасибо за салфетки.       С этими словами парень отвернулся и стал очень старательно поправлять свое пальто. Соколова первые несколько секунд застыла на месте, удивленно и как-то разочарованно хлопая глазами. В голове проносились десятки вопросов: Почему? Почему он терпит, почему позволяет себя избивать? Почему не обращается за помощью? Это здесь считается нормой? Женя не стала допытываться до парня. Кинула ему в спину тихое «как знаешь» и, еще немного помедля, развернулась и быстрым шагом вышла из здания школы.       Морозный воздух в этот раз не отрезвлял от слова совсем. Девочка рвано поправила шапку на своей голове и спустилась по лестнице, совсем не замечая, что в школьном дворе не осталось никого, кроме нее и троих парней за углом. Она шла, погруженная в свои мысли, которые были заполнены всем подряд: обидой, злостью, несправедливостью, тем избитым восьмиклассником, жалостью. И потому сначала не услышала, как ее окликают. — Ты глухая, Соколова? — раздалось громкое где-то справа. — Стой, говорю.       Женя резко остановилась и повернулась. Пацаны, вышедшие из-за здания, с ухмылками приближались к растерявшейся девушке. Она сделала пару шагов назад, но внезапно остановилась, вспоминая: «не убегать, не грубить, не кричать». Хотя желание сделать все сразу, если честно, было очень большим. — Попалась, девка? — недобро улыбнулся один из парней, окруживших Соколову со всех сторон.       Девушка испуганно оглядела каждого и попыталась внутренне успокоится. На дворе день, она около школы, они наверняка ничего не смогут ей сделать. Но… но несколько минут назад трое избили лежачего прямо в школьной раздевалке. Эта промелькнувшая в голове Жени мысль заставила занервничать еще больше. — Ну че, с кем ходишь?       Парни спросили это со смехом в глазах, с нескрываемым весельем и ядом. Они заранее знали ответ девочки, но, видимо, хотели поиграться с ней. Уж очень их забавлял ее растерянный вид и бегающие глаза. Соколова сглотнула вставший в горле ком и попыталась успокоится. — С Турбо, — на выдохе сказала она. Первый раз произнесла его имя, первый раз позволила защитить себя.       После секундной паузы на улице раздался мужской гогот. Звонкий, громкий, такой, будто парни услышали самую смешную вещь в мире. Они демонстративно начали вытирать несуществующие слезы, а Женя стояла между ними и не знала, что делать дальше. Почему они смеются? Разве после ее слов они не должны были отстать? — Турбо? Ты че, серьезно думаешь, что мы в эту хрень поверим?       Сказавший эти слова короткостриженный парень навис над Соколовой, заставив ее сделать испуганный шаг назад. Он кровожадно улыбнулся. — Турбо с Рубцовой на дискаче в четверг танцевал, кажется, а не с тобой, — прищурился тот. — Или ты реально думаешь, что все вокруг дебилы, а ты такая умная? Не первый раз у нас девчонка именем пацана прикрывается. Знаешь, что мы с такими блядями делаем? — Мне расскажи.       Голос Туркина звучит, как гром среди ясного неба. Окружившие Женю парни осторожно озираются, надеявшись, что им показалось. Но нет — Валера идет в их сторону уверенным шагом, за короткое время преодолевая небольшое расстояние. Пацаны расцепляют свой импровизированный круг и пропускают Турбо к девушке. Он сперва бегло оглядывает ее с ног до головы, подмечает, что кроме напуганных глаз с ней все в порядке, и только после этого гневно разворачивается к ошарашенным парням. Плечи напряжены, глаза в гневе, кулаки крепко сжаты. Валера на грани. — Турбо, так это… — неуверенно начинает один из отморозков, бегая взглядом от Жени к брюнету, —…так это твоя что ли? — Моя, — ни секунды не колеблется Туркин. — А вы че, пацаны, русского языка не знаете? Она вам, кажется, уже сама об этом сказала.       В воздухе повисло тянущее напряжение. Женя за спиной Валеры не двигается, стоит, молчит и просто ждет. Она не радуется, не смотрит на парней с победой. Но ей уже не страшно. Только больно от чертовой несправедливости. Туркин стоит ровно, ноги на ширине плеч. Правый кулак уже начинает ныть. — Да мы ж это… — продолжает короткостриженный парень в зеленой олимпийке и расстегнутом синем пальто, — не знали, Турбо. Думали, врет. Ну, ты ж помнишь Катьку Васнецову? Год назад. Она также одним из наших прикрывалась. И во что это потом вылилось?       Он пытается оправдаться, но Валера плевать хотел на его детский лепет. Брюнет делает резкий шаг вперед и оказывается к парню вплотную: его горячее дыхание обжигает, а правая ладонь сжимает ворот зеленой олимпийки. Двое других пацанов продолжают стоять рядом, но не двигаются. Знают, что виноваты, понимают, что попали. — Мне похрену на Катьку, на Верку, на Надьку, — зло выплевывает Турбо в глаза короткостриженного, пытаясь фильтровать слова перед Женей, — слышишь, нет? Плевать. Ты девчонку мою напугал, блядью обозвал. Мою, гнида, ты это понимаешь?       Рука на воротнике олимпийки сжимается сильнее, парень в синем пальто начинает кашлять. Туркин чуть ослабляет хватку: не для того, чтобы дать воздуха, а для того, чтобы пацан не перебивал его своими приступами нехватки кислорода. Соколова внимательно наблюдает за всей этой сценой, не вмешивается. Но и не убегает. — Откуда? — спрашивает Валера у стоящего справа парня. — «Дом быта» — робко отвечает тот. — Суки.       Эта фраза для Турбо, как красная тряпка для быка. Брюнет чувствует проносящийся по телу жар, в глазах на мгновение темнеет. Он бросает ворот олимпийки парня и в ту секунду с размаху ударяет кулаком ему в челюсть, мельком задевая нос. Звук удара разбавляет спокойную уличную тишину, Женя резко вздрагивает. Короткостриженный от неожиданности рывком падает на землю и тут же хватается рукой за ушибленную часть щеки. По губе из носа тоненькой струйкой начинает течь кровь. — Разговор еще не закончен, — не обращая внимания на выстреливающую боль в правой руке, гневно кидает Туркин. — Базарить с вашими старшими потом будем. За четверг и за сегодняшнее. Валите отсюда, пока я добрый.       Парни из «Домбыта» робко переглянулись между собой и, когда короткостриженный поднялся с земли, быстрым шагом забежали куда-то во дворы домов, скрываясь за первым поворотом.       Турбо еще секунды две сверлил взглядом угол здания, за который забежали эти отморозки. Потом коротко выдохнул, небрежно засунул руки в карманы спортивных штанов и наконец повернулся к Соколовой.       Девочка находилась в растерянности. Взгляд был направлен куда-то за плечи Валеры, в сторону домов, будто она не заметила, что парень развернулся. Женины пальцы крепко сжимали ручки школьного портфеля перед собой, ее неизменные чешские ботиночки плотно прижались друг к другу, волосы немного выбились из-под шапки темной. Когда она перевела взгляд на парня, задумчивый, изучающий, Туркин в начале опешил. В девичьих глазах практически не было страха, лишь легкое недоумение и… понимание? Она не шарахнулась от него, не стала кричать или убегать. Она приняла ситуацию, проанализировала. Валера не знал, что творится в ее голове, но эта девчонка определенно сводила его с ума. Он внезапно дернул рукой, чтобы заправить выбившуюся каштановую прядь за ухо, но вовремя себя остановил. Вместо этого провел ладонью по своей голове, делая вид, что так и планировал. — Все нормально? — опомнился вдруг парень и повторно осмотрел Соколову. — Не тронули? — Нет, — замотала головой она и бросила взгляд на его правую руку, — все нормально. Спасибо. А ты… ты как? Не больно?       Вопрос повис между ними, словно натянутая струна между пальцами гитариста. Валера на секунду округлил глаза и, казалось, впервые за все свои восемнадцать лет испытал прилив нежности. Успокаивающей, притягивающей, такой, к которой хочется прикасаться снова и снова. Она… переживает о нем? Черт, ее три лба здоровых чуть не раздавили минуту назад, а она беспокоится о его руке? Не больно ли ему? Турбо испугался: если не отдалиться сейчас, то утонет в этой проклятой нежности. — Ты угораешь? Нет, не больно, — попытался как можно безразлично усмехнуться парень и внезапно нахмурил брови, будто наконец догадавшись, в какую сторону перетянуть разговор. — Может объяснишь?       Туркин максимально небрежно, чтобы не показаться заботливым, кладет руку на плечо Соколовой и подталкивает девушку вперед, подальше от школы. Лишние уши им явно сейчас не нужны. Женя вначале упирается, но потом почти сразу поддается и послушно шагает вперед. — Объясню что? — хмурит та тонкие брови и поднимает на Валеру непонимающий взгляд.       Парень еле сдерживается. Эти ее невинные девичьи глаза, это наивное выражение лица… Черт, да что с ним происходит? Он испытывает какие-то новые, незнакомые ему чувства, которым сам еще не может дать название. И пока еще не может понять — они его раздражают и притягивают? — Что за хрень сейчас была? — внезапно останавливается Валера в пустой подворотне одного из домов, пытаясь смотреть на девчонку с максимальным равнодушием.       Его и правда задевает эта ситуация. Он же сказал — Женя его. Какого черта к ней лезут? Ее обижали? Почему она раньше ничего не сказала?       Соколова затормозила практически сразу, удивленно вскидывая брови. Она явно не до конца понимала, что от нее хотел парень. Не то раскаяния, не то объяснений. Каких? Она не знала. — Я откуда знаю? — искренне сказала Женя и как обычно скрестила руки на груди. — Я вышла после школы, никого не трогала. И тут эти… подошли, стали докапываться. — Так, ладно, — выдохнул парень и провел рукой по лицу, будто стирая усталость. — Рассказывай, что у вас с Рубцовой.       Он сказал это тоном, не терпящим возражения. Таким, каким говорил с пацанами на улице, когда надо было выведать какую-нибудь информацию: по-другому Туркин просто не умел. Но Соколова не с улицы, Соколова не пацан. И от такой интонации внутри нее все просто взорвалось от возмущения. Она подняла на него глаза — в них уже не было благодарности за спасение. Только усталость и раздражение. — Какая тебе разница? — огрызнулась она. — Справилась же как-то. Сама. — Сама? — Турбо усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Я сейчас от кого этих ублюдков отогнал? — Я не просила защищать меня.       Опять эта ее самонадеянная фраза: «я не просила». Не просила защищать, не просила спасать, не просила подходить. Но каждый этот гребанный раз она нуждалась в помощи Туркина, как никто другой. Валера сделал шаг вперед, оказавшись слишком близко. Женя инстинктивно отшатнулась, но уперлась спиной в стену дома. Портфель глухо стукнулся о кирпичи. — Слушай сюда, московская, — процедил в привычной манере он, оперевшись двумя руками на стену рядом с головой девочки. — Ты осознаешь вообще, что сейчас было? Эти уроды могли тебя знаешь куда утащить? Пока ты тут характер свой гребанный показываешь. — Я сказала им, что я с тобой! — выкрикнула в свое оправдание Женя, и в голосе ее вдруг прорезалось что-то, чего Турбо раньше не слышал. Злость. Настоящая, глухая злость. — Сказала! Как ты и говорил! А они засмеялись. Сказали, что Турбо с Рубцовой танцует, а не со мной. Что я вру. Что таких, как я, называют...       Она осеклась, сжала губы. — Кем называют? — голос Валеры стал тихим, опасным. Он слышал, знал продолжение фразы. — Блядями.       Слово повисло в воздухе, как пощечина. Соколова на долю секунды смутилась: материться она явно не привыкла. Турбо смотрел на нее, и Женя не могла понять, что у него в голове. Злость? Досада? Разочарование? — И давно это? — спросил он наконец, выдыхая видимую ярость, — Слухи эти. — А тебя какое дело? — Женя дернулась, пытаясь выскользнуть, но он не отпускал. — С самого утра вся школа только и делает, что обсуждает, с кем я сплю, кому даю, кто меня и за сколько... — Заткнись.       Она тут же замолчала. Не потому, что испугалась — просто от неожиданности. Турбо смотрел на нее так, будто она сказала что-то непростительное. Но Женя всего лишь пересказывала школьные сплетни, ставшие для нее сегодняшней реальностью. И от этого факта бросало в дрожь. — Я спрашиваю: давно? — повторил он уже медленно, чеканя каждое слово. — На следующий день после дискотеки, — горько ответила девушка и на секунду отвела глаза. — С четверга.       Валера резко выдохнул. Отступил на шаг, запустил пятерню в волосы, до боли сжимая темные пряди. Женя наблюдала за ним и не понимала: он злится на нее? На себя? На весь мир? Она не знала. Но ярость в его глазах была пугающей. — Ты почему сразу не сказала? — негромко спросил он, продолжая смотреть куда-то себе под ноги. — Кому? Тебе? — усмехнулась Женя, но усмешка вышла горькой. — Мы с тобой четыре дня назад вообще впервые нормально поговорили. Ты мне кто? Брат? Отец? Друг? Никто. Просто человек, который однажды спас меня. И я благодарна за это. Просто человек, который сказал называть твое имя. Я назвала. Они не поверили. Все.       Турбо резко перевел на нее взгляд. Колючий, прожигающий насквозь. Соколова внутренне сжалась, но не отвела глаза. Испытывала себя на прочность или просто пыталась доказать самой себе, что не боится его. — Ты хоть понимаешь, — начал он медленно, — что если бы они тебя тронули — я бы крайним остался? По району пошло бы: Турбо за своей не уследил. Турбо позволил каким-то левым на свою девчонку наехать. Ты мне репутацию роняешь, московская. — Я тебе не «своя», Туркин! — выкрикнула Женя его фамилию, и в голосе ее звякнули слезы. Злые, бессильные слезы. — Я тебе никто! Это ты сказал, что я «под тобой». Я не просилась. Я просто хотела, чтобы меня не трогали! А теперь вся школа думает, что я... что мы...       Она оборвалась на полуслове. Отвернулась, вжалась в стену, словно загнанный в угол зверь. Плечи ее мелко дрожали, по щеке скатилась первая соленая капля. Турбо стоял и смотрел на нее. Стоял неподвижно, будто боясь лишний раз пошевелиться. Этот внезапный крик, впервые произнесенная фамилия ее губами, которую она знает невесть откуда… В голове было пусто и звонко одновременно. Он не знал, что делать. Ее слезы выбивали почву из-под его ног. Ругань на матах — понятно. Кулаки — понятно. А это — нет. — Слышь, — сказал он наконец растерянно, но слишком грубо, как с пацанами. — Смотреть на меня.       Но Женя не повернулась. Казалось, вжалась в холодный бетон еще сильнее. — Женя.       Она вздрогнула. От того, как прозвучало ее имя. Не «Московская». Не «Соколова». Просто — Женя. Так просто и легко, почти невесомо. Это было что-то неподъемное для них двоих. Медленно, с вызовом, она повернула голову. Глаза красные, на щеках мокрые дорожки, но смотрит. С вызовом, не без страха. — Ты подо мной, — сказал Турбо, пытаясь совладать с желанием стереть слезы с ее лица. — Если с тобой что-то случится, спросят с кого? С меня. Пацаны скажут: Турбо бабу не уберег. Перестанут меня на районе из-за тебя уважать. Ты теперь моя головная боль, Соколова. И пока я эту боль терплю — ты будешь делать так, как я скажу. Поняла?       Женя молчала. Смотрела на него, как на дикого, и молчала. Внутри все сжималось от обиды и злости, но сил спорить и сопротивляться практически не осталось. Она слишком измоталась за сегодняшний день. — Поняла? — повторил он жестче, заглядывая в эти красные от слез девичьи глаза и понимая, что еще чуть-чуть, и не выдержит. — Поняла, — выдохнула она.       Турбо кивнул. Отступил еще на шаг, дав свободу: то ли самому себе, то ли ей. Отвернулся, чтобы наконец убрать из поля зрения эти глаза. Нервно закурил. — Идем, — выдыхая сыгартеный дым куда-то вверх, сказал тот. — Провожу до дома.       Женя не двинулась с места. Лишь сильнее сжала ручки портфеля перед собой и нахмурила тонкие брови, пытаясь показать, что она не беззащитная. Что может за себя постоять, что может ответить. Только вот кому — себе или Турбо — она это доказывала? И зачем? — Я сама дойду, — тихо, но упрямо сказала Соколова. — Я сказал — провожу, — обернувшись на девушку, раздражительно кинул Валера. — Не беси меня.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Злым, упертым, горьким. Потом рваным движением поправила загнувшийся ворот пальто и быстрыми тяжелыми шагами понеслась вперед, даже не обернувшись, проверить, идет ли он. А он пошел. Держа дистанцию, но рядом, словно тень, пошел. Потому что выбора не было. Потому что в этом промёрзшем городе она оказалась единственным теплом — и он не знал, как теперь жить без этого тепла. Даже если оно обжигало.