Часть 9. «Фа минор»

      В музыкальной школе на улице Островского во всю кипела учебная жизнь. Это было старое здание с высокими потолками и запахом дерева, которое когда-то давно служило церковно-приходским училищем для детей. Уютный теплый свет, лепнина на потолках, скрипучий темный паркет создавали довольно уютную атмосферу внутри помещения. Занятия были в самом разгаре — почти из каждого кабинета звучали инструменты: гитара, скрипка, баян, домра...       В небольшом классе на первом этаже звучало фортепиано. Неуверенно, медленно, но уже лучше, чем позавчера. Женя сидела напротив музыкального инструмента, бегала глазами с нот на свои руки и старательно нажимала пальцами на клавиши, возвращаясь в самое начало отрывка произведения, если допустила ошибку. В помещении приглушенным светом горела небольшая люстра, на подоконнике стояли старенькие цветы, которые, кажется, давно уже никто не поливал, а кружевной пожелтевший тюль едва прикрывал невысокое окно.       Соколова была полностью погружена в процесс изучения песни. Ее мысли наконец находились где-то далеко от промозглых Казанских дворов, голова не была забита проблемами и липким страхом неизвестности. Пальцы сами вспоминали клавиши, ноты оживали под руками, и на мгновение Жене показалось, что ничего не изменилось. Что она снова в Москве, в светлой квартире, где пахнет деревом и мама зовёт пить чай. Но окно было чужим, за ним — чужой двор. Она выдохнула и начала сначала. Этот час она могла абстрагироваться от внешнего мира, не думать ни о чем, кроме звучащей в кабинете музыки. Этот час ей казалось, что она снова дома.       Дверь кабинета внезапно открылась. Женины пальцы застыли над клавишами, голова повернулась в сторону входа в комнату, а сама девочка резко вернулась в реальность. В дверном проеме стояла невысокая женщина лет шестидесяти, с узкими очками на цепочке, короткой стрижкой и хмурым взглядом. Она пробежалась глазами по сидящей за фортепиано Соколовой и, поправив вязаную шаль на плечах, чуть вскинула брови. — Евгения, давай закругляйся, — недовольно бросила она, — у меня через пять минут ученик. — Хорошо, — выдохнула Женя, взяла с подставки нотный сборник, купленный еще в Москве, и аккуратно закрыла крышку фортепиано, — Сания Каримовна, вы поговорили с завучем насчет меня?       Соколова не спеша встала с места, опустила закатанные по локоть рукава вязаного свитера и подняла глаза на учительницу. Взгляд женщины выражал усталость, присущую, наверное, большинству людей ее возраста. — Да, спрашивала, — поправив очки на переносице, кивнула она, — но, как я сразу и сказала, другого времени тебе выделить не можем. Только с семи до восьми, в остальное время у нас занятия. Мы и так навстречу пошли. Увы, больше ничем помочь не можем.       Девушка глянула на темную улицу за окном, глубоко вздохнула и легонько пожала плечами. Так или иначе, выбора у нее не было. — Поняла. Спасибо в любом случае. Я же в будние дни могу каждый день приходить? А то мне, видимо, нужно больше времени для репетиций. — Конечно, — сказала преподавательница и отошла от двери, освобождая проход, — в эти часы инструмент свободен. Ничего не обещаю, но если найду время, могу тебя как-нибудь послушать. Елена Борисовна хорошо о тебе отзывалась. Это она тебя попросила двадцать третьего числа сыграть? — Да, — кивнула Женя и легонько улыбнулась. — Спасибо большое, буду очень благодарна.       Сания Каримовна положила тяжелый учебник на тумбочку и посмотрела на небольшие настенные часы. — Ладно. Беги домой, поздно уже, — без капли волнения спокойно сказала женщина, уже бегая взглядом по каким-то записям в своем блокнотике. — Спасибо еще раз, до свидания! — спешно попрощалась Соколова и, тихо прикрыв дверь класса, быстро зашагала в сторону гардеробной.       Через две минуты девушка вышла на холодную улицу. Мороз защипал щеки, пробираясь даже через заправленные в ботинки джинсы-варенки, мелкий снег неприятно забил по лицу. Она посильнее укуталась в светлый шарф и, глядя себе под ноги, начала не спеша спускаться по скользким ступенькам.       Туркин возвращался с другого района по улице Островского. Между пальцами зажата тлеющая сигарета, на морозе изо рта несется пар в перемешку с табачным дымом, шаги быстрые, уверенные. Он так бы и прошел мимо старого здания с высокими окнами, если бы краем глаза не заметил знакомый силуэт в клетчатом пальто. Парень резко останавливается и, опустив руку с горящей сигаретой вдоль туловища, всматривается в спускающуюся со ступенек музыкалки девчонку.       Он с трудом узнает Женино лицо, почти полностью спрятанное за объемным шарфом. Она поправляет съехавшую в бок шапку, прячет нос в воротник пальто и, прижав обеими руками к груди какую-то толстую папку, быстрым шагом удаляется от здания. Снег под ее ботинками хрустит, сосредоточенные глаза едва видно под светом тусклого фонаря. Валера окликает девочку прежде, чем успевает подумать. — Эй! — кричит тот ей вслед, разворачиваясь в сторону девочки корпусом.       Соколова резко останавливается и, чуть помедлив, аккуратно разворачивается. Пару прядей распущенных волос выбиваются из-под шапки и неприятно бьют по алым щекам, снег теперь хлещет ей прямо в лицо, заставляя щурить глаза. Ее брови нахмурены, взгляд выражает недоумение. Женя определенно узнала голос Турбо, но не совсем понимала, что парень забыл в восемь вечера у местной музыкальной школы.       Туркин тяжелыми шагами преодолевает расстояние между ними, останавливаясь примерно в полуметре от девочки. Он смотрит на нее с высоты своего роста с нескрываемым возмущением, непониманием, может быть, даже с каплей волнения. Но последнего, конечно, не показывает. Соколова в свою очередь не отшатывается, не дергается, не пугается. Смотрит на него как-то... обычно. С удивлением, но ровно, спокойно. Наверное, впервые. А еще перестает щуриться — парень удачно встал прямо на пути мелко бьющего снега. — Московская, ты че тут делаешь? — нахмурился тот, бросая тлеющую сигарету куда-то в сугроб.       На лице Валеры читалось явное раздражение. Он определенно был недоволен — опять она одна, опять поздно. До Жени донесся запах табака и уже знакомого ей дешевого одеколона, заставивший ее едва заметно поморщить нос. — Ну... — растерянно обернулась Соколова на здание школы, — в музыкалку ходила на занятия. А ты что тут делаешь? — Какая, нахрен, музыкалка? — не поверил парень, пропуская вопрос мимо ушей. — Ты время видела? Я тебе, кажется, уже не один раз говорил, чтобы ты по дворам вечерами одна не шлялась. — Да что я сделаю? — раздраженно нахмурилась Соколова, покрепче перехватывая толстую папку в руках. — Занятия с семи до восьми только. — Перенеси. — Перенести что? Занятия? — едва не задохнулась от возмущения та. Парень определенно привык, что любой вопрос решаем. — Ты себе это как представляешь?       Женя взяла папку под мышку и недовольно скрестила руки на груди. Небольшие морщинки собрались между ее тонкими бровями, глаза остро блестели на свету мигающего фонаря. Возмущенный взгляд бегал по не менее возмущенному лицу парня, который, кажется, ожидал от девочки немного другого ответа. — Взяла и перенесла, — нахмурился он и недовольно засунул руки в карманы спортивных штанов. — Не вижу проблемы. — А я вижу. Представляешь, в этой школе еще пару сотен учеников, кроме меня, — аккуратно съязвила Соколова и слегка вздернула подбородок, — а классов фортепиано всего восемнадцать. Каждый час расписан, мне из кабинетов во время уроков детей выгонять? Тем более, что официально я здесь даже не учусь. В какое время сказали, в такое и прихожу.       Пар клубами понесся изо рта девочки, когда она закончила свой монолог. Фразы местами получались колкими, не такими, какими она их формулировала изначально, но самоуверенный тон Валеры ее уж очень сильно взбесил.       А Туркин в свою очередь застыл на месте — даже не моргал. Мелкие снежинки падали на его ресницы, губы то открывались, то закрывались, плечи на пару секунд напряглись. Он стоял перед этой девчонкой в клетчатом пальто и просто не мог подобрать слов: еще полмесяца назад она тряслась при виде него, а сейчас разговаривает так, будто он ей подружка или...       Турбо резко отводит голову в сторону и сдавленно усмехается, но эта усмешка тяжело повисает между ними, загущая и без того терпкий воздух вокруг. Женя на это его действие еще больше хмурится и наклоняет голову в ту же сторону. — Смешная ты, Соколова, — насмешливо улыбнулся парень и выдохнул воздух из легких, — еще недавно глаза от страха прятала, а теперь язвишь. Что, не боишься меня больше?       Вопрос звучит негромко, но на деле в уличной тишине Казанского вечера даже легонько ударяет по ушам. Не снимая с лица язвительную улыбку, парень наклоняется вперед, сокращая дистанцию между его лицом и лицом девочки. Могло показаться, что Туркин проверяет ее на прочность — не отшатнется ли? На самом деле, он просто игрался с ней. Испытывал терпение, специально выводил. Его и в самом деле забавляла эта девчонка, смешило то, сколько всего разного в ней помещается: и злость, и страх, и упрямость, и эти трехклятые слезы. Ему хотелось сломать эту ее ангельскую оболочку, оставить трещину в невинных словах и культурных фразах. Или же просто понять, что этой оболочки не существует, и Соколова такая настоящая.       Женя едва останавливает порыв сделать шаг назад. Она быстро дышит, брови все еще сведены к переносице, но девочка лишь слегка отклоняет корпус от Валеры. Внутри все разрывает от желания отшатнуться, но она себя держит. Хочет доказать самой себе, что действительно его больше не боится. — Не боюсь, — отчеканила та, хмуро смотря на парня. Голос почти не дрожал, — и я не язвила. Просто... просто объяснила. — Конечно, — саркастично заулыбался Турбо и все же выпрямился, удовлетворившись реакцией девочки, — просто объяснила. Родителям потом тоже будешь «просто объяснять», когда они узнают, что их дочка по темным дворам в восемь вечера одна ходит? И ради чего? Музыкалки. Ума совсем нет? — Хватит разговаривать со мной, как с маленькой, — возмутилась Женя и сжала кулак свободной от папки ладони. — У меня других вариантов нет, понятно? В следующий раз... в следующий раз Диму попрошу проводить. Устроит?       Соколова гневно выдохнула скопившийся в груди воздух и отвела взгляд. Брата она бы, конечно, просить ни о чем не стала. Они уже три дня не разговаривают: Дима уходит, когда сестра еще спит, а приходит, когда она уже спит. Между собой они лишь перекидываются никому из них не нужной заботой — Женя убирается в квартире, а Дима из раза в раз наполняет холодильник продуктами. И все молча. Поэтому ни о какой просьбе «провожать» не могло идти и речи. — Как же с тобой сложно, московская, — глубоко вздохнул Валера и перевел на девочку усталый взгляд. — Нет, не устроит. Про следующий раз уже поздно думать, надо было раньше шестеренками крутить.       Туркин, сам не зная зачем, протягивает ладонь к лицу Соколовой и легонько натягивает ей шапку на глаза, как тогда, около ее подъезда. Этот жест получается несуразным, в какой-то степени глупым и даже неуместным. Но когда девочка поправляет головной убор, парень замечает в ее хмурых глазах капельку веселья. И это раззадоривает его еще больше. — Пошли, — хмыкнул Валера, сделал пару шагов в сторону и уже потянулся в карман за пачкой сигарет, но вовремя себя остановил.       Женя секунды две стояла в ступоре, мелкий снег вновь забил по ее лицу. Она бегала взглядом со входа в музыкальную школу на спину Турбо, а потом рванула в его сторону и быстро поравнялась с парнем. Она не знала, куда и зачем он ее позвал, но почему-то без раздумий пошла за ним. Наверное, все же не хотела оставаться одна посреди темной улицы. — Куда? — смахнув с лица прядь волос свободной ладонью, с интересом спрашивает девочка и поднимает на Туркина взгляд. — Сначала спросить надо было, а потом идти, — хмыкнул парень и немного сбавил быстрый темп. — Домой, куда еще? Провожу тебя.       Соколова вскинула брови и перевела взгляд куда-то себе под ноги, наконец понимая, из-за чего все это время возмущался Турбо. Она поднимает глаза на пустую заснеженную дорогу и зачем-то кивает — наверное, своим мыслям. — Спасибо.       Простое слово благодарности повисает между ними. Такое искреннее, короткое, невесомое. Казалось, протянешь к нему руку — и оно тут же растворится в морозном воздухе, превращаясь в крохотные снежинки. Валера нервно дернул уголком губ. Не для того, чтобы сдержать улыбку — для того, чтобы случайно не сказать «не за что» в ответ. — Не придумай там себе ничего, я это не просто так делаю, — зачем-то пояснил Турбо, где-то глубоко внутри понимая, что врет сейчас не только Жене. — Не забывай, что ты подо мной. Провожать до дома — моя обязанность. А твоя обязанность, к слову, не шляться вечерами по темным переулкам, или хотя бы меня предупреждать.       Соколова удивленно вскидывает брови, явно не ожидав в парне таких перемен. Еще пару минут назад он играл с ней, шутил, не без своей чертовой грубости, но шутил. А сейчас опять набрасывается, будто вместо «спасибо» девочка сказала что-то обидное в его сторону. Женя поджимает губы и пытается придумать, что ответить. Кажется, на сегодня весь ее запас колкостей и упрямства исчерпан. — Про музыкалку мне сказали только в пятницу, — смотря себе под ноги, негромко кинула Соколова, — мы с тобой на выходных не виделись. Как я бы сказала? — Через брата, — логично ответил Валера, по привычке коротко оглядывая окрестности. — Мы с ним каждый день видимся. Отмазка не сработала. В следующий раз, будь добра, предупреждай обо всей это фигне. Когда ты на пианино своем дрыньчишь еще?       Туркин перевел взгляд с дороги на девочку, подмечая, что она больше на него глаз не поднимает. Идет, думает о чем-то своем. И парня это почему-то начинает бесить. — До двадцать третьего числа каждый будний день планировала, — протянула Женя, решив не поправлять его «пианино», и посильнее укуталась в шарф. — Я пробовала выпросить время пораньше, но ничего не получилось. — Нифига себе ты, — удивленно усмехнулся Турбо и на пару секунд отвел взгляд. — Каждый день. Вот же делать нечего. А что двадцать третьего? — Концерт в школе будет, меня попросили сыграть. — А ты умеешь что ли? Ты же говорила, что вроде как даже не числишься в музыкалке своей.       Женя поправила съехавшую в бок шапку и уже хотела что-то сказать, когда краем глаза заметила компанию парней через дорогу. Четверо или пятеро, в тёмных куртках, стояли полукругом, курили, смотрели в их сторону — или ей только казалось? Выражение её лица изменилось мгновенно. Шаги стали короче, медленнее, будто ноги сами пытались остановиться. Она замерла, чувствуя, как знакомый липкий страх поднимается откуда-то из груди, сковывает плечи, заставляет часто моргать. Этому страху её научили Казанские дворы — при виде любой кучки незнакомых парней тело вспоминало тот вечер в доме культуры, тот смех, ту машину. — Ты чего? — голос Турбо прозвучал раздражённо, но она не успела ответить — он проследил за её взглядом.       В следующую секунду Валера уже стоял ближе. Сделал шаг в сторону дороги, почти заслоняя её собой, и вглядывался в лица тех, кто был через дорогу. Плечи напряжены, руки в карманах, но она знала — если что, он успеет.       Женя смотрела на его спину, на тёмную куртку, на оседающий на плечах снег — и вдруг поймала себя на мысли, что дышит ровно. Сердце не колотилось. Страха не было. Рядом с ним — не страшно. — Наши это, — спустя пару секунд уверенно сказал Турбо и развернулся, — не трясись. — Я и не...       Соколова не успевает договорить — Валера уже идет дальше, зачем-то опять прибавив темп. Девочка недовольно вздыхает и равняется с парнем. До ее дома они идут молча.       Мелко бьющий снег превратился в медленно падающие хлопья, плавно опускающиеся на землю. Во дворе было тихо, даже качели от ветра не скрипели, только снег хрустел под двумя парами ботинок.       Они остановились у подъезда. Никто не знал, что делать дальше — прощаться, говорить, молча разойтись. Женя смотрела на дверь, но не уходила. Турбо переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы. Тишина затягивалась. — Завтра жду в восемь у музыкалки, — первый подал голос Туркин, выдавливая из себя все безразличие, которое только мог. — Зачем? — задала до ужаса глупый вопрос Женя и тут же поспешила объяснить. — Ну, я же брата попрошу. — Московская, давай без твоей этой никому не упертой гордости, — поморщился Валера и отвел взгляд, — я сказал, что провожать буду — значит буду. Пацаны не поймут. Девчонка моя, а провожает брательник. Так не делается.       Турбо все еще неосознанно прикрывался пацанами, но уже где-то глубоко внутри понимал, насколько это абсурдно звучит. Теперь эта отмазка работает не так действенно, как раньше. Но парень просто надеется, что Соколова этого не заметит.       Женя хотела сказать, что это глупость, что никто ничего не увидит, что она на самом деле не его девчонка. Но слова застряли в горле. Потому что, если честно, ей не хотелось, чтобы он переставал её провожать. — Услышала? — вновь перевел на нее глаза он. — Услышала, — вздохнула Женя, скрестила руки на груди и развернулась к подъезду.       Она шагнула на крыльцо, но дверь не открывала. Стояла под навесом, слушая звук проезжающей где-то вдалеке машины. Он не уходил. Она не уходила. Соколова открыла дверь и, прежде чем зайти в подъезд, глянула на Валеру через плечо. Хотела что-то сказать, может попрощаться, может еще что-то, но промолчала. А потом всё-таки скрылась за тяжелой железной дверью и закрыла ее — медленно, почти беззвучно, будто боялась спугнуть этот вечер.       Туркин остался стоять возле ее дома. Спустя минуту, когда одно из окон на четвертом этаже зажглось теплым светом, а за стеклом показался силуэт девочки, парень легонько улыбнулся. На этот раз без сарказма, сам себе, ведь его больше никто не видел. Достал пачку сигарет, закурил, блаженно затянулся. А потом развернулся и ушел, скрываясь в темных переулках вечернего города, оставляя за собой лишь след табачного дыма.