Часть 10. «”Завтра не жди”»

      15 февраля       Я сидела за кухонным столом в пустой квартире, лениво помешивая ложкой неумело сваренный жидкий суп. Картошка разварилась, вермишель превратилась в кашу, но я всё равно ела — потому что больше нечем было занять руки. За окном хмурое небо, на плите уже давно остывший чайник, на кухне тихо. Всё как всегда. Всё чужое.       Я отодвинула тарелку, положила подбородок на ладони и уставилась в окно. Родители прислали письмо: будут в Казани ближе к двадцатому числу. Я зачёркиваю дни в своем маленьком настольном календарике, но они тянутся медленно. С Димой мы почти не говорим — перекидываемся парой дежурных фраз и расходимся по разным углам, словно теперь боимся друг друга. Я одна в школе, одна дома, одна в магазине. Одна всегда, кроме двенадцати минут.       Каждый будний вечер Турбо ждёт меня у музыкалки. Под фонарем, с холодными глазами, с неизменной сигаретой между пальцами, которая летит в снег, как только парень замечает меня на ступеньках школы. Мы почти не разговариваем — сухое «привет», недовольное «давай быстрее», возмущённое «шарф нормально завяжи». Снег скрипит под нашими ботинками, фонарь бросает свет на его чёрную куртку и моё клетчатое пальто. И только тогда, на протяжении этих двенадцати минут, я не чувствую себя одной в этом ледяном городе. Мы молчим. И нам обоим этого пока хватает.       Я жду вечер с самого утра. Встаю с этой мыслью, умываюсь, завтракаю, сижу на уроках. А когда передо мной вырастает дверь моего подъезда, внутри что-то невольно сжимается. Я не знаю, что чувствую. Это не страх — уже не он. Не злость, не обида. Что-то другое, для чего у меня пока нет названия. То, что я никогда не испытывала раньше, даже в Москве. Оно путает мысли, заставляет сердце биться быстрее, разливается по телу то ли теплом, то ли холодом. Наверное, тем, чего мне больше всего не хватает.       Щелчок замочной скважины выводит меня из собственных мыслей. Я подскакиваю со стула и дергаюсь из стороны в сторону, судорожно пытаясь сообразить, куда мне себя деть, а потом застываю. Хлопок входной двери, пара тяжелых шагов по скрипучему паркету. Из-за стены выходит Дима. Под левым глазом заживает синяк, лицо слегка красное из-за мороза. Смотрит в упор, изучающе. А я стою напротив и переминаюсь с ноги на ногу, будто в чем-то провинилась. — Привет, — первым поздоровался брат. Его голос звучит ровно, обычно, так, будто между нами ничего не произошло. Он перевел взгляд куда-то мне за спину, кажется, на тарелку с недоеденным супом на столе, и слегка вскинул брови. — Поела? Сядь, разговор есть.       Я с недоумением хлопнула глазами, растерявшись от слов парня. Посмотрела на него и решила, что Дима пришел домой именно из-за разговора. Не проведать меня, не спросить, как я, не провести время вместе. Он пришел по каким-то делам, преследовал свои цели. Даже не разулся. Где-то внутри что-то неприятно кольнуло, но я не подала виду. Опустилась на стоявший рядом стул, сложила руки на коленях, подняла уставший взгляд на брата. Кажется, его пальцы мелко подрагивали. Или мне показалось?       Дима глубоко вздохнул и провел ладонью по лицу. Зачем-то оглядел кухню, задержал взгляд на старом пожелтевшем тюле и тоже сел за стол. Перевел на меня глаза — я заметила, как его зрачки быстро пробежались по моему лицу, будто искали что-то. А потом брат поджал губы и опустил взгляд. Так, будто был в чем-то виновен. — Я... Мы... — впервые за долго время запнулся тот, неуверенно выдавливая из себя каждое слово, — мы с парнями едем в Москву. Сегодня, поезд ближе к ночи. На день, буквально, вернусь числа восемнадцатого, наверное. Турбо с Зимой тоже едут. Я сказал там, за тобой пацаны присмотрят. Сутулый и Дино, ты их видела на дискотеке. Поэтому ты это... не пугайся, если увидишь вдруг.       Дима поднял на меня уставшие глаза. Наверное, он ожидал увидеть на моем лице повиновение, грусть, может даже раздражение. Но вместо этого всего увидел кое-что пострашнее. Я, кажется, еще никогда не была так сильно разочарована в брате.       Сегодня? Он? В Москву? Оставляет меня одну? На пацанов? Я надеялась, что мне послышалось. Дыхание участилось, на лбу образовались тонкие морщинки, во рту пересохло. Я скрестила похолодевшие руки на груди и пыталась унять внутреннюю колючую боль, ноющую где-то в области солнечного сплетения. Мое возмущение было настолько сильным, что слова просто закончились. Я не знала, что говорить сидящему передо мной брату. — Ты сейчас серьезно? Домой едешь? — только и смогла сказать я, тяжело сглотнув колючий ком в горле.       Парень нахмурился. Зачем-то достал из кармана до сих пор не снятой куртки пачку сигарет, из нее — зажигалку. Начал крутить ее в руках, рассматривать, упорно не встречаясь со мной взглядом. Я в свою очередь настойчиво сверлила брата глазами и даже не вспомнила, что не поздоровалась. — Дима, — упрямо произнесла я. Внутри все кипело от и без того натянутых нервов и переполняющих меня эмоций. — Я по-твоему шутки шучу? — наконец поднял он недовольный взгляд, угрюмо смотря исподлобья. — Ладно, хорошо.       Я резко подскакиваю с места и обхожу крохотную комнату раза три, прежде чем остановиться у пустой раковины. Облокачиваюсь на столешницу, колючий взгляд цепляет Димины глаза. — Зачем? — задала логичный вопрос я. В моем голосе в унисон звучат обида и злость. — По делам, — обыденно ответил Дима, будто уезжает в соседний район, а не в столицу за восемьсот с лишним километров. — По каким еще делам, Дим? — возмутилась я. — Ты себя слышишь вообще? Ты меня одну здесь оставишь?       Парень едва заметно дернулся, будто обжегся. Будто я сказала неправду. — Я же сказал — за тобой присмотрят, — тоже встал со стула он, засовывая пачку сигарет в карман спортивных штанов. Его взгляд умолял, чтобы я замолчала и не задавала лишних вопросов. Но просто взять и свыкнуться с мыслью о том, что меня кидают в холодном, все еще не знакомом мне городе в полном одиночестве я не могла. — Родители еще не вернулись даже, — тихо сказала я, оторвав поясницу от столешницы. — Нормально все будет, справишься, — отмахнулся Дима, будто говорил о чем-то неважном. — Холодильник насколько мог я обставил, выходные впереди тем более. Дома посиди, ладно? Без глупостей. — Почему ты раньше не сказал? — Да мы решили буквально утром сегодня. Так что я сам только недавно узнал.       Дима врал. Если раньше он вообще не умел это делать, то сейчас его ложь выглядела намного правдоподобнее. Но я все равно смогла уловить ее. И стало больно от того, что брат больше не доверяет мне свою правду.       Я молчала. Не знала, что говорить, не знала, как себя вести и что мне делать. Опять ругаться с братом я не хотела. Наверное, еще тешила надежду, что Дима — это все еще тот Дима, которого я знала когда-то раньше. — Ладно, мне идти надо, — замялся парень. Повисшая между нами тишина начинала давить на виски. — Меня ждут. Приеду в воскресенье, наверное. Не скучай. И дверь закрой.       Он сделал шаг ко мне навстречу и небрежно взлохматил распущенные волосы. И вышел из кухни, следом выходя и из квартиры. Я сверлила взглядом закрывшуюся секунду назад входную дверь и не могла поверить в происходящее. Он пришел и ушел так просто и быстро, будто я для него мало что значила. Будто предупредить меня об отъезде было лишь его обязательством, а не личным желанием. Он ушел так, будто ему было легко оставлять меня одну.       Я глубоко вздохнула, отвернулась к раковине, провела ладонями по горячей голове, а затем уперлась ими в столешницу. Мысли внутри путались, холод не отступал от пальцев, но мне не было до него дела. Волновало лишь одно — Дима даже не спросил, справлюсь ли я.       С каждым нашим разговором я замечала, что постепенно в Диме исчезает сам Дима. Каждый день потихоньку кто-то чужой выкидывает моего брата из его собственного тела. Но я все еще видела в этом парне родного мне человека. А еще видела того, на ком лежит ответственность за все, что с ним случилось.       Я подняла глаза на висящее над раковиной потрескавшееся зеркальце. Из него на меня смотрело собственное отражение с неумолимо терзающими меня саму глазами. Я знаю, что виновата. Виновата во всем, что с ним случилось.

***

      Валера грубо выругался себе под нос, сминая в разбитой руке пустую пачку «Опала». Последняя сигарета догорела до самого фильтра и неприятно обжигала сухие губы колючим жаром. В горле осталась едкая горечь дешевого болгарского табака, а кончики пальцев покалывало от тепла жженого фильтра на морозе. Крайняя затяжка вышла тяжелой, короткой, с привкусом гари — дальше курить уже было нечего. Купить новую пачку Туркин просто-напросто забыл. Голова была забита совсем другим.       Парень выплюнул короткий окурок куда-то себе под ботинки и присел на корточки. Падающие с неба снежинки блестели под светом фонаря, освещающего темную улицу двора музыкальной школы. Валера набрал в ладони рыхлый снег и начал смывать с ноющих разбитых костяшек кровь, едва слышно шипя от саднящей боли. Руки дрожали то ли от холода, то ли от адреналина, внутри до сих пор все кипело. Но сегодня парень сделал то, что должен был сделать еще давно. Разбил морды этим ублюдкам, посмевшим оскорбить его девчонку, восстановил справедливость. Не подумал, правда, что сделать это нужно было в какой-нибудь другой день. Определенно не перед тем, как провожать Соколову до дома.       А Женя уже стояла на крыльце школы. Переминалась с ноги на ногу, держа перед собой неизменную папку с нотами двумя руками, будто она была неимоверно тяжелой, и вглядывалась в знакомую фигуру в черной куртке под мигающим фонарем. Девушка спустилась со ступенек и сделала несколько шагов в сторону парня, останавливаясь примерно в метре от него. Мороз щипал щеки, но сейчас Соколова замечала лишь окрашенный в алый цвет снег под руками Туркина. И на секунду испугалась. Не крови — испугалась за него. — Что с тобой? — растерянно сказала она, нарушая тишину казанской улицы.       Валера, витающий где-то глубоко в своих мыслях, едва заметно дернулся от неожиданности. Парень тут же встал с корточек и настороженно обернулся — он явно не заметил, что кто-то подошел. Но когда Турбо увидел Соколову, то тут же расслаблено выдохнул. Взгляд немного смягчился, морщинки между бровями почти распрямились. Он едва сдержал улыбку. — Долго ты сегодня, — отряхивая куртку от снега, кинул парень. Его голос звучал немного раздраженно, но спокойно, — десять минут девятого уже.       Женя бегала взглядом от лица парня к его разбитым рукам, снег на которых уже стал розовым, и обратно. Хмурилась, хлопала ресницами, поджимала губы. Следов драки на Турбо не было — бил только он. От этой проскользнувшей в сознании мысли девочке стало не по себе. — Что случилось? — не унималась она.       Валера недовольно поморщился, отряхивая руки от остатков алого снега, и спрятал еще подрагивающие ладони в карманы штанов. Боль отрезвляла, но назойливый тон Соколовой начинал его раздражать. — Снег чистил, не видишь? — небрежно кинул Турбо, чуть вскинув брови. Он демонстративно провел ботинком по заснеженной дороге. — Зима внезапно пришла, московская. Руки об асфальт стер.       Женя нахмурилась еще сильнее, явно не оценив сарказм парня в этой ситуации. Ее испуг смешался с негодованием, следом переходя в растерянность. Она отвела глаза и поправила съехавшую в бок шапку.       Наверное, в другой день Соколова ответила бы на его колкость тем же — чем-то вроде «очень смешно» или начала бы дальше допытывать Турбо. Но сегодня сил и настроения упираться не было. Девичьи мысли были забиты текущими проблемами и старшим братом.       Женя промолчала, разворачиваясь и делая шаг в сторону дома. Валера сначала не понял девушку, даже уже хотел сказать что-то в своей привычной манере грубое, но почему-то не стал. Глаза у нее были пустые, какие-то разбитые. Слишком разбитые. — Ты чего такая? — прямо спросил Туркин, придержав Соколову за локоть. Его хмурое лицо практически не было видно из-за отсутствия должного освещения двора музыкальной школы, но глаза отражали сверкающие снежинки.       Девушка остановилась и повернулась в сторону парня. Взгляд уставший, обеспокоенный, такой, какой обычно цепляет за душу. И Турбо зацепило.       Женя перевела темные на улице глаза с несильно сжимающей рукав ее пальто руки на самого Туркина. Парень рвано дышал, пытаясь вглядеться в ее лицо, понять, в чем дело, найти ответы на интересующие его вопросы. И Соколова ответила. Тихо, не спеша, с едва уловимой ноткой истинной девичьей тоски. — Ты тоже едешь, да? — голос не дрогнул, но внутри хотелось разреветься. Сейчас одиночество пугало девочку больше всего на свете. А особенно осознание того, что оно неизбежно.       Пар изо рта Валеры понесся клубами — он тяжело выдохнул. Немного сильнее сжал локоть девушки, не больно, но теперь более ощутимо. Понял, наконец, причину такого замороженного вида Соколовой и занервничал только сильнее. Сигареты, как назло, закончились. — Брат сказал уже? — скорее сам себе кинул парень и продолжил, не дожидаясь ответа Жени. — Да, еду. За тобой присмотрят.       Женя резко выдернула локоть из хватки Турбо, едва не взревев от возмущения. Глаза остро сверкнули, обида и боль из них никуда не исчезла. Снежинки падали на ее плечи, ресницы, собранные в хвостик волосы, но она не обращала внимания. Внутри все жгло от несправедливости и горького отчаяния. — «За тобой присмотрят», «все будет нормально», «дома посидишь», — низким тоном передразнила она слова Димы и Валеры, едва не взрываясь от собственного бессилия. Грудь разрывало изнутри. — Да вы сговорились что ли? У меня кто-нибудь спросил, справлюсь ли я? Оставляете меня одну на пацанов своих, а сами едете в Москву посреди месяца невесть зачем и насколько. Просто кидаете?       Туркин опешил. Признаться, он едва не отшатнулся назад — не от испуга, а от неожиданности. Ее слова хлестали по щекам не хуже холодного ветра, последняя фраза больше всех резанула слух. Он видел Женю разной: испуганной, злой, колючей. Но чтобы она так — на повышенных тонах, передразнивая, с болью в глазах... этого ещё не было. Внутри парня что-то сломалось. — Слыш, Соколова, ты за словами-то следи, — огрызнулся Турбо на автомате, и голос вышел намного грубее, чем он планировал.       Валера засунул все еще пульсирующие от боли руки в карманы штанов и сделал шаг к девочке, действуя на каких-то своих внутренних порывах: он не мог никому позволить повышать на себя голос. Треклятая, совсем неуместная в данной ситуации самозащита в виде грубости брала над парнем верх. Он защищался инстинктивно, но от кого? От Жени? — Никто никого не кидает, ясно? — хмуро бросил Турбо, нервно дернув бровью. Он смотрел на Соколову с высоты своего роста и сам не понимал, что и зачем говорит. — Мы в столицу едем не голубей на Красной площади пугать, не за жвачками в очередях ГУМа давиться. По своим делам едем. Побудем денек и вернемся. Тебе сказано — присмотрят, значит волос с головы не упадет. Сиди тихо и будь хорошей девочкой. И истерики мне тут не надо закатывать. Я не брат твой, сюсюкаться с тобой не буду, поняла, нет?       Туркин выдохнул морозный воздух, наконец закончив свой монолог. Глаза широко распахнуты, грудь тяжело вздымается после каждого вздоха, по скулам ходят желваки. Он был зол, раздражен, говорил так, как говорит с младшими возрастами. Будто перед ним стояла не мягкая Соколова, а быковатый пацан лет четырнадцати, курящий прямо под носом старших. Но сейчас на него смотрел не пацан. На него смотрела Женя. Смотрела такими глазами, от которых внутри Валеры что-то неприятно кольнуло.       С каждым его словом внутри девушки что-то с треском ломалось. Падало на казанский ледяной асфальт и разбивалось на сотни осколков. Что-то очень важное для нее, что-то очень ценное и значимое.       Злилась ли Соколова? Да, она была в ярости. Ей хотелось швырнуть эту тяжелую папку с нотами прямо в его хмурое, самоуверенное лицо, сорвать с него эту маску вечно правого Турбо. Но вместо этого она почувствовала, как горло перехватило тугим, колючим спазмом, как по телу прошел разряд тока, заставивший ее застыть на месте.       Женя смотрела на парня снизу вверх и молчала. Просто молчала, убивая этим и себя, и Туркина. Ком в горле встал крепко: казалось, еще немного, и он перекроет доступ к кислороду. Дрожащие от безысходности губы, бледные щеки, побелевшие пальцы, крепко сжимающие папку с нотами — на девочке буквально читались бессилие и горькое отчаяние, которые, видимо, так никто и не воспринял всерьез. Все также не обронив ни слова, она отвела от парня тусклый взгляд и развернулась куда-то в сторону пятиэтажных домов всем телом. Плечи медленно опустились.       Валера смотрел ей в спину, рвано выдыхая морозный воздух из легких. Внутри все сжималось от злости, но не на Соколову — на себя и на сложившиеся обстоятельства. В области солнечного сплетения что-то неприятно ныло, режущий глотку ком подступал к горлу. Он хотел сказать что-то еще — что-то такое же грубое, несуразное, привычное для него. Он захотел защититься от ее тишины. Но слова так и не сорвались с его губ, потому что вдруг парень понял: он — причина пустоты в ее глазах. Не брат, не отъезд, а он. Туркин неосознанно продолжал ломать в ней все живое, так, как обычно делал с любым другим. Но ломать эту девчонку с зелеными глазами ему не хотелось больше всего. Наверное, потому что понял, что вместе с ней сломается и сам. — Жень, — позвал он ее быстрее, чем успел подумать. Не «московская», не «Соколова». Просто по имени. Вырвалось само, без разрешения, без привычной пацанской грубости в голосе. Слишком неестественно для них двоих. Слишком легко.       Турбо сделал шаг вперед, останавливаясь в метре от девушки. С силой держал разбитые руки в карманах — чтобы случайно не протянуть их к ней. Нельзя, он не имел права ее касаться. Туркин знал, что надо что-то сделать: что-то сказать, объяснить, может, извиниться, чего он делать совсем не умел, а последнего и вовсе просто не мог. В глубине души парень сам испугался ее имени, сорвавшегося с его губ. Но виду не подал. Пацанская маска безразличия сидела на его лице крепко.       Соколова не обернулась. Не дернула плечом, не повернула голову. Продолжала стоять к Валере спиной, вцепившись в свою дурацкую папку с нотами, будто в спасательный круг. Будто напечатанные на листах точки с палочками — единственное, что у нее осталось. — Слыш, — его голос едва не дрогнул, пугая самого Турбо еще больше. Он сглотнул внезапно вставший ком в горле, сверля широко раскрытыми глазами клетчатое пальто девушки. — Я не это... Не хотел.       Усилие, с которым Валера выдавливал из себя эту простую фразу, нельзя описать словами. Только что он сам, еще того не осознавая, переступил через себя. Сломал в себе что-то, что было выстроено тяжелыми годами, проведенными на пропитанных кровью и потом казанских улицах. Было впечатано в сознание так сильно, что, казалось, избавиться от него уже невозможно. Но с ней получилось. Ради нее получилось.       Женя медленно повернулась, открывая вид на свой профиль. Глаза сухие, но в них — такая пустота, что у Туркина заныло под ребрами. Она посмотрела на него, и в этом взгляде уже не было ни страха, ни злости, ни даже обиды. Только бессилие и усталость. Тягучая, бесконечная, выматывающая усталость от всего: от него, от брата, от этого города, от самой себя. — Не хотел «что»? — ее голос прозвучал так пусто и тихо, что парню хотелось рвать на себе волосы. — Накричать? Назвать истеричкой? Чего ты не хотел, Туркин?       Признаться, Валера и до встречи с девушкой не любил, когда его называли по фамилии малознакомые люди. Для него это было слишком лично, слишком самонадеянно, дерзко и грубо. Но из уст Соколовой его фамилия звучала по-другому. Отчаянно, с попыткой докричаться. Она не знала его имени, но даже «Турбо» звучало бы не так... не так разбито.       Валера пару раз моргнул, сгоняя с ресниц мелкие снежинки. Застыл, словно замороженный, не в силах сказать и слова. Для него это было совсем несвойственно. — Вы же меня просто не слышите, — молящим голосом продолжила Соколова, полностью развернувшись. — И ты, и Дима. Смотрите сквозь меня, как будто я... не знаю, вещь какая-то? Мебель? Которую нужно просто защищать, отодвигать, когда нужно, чтобы не мешалась. И...       Она хотела продолжить, но голос задрожал. Девушка вдохнула морозный отрезвляющий воздух, стараясь держать себя в руках. Она замолчала, понимая, что если произнесет еще хоть слова — разрыдается прямо здесь.       Туркин заметил. Заметил дрогнувший голос, напряженный взгляд, сконцентрированные глаза, которые держались из последних сил, чтобы не выпустить слезы. А их он боялся, как огня. И поэтому понял, что на сегодня достаточно. Что они оба уже давно перешли черту. — Пошли, — после долгой паузы, негромко сказал Валера. Пар клубами понесся изо рта. — Холодно.       Он не стал подталкивать Соколову в сторону дома, не стал касаться ее дрожащих плеч. Потому что вдруг понял, что не имеет на это права. Дождался, пока девушка сама сделает шаг в сторону, и только потом пошел за ней. Чуть поодаль, молча, словно тень.       Женя так и не ответила ему. Шла быстрым, сбитым шагом, будто неосознанно пыталась убежать от парня. До ее дома никто не сказал ни слова.       Она остановилась у подъезда, все также повернувшись к Турбо спиной. Ждала, сама не зная чего. Прощаний? Напутствий? Извинений? Парень застыл в паре шагах от нее, не решаясь подойти ближе. Честно, он ненавидел себя в этот момент. За то, что не может, или, вернее, не умеет подобрать нужных слов, за то, что сделал ей больно. За то, что она отвернулась от него. И в этом была только его вина. — Завтра не жди, — глухо кинул Туркин, сверля взглядом девичью спину. Сказал, потому что больше был не в силах молчать. Ладони в карманах штанов сжались в кулаки.       Женя медленно кивнула. Шапка сползла в бок, но она даже не потянула руку, чтобы ее поправить. Открыла дверь подъезда и, обернувшись через плечо, негромко сказала, так, будто боялась, что Турбо ее услышит: — Я и не ждала.       Дверь захлопнулась. Она солгала — и они оба это знали.       Туркин остался стоять перед крыльцом, вглядываясь в темное окно на четвертом этаже, которое уже запомнил. Плечи наконец расслабились, взгляд окончательно потух. Меньше, чем через минуту свет зажегся, за стеклом мелькнул силуэт. Парень выдохнул, еще пару секунд смотрел в окно, а потом развернулся и ушел прочь, куда-то в сторону как никогда давящих серых хрущевок. Он достал из кармана куртки пустую пачку «Опала», с силой сжал ее в ладони и бросил куда-то в сугроб. Сигарет не было. И ее тоже не было. — Ну и мудила... — хрипло процедил Турбо в пустоту двора. В карманах остались лишь крошки табака и холод. — Долбоёб, мать твою. Все через жопу.

***

      Женя сидела на краю кровати в спальне, тоскливо смотря на ночную улицу. Руки лежали на холодном подоконнике с потрескавшимся лаком, подбородок — на руках. Единственным источником света в комнате была одиноко горящая настольная лампа с гибкой ножкой, скучающая на низкой тумбочке в углу помещения. За стеклом завывал февральский ветер, соседи сверху слушали «Кино» на шипящем проигрывателе, во дворе приглушенно лаяла собака. Соколова с тоской вспоминала портативный японский двухкасетник, оставшийся в столице, на котором она частенько включала любимую музыку, когда было грустно. Сейчас она бы помогла ей хотя бы на время отвлечься от одиночества.       Девушка глубоко вздохнула и закрыла глаза. Задремала и, кажется, уснула. А за окном все падал снег. Такой же белый, равнодушный, как и прежде.