Часть 8. «Казанский вечер»

      10 февраля       Входная дверь квартиры Соколовых захлопнулась громче, чем обычно. Замок с внутренней стороны щелкнул, школьный портфель тяжело опустился на темный линолеум. Женя стянула шапку с наэлектризованных волос и устало провела ладонью по холодному лицу, по старой привычке ища глазами зеркало где-то в дальнем углу прихожей и тут же осекаясь. Ее щеки еще щипали от мороза, голова болела от слишком затянутых с утра косичек, а манжеты на рукавах платья неприятно кололи запястья.       Неделя выдалась слишком тяжелой. Слухи о том, что Женя Соколова ходит с Турбо не утихли, даже наоборот, вынеслись за пределы школы. Но итог от сплетен изменился — девочку и правда больше не трогали. Не останавливали в коридорах, не показывали пальцем. Только шептались за спиной и обходили стороной, будто она теперь не десятиклассница, а дикий зверь. В глаза почти не смотрели, а если смотрели, то с опаской, недобрым интересом и притворной вежливостью. Даже Ксюшка Алёнова, которая неделю назад с нескрываемым любопытством расспрашивала про Турбо, лишний раз взгляд не поднимала, здоровалась и то не всегда.       Жене должно было стать легче, свободнее. Но она понимала: её защищает не справедливость, а страх. Окружающие продолжают видеть в ней девочку, которая ходит с Турбо. Продолжают верить грязным слухам, только теперь молча. От этой мысли внутри все переворачивалось. Легче определенно не стало.       Пятничный вечер был долгожданным: девушке хотелось наконец принять душ, поесть, лечь спать и просто ни о чем не думать. Слишком устала. Она принялась спешно расстегивать пуговицы на пальто, когда со стороны кухни послышались шаги. Женины пальцы так и застыли над темной тканью.       Из соседней комнаты показался Дима. Со своей привычной, почти незаметной усталостью в глазах. Взгляд серьезный, оценивающий, под левым глазом заживает свежий синяк. Руки спрятаны в карманах спортивных штанов — чтобы разбитых костяшек не было видно. — Чего так поздно? — с ноткой беспокойства беззлобно кинул парень и застыл на пороге кухни, опираясь о дверной косяк плечом.       Руки Соколовой сами по себе опустились вдоль туловища, глаза поднялись на Диму. Мысли о школе тут же отодвинулись на второй план. Она видела перед собой все еще его, все еще своего старшего брата, но что-то в его виде упорно не давало ей покоя. То ли эта дурацкая синяя олимпийка, которую он надел лишь единожды в Москве на какие-то школьные соревнования, то ли еще не зажившие ссадины на лице. Штаны на нем были либо новые, либо чужие, девушка их раньше не видела. Но глаза на Женю смотрели родные. — Привет, — улыбнулась та и спешно начала снимать верхнюю одежду и обувь. Она была рада видеть брата. — Да учительница попросила, пришлось после уроков задержаться.       Соколова повесила пальто на крючок, аккуратно поставила в угол свои ботиночки рядом с Димиными кроссовками и пошла в ванную. Парень поплелся за сестрой следом, внимательно наблюдая, как она тщательно моет руки под слабой струей проточной воды. Лямка черного фартука привычно спала с девичьего плеча. — И что хотела? — спросил Соколов и зачем-то глянул в окно соседней комнаты. — Спрашивала, правда ли я умею на фортепиано играть, — устало вздохнула девушка и, выключив воду, взяла в руки полотенце. — В моих документах нашла справку об обучении в музыкальной школе. Ну, помнишь, я ходила, а потом закрыли?       Женя вытерла руки, повесила полотенце на крючок возле раковины и встала напротив Димы. Она смотрела на брата своими наивными глазами, так, как смотрела на него всегда, будто сейчас в крохотной Казанской двушке кто-то другой стоял вместо них. А они стояли там, в Москве, в просторной светлой квартире с новым ремонтом и запахом деревянного паркета. Соколов смотрел на сестру спокойно, по крайней мере пытался, без лишней нежности или волнения. Зачем-то вглядывался в ее черты лица, бегал глазами по кружевному воротнику платья, темным волосам, будто запоминая. Будто увидел Женю впервые в жизни. Или будто видит ее в последний раз. — Помню, — кивнул он, пытаясь выйти из каких-то своих размышлений. — Три года на своем пианино дрыньчала, уроки делать мешала. — На фортепиано, — привычно поправила брата Соколова, на мгновение и правда забыв, что они не в столице, не дома. — Без разницы. Ну так и что там учительница твоя от тебя хотела? — Попросила к двадцать третьему числу подготовить номер, на концерте в актовом зале «Катюшу» сыграю. Теперь придется эти две недели в местную музыкалку на репетиции ходить, а то я ноты уже забыла почти. — И ты, конечно, согласилась. Ясно.       Соколов как-то растерянно оглянулся и следом зашел на кухню, жестом зовя сестру за собой. Парень поднял за ручки стоявший на полу пакет с продуктами и опустил его на стол. Женя зашла в комнату и вопросительно уставилась на брата, внимательно следя за тем, как он не спеша достает из пакета бутылку молока. Было ощущение, что Дима тянет время. Разбитые костяшки пальцев он уже не скрывал. — Родители задерживаются, — не дожидаясь ее вопроса, начал разъяснять тот, — я принес вот на ближайшие дни. Тут яйца, молоко, хлеб, масло… Короче, придумаешь что-нибудь.       Дима разложил все продукты и, кинув пустой пакет куда-то на пол, наконец перевел глаза на сестру. Женин скептический взгляд бегал по заставленному едой кухонному столу, руки были сложены на груди. Она не совсем понимала, откуда у брата были средства, да и в продуктах она не нуждалась — родители оставили деньги, и сам Соколов это прекрасно знал.       Парень сделал глубокий вдох, устало провел рукой по голове и подошел к подоконнику. Плечи напряжены, глаза бегают по темнеющей улице, будто ищут кого-то, брови чуть нахмурены. Соколова видела отражение лица брата в стекле, и на секунду ей показалось, что перед ней стоит кто-то другой. Не Дима. — Спасибо конечно за продукты, — негромко начала Женя и принялась разбирать еду по своим местам, — но не нужно было. Я бы и сама купила. Нам же родители деньги оставили, в тумбочке в прихожей лежат.       На последнюю фразу Соколов нервно дернул локтем, по напряженным скулам заходили желваки, а лицо кинуло в неприятный жар. Девушка не увидела этой перемены в брате — она аккуратно расставляла продукты в холодильнике. А дело все было в том, что денег в тумбочке уже нет. Уже как четыре дня. Стипендию платить Диме перестали из-за пропусков, а на общаг скидываться нужно. И не только. Вот сегодня повезло: удачно продал свою аудиокассету с записями популярной западной группы, подаренную когда-то родителями на день рождения. Жалко, но выбора не было — продукты нужно было купить. Хотя и после этого совесть и стыд не переставали грызть парня изнутри, потихоньку сжирая каждую клеточку тела. Но он продолжал уверять себя, что все делает правильно. — Дим, — раздался приглушенный голос Жени где-то за спиной Соколова. — У тебя все нормально? — Нормально, — ни секунды не колебался тот и глянул на сестру через плечо. — Не задавай глупых вопросов.       Девушка на секунду замерла, удивившись такому холодному и грубому тону парня. Усталость накрывала с головой, но оставлять просто так такое поведение со стороны брата она не собиралась. Женя положила обратно на стол пакет кефира и скрестила руки на груди. Ее глаза остро сверкнули. — Глупых вопросов? — нахмурилась она. — Или ты правда считаешь, что все, что с тобой происходит, это нормально?       Дима рвано выдохнул и провел ладонью по задней части шеи. Этот вопрос слишком часто звучал от окружающих его людей, которые знали парня еще до всего этого. Соколов уже начинал злиться, хотя планировал поговорить с сестрой по-нормальному. — Слушай, не лезь, а? — он резко развернулся и раздраженно глянул на Женю, так, будто она его оскорбила. — И без тебя нравоучителей хватает. Нормально все я сказал.       Девушка слегка опешила. Такого резкого ответа она ну никак не ожидала. Соколова свела тонкие брови к переносице и продолжила разбирать продукты, чувствуя, как внутри что-то неприятно колит. — Я не считаю нормальным пропадать на улице днями и приходить домой только ночевать и есть, — пробубнила под нос скорее себе она и открыла холодильник.       Дима промолчал. Хотелось ответить что-то, что-то грубое, колкое, такое, чтобы сестра наконец оставила эту тему, но он сдержался. Сам не понимал, откуда в нем появилось столько злости и куда делись прежняя рассудительность и спокойствие, но приходилось работать с тем, что есть. Или, вернее, с тем, что стало. Соколов вновь отвернулся к окну и облокотился о подоконник, сжимая и разжимая саднящий кулак правой руки. Казань за стеклом потихоньку начинала засыпать, а подозрительные компании парней на ее улицах — просыпаться. — Держись от Турбо подальше.       Фраза прозвучала резко, неожиданно, повисла в воздухе, словно шаровая молния, в любой момент готовая поразить одного из собеседников. По спине Жени пробежал липкий холод, ее поледеневшие пальцы так и застыли над лежавшей на столе пачкой сливочного масла. Она не спеша перевела озадаченный взгляд на спину брата. Он в свою очередь стоял неподвижно, хотя внутри все переворачивалось. — Что? — тихо произнесла Соколова. — Держись от Турбо подальше, говорю, — громко и как-то раздраженно ответил Дима и глянул на сестру через плечо. — Теперь понятно?       Девушка несколько раз подряд моргнула и попыталась переварить только что сказанные братом слова. Держатся подальше от Турбо? Держатся подальше от того, кто защитил ее уже дважды? Чье имя оберегает ее? — Сама как-нибудь разберусь, — недовольно ответила она и захлопнула холодильник.       Глаза Димы немного расширились. Он медленно развернулся к сестре и посмотрел на нее взглядом, не терпящим возражений. Но девушка сдаваться не собиралась. В ней уже давно копились боль и обида. — Сама разберешься? — недобро усмехнулся Соколов. — С теми отморозками в ДК тоже сама разобралась? А у школы в понедельник? Тоже сама? Самостоятельная нашлась.       Женя едва не задохнулась от возмущения. Она сделала пару шагов вперед, сокращая дистанцию. Между ней и братом летало искрящее напряжение, то и дело бьющее током куда-то в солнечное сплетение. — Я понятия не имею, откуда ты знаешь про ситуацию в понедельник. Но в эти оба раза меня выручил именно Турбо. И в этом чертовом городе, кажется, теперь меня спасает только его имя. И ты мне сейчас на полном серьезе говоришь держаться от него подальше? Думаешь, мне жить надоело?       Одновременная боль и искренность, с которой говорила сестра, резали грудь Димы не хуже ножа. Он резко засунул руки в карманы спортивных штанов и выдохнул скопившийся в груди воздух. Изнутри все просто распирало от злости и раздражения, и это пугало парня больше всего: в нем постепенно умирало то, благодаря чему он был собой. — Я не говорю тебе отказываться от его имени, — пытался сдерживать себя тот. — Если твоя принадлежность к нему обеспечивает твою безопасность, то пусть так и будет. Продолжайте играть свой спектакль, мне все равно. Я говорю тебе, чтобы ты держала дистанцию, чтобы не связывалась с ним. — Ты смеешься сейчас? — удивленно усмехнулась Женя и вскинула брови. — Ты сам состоишь в этой своей группировке, Турбо твой старший, или как их там называют. Разве ты не следуешь его указаниям? Разве не доверяешь ему? Это глупо, Дима.       Соколов дернулся с места и подошел к сестре почти вплотную. Желваки во всю ходили по его лицу, в глазах бегали чертики. — Я не девчонка, — грубо сказал он, — И это не меня внезапно защитил своим именем случайный пацан с улицы. Для меня Турбо — старший, все. Наши остальные с ним отношения тебя не касаются. А вот тебе стоит обходить его стороной. Ты вообще знаешь, что в этом возрасте у парней на уме? Рассказать? — Не разговаривай со мной, как с десятилеткой! — взорвалась Соколова и остро сверкнула глазами. — Значит, тебе вступать в преступные группировки можно, уходить из дома можно, пропадать не пойми где можно, а мне даже разговаривать с тем, кто дважды жизнь мне спас, нельзя, да? Интересно ты придумал! — Женя, ты еще… — Еще «что»? Еще слишком маленькая? Глупая? Наивная? Дим, ты решил жить взрослой, своей жизнью, да? Так живи. А я буду жить своей, и сама решу, с кем мне общаться, а с кем нет. — Заканчивай, — немного громче кинул тот, чувствуя, как от слов сестры внутри что-то неприятно кольнуло, но она проигнорировала его предупреждение. — Ты не оставил мне выбора, понимаешь? — девушка не могла остановиться, вываливая на брата все, что накопилось за эти полмесяца. Ее губы мелко подрагивали, глаза едва заметно намокли. — Ты просто в один момент взял и ушел! Из дома, из моей жизни, из жизни родителей. Ты спросил, хотим ли мы этого? Хочет ли этого мама, папа? Хочу ли этого я!? — Женя. — Ты приходишь домой только ночевать. Приходишь весь избитый, постоянно в крови, я тебя не узнаю. Думаешь, это круто? Быть с пацанами, шляться на улице целыми днями, состоять в группировке? Что с тобой случилось, Дима!? В Москве ты был другой! Ты был моим старшим братом, а сейчас? Что сейчас случилось? Ты больше не спрашиваешь, как дела в школе, ты вообще больше не интересуешься моей жизнью. Будто для тебя меня больше нет. Хотя, о чем я говорю, если меня дважды спас какой-то, правильно ты сказал, случайный парень с улицы, а не старший брат.       Последние четыре слова врезаются в грудь Соколова, словно четыре пули. Он едва заметно дергает головой в сторону, будто после пощечины, и смотрит на сестру с высоты своего роста теперь по-другому. Так, как, казалось, он не смотрел на нее никогда. С разочарованием, со злостью, которой в столичном парне из приличной семьи раньше не было совсем. Особенно к родным, особенно к сестре. Но промозглые Казанские дворы все же сломали в нем то, за что он упорно держался эти полтора месяца. — Да я из-за тебя туда вступил! — впервые повысил на сестру голос Дима, нависая над девушкой. — Чтобы никто за задницу не схватил, чтобы по улице могла спокойно ходить, чтобы не увезли куда-нибудь! Мы живем в месте, которое просто кишит всеми этими ублюдками, как ты не понимаешь!? Продолжаешь смотреть на мир сквозь розовые очки, продолжаешь наивно верить каждому встречному и думать, что все вокруг святые!? Да если бы я вовремя не спохватился, черт знает, где бы ты сейчас была и что с тобой было бы! Ты же дура наивная, просто натуральная дура! Сначала думал, ты опомнишься после того, как Турбо с Зимой тебя около корта стопанули. Потом думал, после той ситуации в ДК наконец-то начнешь мыслить здраво, но и она тебя ничему не научила! Думаешь, мне нравится все это!? Нравится ежедневно морды этим уродам бить!? Считаешь, что я просто так тебе говорил не ходить на дискотеку, просто так запрещаю пересекаться с Турбо? Просто потому, что мне делать нечего или что!?       Дима резко замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, вдохи давались с трудом, плечи рвано дергались под тканью синей олимпийки. Соколов смотрел на сестру так, будто хотел прожечь в ней дыру.       В течение всего монолога Димы Женя то и дело вздрагивала и испуганно моргала. Ее губы были плотно сжаты, глаза широко раскрыты, дыхание быстрое, сбитое. Она смотрела на парня и не узнавала в нем своего старшего брата. Перед собой сейчас она видела лишь человека, который презирает и ненавидит ее всей душой. Соколову сильно ранили его слова. Настолько сильно, что хотелось кричать, рвать на себе одежду и царапать кожу. Неизмеримое чувство вины и стыда нахлынуло на девочку так же неожиданно и быстро, как первая слеза, скатившаяся по покрасневшей от переполнявших эмоций щеке. Она виновата во всем. Из-за нее Дима вступил в группировку. Из-за нее он перестал быть самим собой.       Соколов осознал, что сказал лишнего, только уже было слишком поздно. Он проследил глазами за соленой дорожкой, катящейся по лицу сестры, и резко отвел взгляд. — Ночью не жди. И дверь закрой, — сухо кинул он и быстрым шагом удалился из комнаты. Девушка рефлекторно дернулась за ним, застывая в дверном проеме.       Парень наспех накинул куртку, засунул ноги в расшнурованные кроссовки, схватил с тумбочки шапку и почти бегом покинул квартиру.       Дверь с грохотом захлопнулась. Женя осталась стоять между прихожей и кухней в окружении давящей тишины, которая была громче любого крика. Лишь две соленые капли одна за другой упали на темный линолеум, оставляя на полу мокрый след.

***

      В обычное время гаражи за пятым микрорайоном пустовали. Сюда особо никто не совался — боялись. Лишь единичные мальчишки изредка взрывали петарды где-то рядом с одноэтажными постройками, там же лаяли собаки, да разбитые бутылки из-под алкоголя валялись в одной куче вместе с сигаретными бычками. Сегодняшний вечер был исключением — две компании молодых парней, человек по пять в каждой, толпились между гаражами.       Валера стоял в стороне, возле потрепанной красной машины, и периодически поглядывал на разговаривающих метрах в десяти от него мужчин. Кащей держался спокойно, впрочем, как и всегда: ноги расставлены на ширине плеч, ладони спрятаны в карманах брюк, кожаное длинное пальто расстегнуто, голос ровный. Напротив него стоял старший «Дом быта» — Вадим Желтухин по кличке Желтый. Он изредка бросал взгляд куда-то за спину Кащея и хмурил брови. Казалось, его лицо всегда выражало недовольство.       Турбо кинул тлеющую сигарету куда-то на землю, туда, где таких окурков собралась уже целая коллекция, и попытался собраться с мыслями. Стоявшие в десятке метров парни мозолили ему глаза: Мороз и Жидкий, попытавшиеся забрать Женю с дискотеки на прошлой неделе, Кирилл Рыжиков, брат Мороза, которому несколько дней назад Дима разбил лицо, и трое пацанов, поджидавших Соколову после школы в начале месяца.       Была бы воля Туркина — вмазал бы каждому по самое не хочу. Чтоб знали, что свое он трогать не позволит, чтобы в следующий раз думали, прежде чем даже посмотреть в сторону Жени. Но он стоял в стороне и просто ждал: вмешиваться не имел права, разговор ведут старшие. Валера понимал, что Кащея не особо колышет инцидент с Соколовой. Эта ситуация послужила для мужчины удобным моментом выяснить деловые отношения с соседней группировкой, поэтому вот уже пятнадцать минут суть разговора ушла куда-то в сторону обсуждений контроля чеховского рынка. Турбо бесило это до ужаса, ведь изначально стрелка назначалась по другому вопросу, но возразить он не мог. Как бы не хотел.       Зима стоял рядом с Валерой и внимательно вглядывался в лица парней соседней группировки. Он мельком следил за находившимся в паре метров от него Димой, подмечая, что парень сегодня не в духе — с самого обеда. Дерганый, задумчивый, брови практически все время нахмурены. Поругался с кем-то? Не в духе? Хотя, может, просто переживает: Соколов впервые на стрелке, да и тема сбора касалась в первую очередь его сестры. Вахит вернул взгляд обратно на стоящих в десятке метров парней и продолжил вслушиваться в разговор старших, который, кажется, наконец перешел в нужное русло. — Я тебя понял, с Калужскими у нас отдельный разговор будет, — хрипло ответил Кащей и сам себе кивнул. Зачем-то оглянулся по сторонам, перевел взгляд на стоявших сзади Вадима парней и оголил щербинку. — Че, пацаны? За базар отвечать будем?       Универсамовские за спиной мужчины оживились. Те, кто все еще курил, бегло бросили сигареты куда-то в рыхлый снег. Парни выпрямили спины, подошли чуть ближе, будто готовились к драке. Но никто выяснять отношения на кулаках не собирался. По крайней мере пока.       Молодые люди с «Дом быта» коротко переглянулись между собой, но отвечать не стали, ждали слов Желтого. Вадим бросил беглый взгляд на них через плечо, а затем вновь повернулся к Кащею. Крупный снег сыпал с темного неба хлопьями, мерцая на свету мигающего, одиноко горящего фонаря. — Коней попридержи. Вашу версию сначала, — сказал Желтухин. — Давайте по порядку. В четверг в ДК что было?       Кащей кивком подозвал своих поближе. Турбо сделал шаг уверенно, с вызовом, прожигая взглядом Мороза и Жидкого. Плечи были напряжены, сжатые в кулаки ладони лежали в карманах спортивных штанов. Следом за ним шагнул Зима, после — еще двое парней из «Универсама». Дима приблизился к старшим последним: он пытался казаться спокойным, но бегающие глаза выдавали волнение. Еще то столичное волнение Московского парня, как перед экзаменом. Несмотря на все это, настроен он был серьезно — за Женю хотелось спросить. — Сестру мою забрать пытались, — первым подал голос Соколов, сверля взглядом парней напротив. — Эти двое.       Жидкий с Морозом переглянулись, а затем перевели глаза на Рыжикова. — А че ты не говоришь, что до этого мне морду ни за что разукрасил? — нахмурился Кирилл и скрестил руки на груди. — Я тебе слово давал!? — внезапно взорвался Желтый, оборачиваясь. — Они сейчас базарят, захлопнись.       Парень потупил взгляд и правда замолчал, но глаза от этого острее не стали. — Вы зачем по району шепчете, что мои пацаны «травой» балуются? — с вызовом кинул Кащей и перевел взгляд на Вадима. — Рыжиков твой язык не прикусил еще?       Желтухин поменялся в лице. Желваки заходили по сжатым скулам, губы нервно дернулись, глаза едва заметно расширились. Он медленно обернулся на Кирилла. — Не понял, — тихо сказал Желтый и вновь повернулся в сторону лидера соседней группировки. Рыжиков заметно побледнел. — Ты о чем?       По стенам пустующих гаражей раздался хриплый смех Кащея. Вадим стоял в метре от него и чувствовал, как на затылке зашевелились волосы. — О том, что по району «прогон» идет: мол, Универсам — контора нариков. Что мы тут все «травимся». Твой Рыжиков этот слух по всем дворам разнес. А ты че, Желтый, не в курсе?       Воздух между старшими наполняется липким напряжением. Супера одной и другой стороны стоят неподвижно, но все уже напряжены до предела. Хотя разговор только начался.       Желтухин резко оборачивается назад и хватает Кирилла за ворот куртки, едва не поднимая его с земли. Глаза Вадима наливаются злостью и яростью, в глазах Рыжикова — страх. — Ты что, гнида, за моей спиной интриги плетешь!? — прошипел ему куда-то в лицо мужчина. — Я когда-нибудь давал добро на такие базары!? Ты вообще понимаешь, что своим враньем на войну нас всех подписал? — Желтый... я думал… — захрипел Кирилл, — ну… мне сказали… — «Думал», блять!?       Желтухин с силой кидает Рыжикова куда-то в снег, пытаясь отдышаться. Грудь медленно поднимается под тяжелыми вздохами, в глазах горит темное пламя. Он вновь поворачивается к Кащею и демонстративно отряхивает руки. Мороз смотрит на лежащего на земле брата с презрением — он ведь ему тоже соврал. — Я за этот гнилой базар не знал, — отчеканил Вадим, — слово пацана даю. Говно будет отшито прилюдно. Вопрос закрыт.       Где-то в стороне, уже поднявшись со снега, испуганно дернулся Кирилл, но никто в его сторону теперь не смотрел. Косвенно он уже не пацан. — Один вопрос закрыт, а другой открывается, — поджал губы Кащей и обернулся к своим. — Пацаны, продолжаем. Че там на дискаче дальше было? — Сестру мою забрать пытались, — тут же повторил свои слова Дима. — Они видели, как я с ней разговаривал. Значит, целенаправленно высматривали именно ее. Они ее уже к машине вели, когда…когда мы их заметили.       Голос Соколова проносился по глухим лабиринтам из одноэтажных построек, словно ветер. Каждое слово давалось парню с трудом, но теперь, когда разговор зашел о сестре, волнение отступило на второй план, уступая место холодной ярости.       Желтый обернулся на своих и коротко кивнул, как бы позволяя тем высказать свою версию. Турбо прожигал взглядом Жидкого, которому первого числа этого месяца прописал со всей дури в челюсть возле ржавой красной машины. Он не имел права даже трогать Женю. — Она сказала, что ни с кем не ходит, — оправдывался Мороз. — Мы ее просто подвезти хотели, познакомиться.       Валера сделал резкий шаг вперед, словно взрываясь после слов парня. Правый кулак в кармане штанов уже давно ныл, эмоции взяли свое, но пройти дальше ему не дали. Кащей жестом остановил Турбо. — Подвезти!? — затормозил Туркин, взрываясь. — Вы ее силой в салон затаскивали. Если бы мы тогда не успели, че бы щас с ней было, а? На школьниц потянуло, Жидкий!? — Слышь, супёр, — нахмурился Желтый, — ты со старшими разговариваешь. Остынь.       Валера перевел взгляд на Вадима и, гневно выдохнув, все же отступил на шаг назад. Нервы ни к черту, внутри все кипело, он уже готов был разорвать эти наглые рожи. Но приходилось подчиняться. — Девчонка не сказала, что сестра пацана Универсамовского, — продолжил Желтухин. — Значит, ничья. Предъява на пустом месте.       Зима схватил за локоть уже вновь собравшегося шагнуть вперед Турбо и дернул его назад. «Хорош» — с предупреждением кинул ему Вахит и отпустил куртку парня. Валера перевел на Зималетдинова тяжелый взгляд, но все же попытался успокоиться и взять себя в руки. — Кащей, борзеют твои супера, — заметив очередной порыв Валеры, сказал Желтый. — Одному из моих вчера у школы на советской твой Турбо по лицу съездил. За что? — А это у твоей скорлупы надо спросить, — недобро улыбнулся мужчина и глянул Желтухину за спину. — Девчонку Турбо блядью обозвали. Такая теперь политика у Дом быта? — Какую девчонку? — нахмурился Вадим. — А все ту же, с дискотеки, — продолжил Кащей. — В этот раз все как положено, назвала имя пацана моего. Я может чего-то не знаю? Может, у вас с ней свои личные счеты какие-то?       Желтый прочистил горло и перевел взгляд на своих. Трое парней, лет по шестнадцать, которые все еще считались скорлупой, потупили глаза. Понимали, что виноваты. — Говорила девчонка, что с Турбо? — спросил Вадим.       По их виду было все понятно, но мужчина обязан был задать этот вопрос при всех. — Говорила, — чуть помедля, глядя в землю, ответил парень в синей куртке с синяком над губой. — Вы совсем берега попутали!? — рявкнул Желтухин. — Вас в следующий возраст собрались переводить, так вы теперь смелые стали!? — Мы думали, она врет, — спешно попытался оправдаться один из них. — В прошлом году же тоже такая ситуация была, там баба вообще вафлершей оказалась… — Ты сестру мою вафлершей называешь!? — внезапно подал голос молчавший до этого Дима. — Угомонились! — громко сказал Кащей, уже сам чувствуя, как внутри все закипает. — Короче, Желтый. Ситуация такая. Ваши люди сначала пустили гнилой прогон про наркоту. Потом пытались утащить сестру нашего пацана. Хрен с ним, не знали. Но дальше еще и оскорбили её, теперь уже зная, что она под Турбо. Смеялись над ней, значит смеялись над ним. А если ржали над ним — ржали и над всем Универсамом. Это не просто «пошутили». Это ты своих не держишь.       Вадим выдохнул скопившийся в груди воздух и устало провел ладонями по лицу. — Предлагаю так, — начал он. — В этом месяце за Карла Маркса можете не отдавать. С Морозом и Жидким беседу проведем. А эти трое…       Желтый косо глянул на переминавшихся с ноги на ногу парней, а после перевел глаза на Валеру. Туркин за время разговора пылкость не убавил, но уже хотя бы сдерживался. — Они тебя оскорбили, Турбо. Девчонку твою обозвали. Я за них впрягаться не буду. «Лечи» когда, как и сколько считаешь нужным. Только в разумных пределах, — он вновь перевел взгляд на Кащея. — За Рыжикова и за девочку — косяк, признаю. Все устраивает?       Мужчина довольно похлопал Вадима по плечу и пожал тому руку. Больше всего его обрадовала новость, что дань за соседнюю улицу в этом месяце выплачивать не придется. Вернее, только она и обрадовала. — Вот это я понимаю! Мусор вымели, дела порешали, все довольны, — улыбался во все зубы тот. — Все, пацаны, расход.       Желтый развернулся и пошел прочь, куда-то в сторону стоящего вдалеке автомобиля. За ним поплелись Домбытовские, в самом конце — дрожащий Кирилл.       Кащей тоже скрылся с места разговора довольно быстро, завернув за угол одного из гаражей. Дима с двумя другими парнями с Универсама пошли следом, а Зима остался курить вместе с Турбо. Валера рвано выдыхал сигаретный дым из легких, затягивался вновь и вновь, пытаясь успокоится. — И че с малолетками этими делать будешь? — чиркая спичкой о коробок, спросил Вахит.       Валера щелкнул пальцами по тлеющей сигарете. Взгляд направлен куда-то вперед, глаза темные, холодные. Сигарета в пальцах Зимы зажглась, задымилась. После пятисекундной паузы Туркин ответил. Четко, ровно, не спеша. — Пиздец им. Казанский вечер подошел к своему концу.