Часть 11. «Билет в один конец»

      16 февраля       На перроне «Казанского» вокзала было холодно. Люди, словно муравьи, толпились у входа в метро, колесики чемоданов с характерным звуком стучали по асфальту, по громкоговорителю уже объявляли о следующем рейсе. Снег хлопьями валил с неба, фонари исправно освещали темные дороги вокзала, на больших часах показывало половину шестого утра. Московские своды казались гигантскими по сравнению со скромными казанскими промзонами.       Дима сошел с последней ступени тамбура и сделал глубокий вдох: в нос ударил запах дешевых вокзальных беляшей, жаренных по несколько раз на перекаленном масле, мазута, смешанного с влажным воздухом, и московского холода. Сердце парня билось где-то в горле, не давая сглотнуть. Соколов и представить себе не мог, что так скоро снова окажется здесь. Что меньше, чем через два месяца, он снова будет дома.       Предложение или, вернее, добровольно-принудительная просьба поступила от суперов неделю назад. Турбо с Зимой взяли Диму и еще несколько пацанов помладше в Москву, чтобы продать краденые кассеты и старенький магнитофон втридорого, как делали многие парни из регионов. Соколов вначале был категорически против — сестру одну он оставить не мог. Но и не поехать в столицу не мог тоже: мнение о себе и хоть какой-то заработанный авторитет в группировке терять было нельзя. Да и, наверное, для Жени так будет лучше. По крайней мере, парень убеждал себя в этом.       Дима дураком не был. Понимал, что делает сестре больно и даже, признаться, делал это намеренно. Всю жизнь между ними были непонятные отношения: он что-то запрещал — она обижалась, он молча оберегал — она не замечала. Их отношения никогда нельзя было назвать близкими или теплыми. Между ними всегда была только лишь тонкая нить уважения со стороны Жени и контроля со стороны Димы. Все было так до их переезда.       Родители, служившие примером моральной стойкости и силы духа для своих детей, внезапно сломались. Они правда пытались держаться, но крепость старших Соколовых все-таки треснула. Мама плачет каждую ночь, отец выкуривает целую пачку сигарет за вечер. Они слишком сильно погружены в текущие проблемы семьи, слишком боятся осознания, что не знают, что будет через неделю: найдут ли их, ограбят или вообще убьют? Уверенность в завтрашнем дне, раньше считавшаяся частью их жизни, сейчас казалась неподъемной роскошью. Родители пытаются спасти и себя, и детей, но даже не вспомнили, что сыну и дочери больше всего нужны были именно мама с папой. Поэтому сейчас у Димы и Жени остались только они сами. Только они остались друг у друга.       Именно это пугало Соколова больше всего. Он вступил в уличную группировку ради сестры, осознавая все риски, но никак не мог допустить даже мысли, что его затянет. Парень не признавался себе в том, что его уже не так сильно раздражает запах сигарет, а даже, наоборот, притягивает, что зашкаливающий в крови адреналин перед дракой лучше трясущихся рук перед сессией в университете, что разбитые костяшки и синяки на лице стали для него чем-то нормальным и обыденным. Но в одном себе Дима признался точно — он не может быть слишком близок с Женей.       С самого начала января их отношения начали улучшаться, ведь только в друг друге они могли найти то, чего им обоим так не хватало. Соколова видела в брате смелость, холодную голову и уверенность, а парень в сестре — спокойствие и принятие. Они оба видели друг в друге то, что хотели видеть сами. Даже если ни в ком из них ничего, кроме страха и отчаяния, не было. Дима с Женей начали дольше засиживаться на кухне вдвоем, болтать о чем-то непринужденном, просто сидеть и быть рядом. Сестра стала больше улыбаться, смотреть на Соколова как-то по-другому. Но парень вовремя прервал эту связь между ними, которую, признаться, он сам и провел. Осознал, что понятие не имеет, что с ним будет дальше.       Он отдалялся, потому что не знал, вернётся ли завтра. Ранил, чтобы она привыкла. Чтобы потом, когда он не придёт, ей было не так больно. Чтобы самому не сдохнуть от чувства вины.       Где-то сзади послышался треск зажженной спички. Дима едва заметно дернулся и обернулся, нехотя выходя из своих мыслей. Единственное, что сейчас ему хотелось — забыться. Хоть в чем-нибудь. Лишь бы не думать. — Родные просторы, да, Москва? — затянулся Зима, кивнув в сторону вокзальных сводов.       Дима не ответил. Лишь поправил шапку и спрятал глаза, будто Вахит мог в них что-то прочитать.       Из тамбура высыпались остальные: Марат, Андрей, Ералаш. Гоготали, глазели по сторонам. Турбо вышел последним — вид замороженный, несвойственный ему. Сунул руки в карманы, равнодушно оглядел перрон и тут же напрягся. — Менты у метро, — тихо бросил он, слегка прищурившись. — Не привлекайте внимания.       Дима перевёл взгляд на синие фуражки у входа и замер. Сердце застучало громче, по холодному лицу пронесся неприятный жар. Один из милиционеров показался ему знакомым. Слишком знакомым. Отец? Нет, не отец. Но это лицо он определенно где-то видел, где-то в прошлой жизни. Парень резко отвернулся, сжал челюсть. Глаза испуганно забегали по зданию вокзала. — Ну, твой выход, — усмехнулся Турбо, не замечая его состояния. — Веди, Москва.       Дима шагнул вперёд, прочь от вокзала, прочь от патруля, прочь от мыслей, которые не давали дышать. Рвано вздохнул, посильнее натянул на лоб шапку, руки спрятал в карманах куртки. Его не должны были здесь видеть.

***

      День выдался насыщенным. Столица кипела жизнью — шумной, суетливой, чужой. Москва встречала их запахами бензина и свежей выпечки, гулом троллейбусов и сигналами машин. Люди неслись по своим делам, не замечая никого вокруг. Дима вертел головой, пытаясь удержать в памяти каждую деталь, но город будто ускользал, растворялся в сером февральском небе. Соколов периодически задерживал взгляд на каком-то здании, магазине, проходе между домами и не мог понять, что чувствует. В этом ресторане они отмечали Женино четырнадцатилетие, в том магазине Диме купили его первые электронные часы, по этой улице он гулял с друзьями... Соколов был в этих местах сотни раз, а казалось, что впервые. Казалось, что он здесь чужой.       Они поехали на Воробьёвы горы. Студенты сновали туда-сюда, кто-то спешил на пары, кто-то курил у подножия главного здания, никто не обращал внимания на компанию подростков в потрепанных куртках. Турбо заставил Андрея достать фотоаппарат — Кащей велел сделать пару кадров на память. Щёлкнул затвор. На плёнке остались величественное здание Московского государственного университета, серое небо и их хмурые лица на фоне чужого города. Валера даже не улыбнулся. — Че такой кислый? — спросил Зима, закуривая. Вахит еще в поезде заметил, что с Валерой что-то не так — зависает в одну точку периодически, в глазах пусто. Он же больше Зималетдинова ждал этой поездки, а ведет себя так, будто ему все равно. — Не выспался, — бросил Турбо и отвернулся, следом посылая Марата и Андрея за одним из студентов в коричневой кожанке.       Он врал, и сам это прекрасно понимал. Мысли были не здесь. Они остались там, в Казани, в двенадцати минутах от музыкалки до её подъезда, в её «спасибо», которое до сих пор жгло горло, в её разбитых глазах в их последнюю встречу и красных щеках на морозе. Все мысли Туркина были в ней. И, признаться, Валеру это пугало. Пугало осознание того, что он скучает. По этим дурацким проводам до дома, по её голосу, вязаной шапке, наивному взгляду и колкостям. Турбо скучал по Жене и, кажется, почти признался себе в этом. Поэтому злился еще сильнее.       Зима покачал головой, но допытываться до друга не стал. Сейчас не стал.       К обеду, успешно продав привезенный товар, парни добрались до Красной площади. Турбо никогда здесь не был. Он смотрел на Спасскую башню, на храм Василия Блаженного, но думал о другом. О том, что Женя наверняка бывала здесь сто раз. Что она гуляла по этим камням с подружками, ела мороженое, смеялась. А он стоит посреди её прошлой жизни и чувствует себя лишним.       Купили пирожков у лотка — горячих, с капустой. Турбо жевал без аппетита, смотрел куда-то сквозь идущую навстречу толпу людей. — Охренеть, — выдохнул Марат, глазея по сторонам. Его голос был едва слышен на оживленной улице Горького в третьем часу дня, — а говорят, у нас в Казани шумно. — Харе на всех пялиться, — бросил Турбо, не оборачиваясь. — Глаза заболят. Ты лучше за ментами следи, их здесь как тараканов.       Он шёл впереди, новой кожанкой ловя на себе любопытные взгляды прохожих. Белые найки мелькали по чистому асфальту, кленовый лист на спине отблескивал под мутным солнцем, на секунды пробирающимся сквозь густые облака, голубая фернанделька грела голову. Они остановились между домами, слушая аккорды гитары уличных музыкантов, когда мимо прошёл парень с ирокезом, в косухе, утыканной шипами. Турбо проследил за ним угрюмым взглядом, из ладоней на землю посыпалась шелуха от семечек. Он молча кивнул на него Андрею с Маратом, подталкивая последнего в сторону уходящего панка. Те переглянулись и двинули следом. Через минуту скрылись в подворотне, еще через минуту оттуда донеслись глухие удары и мат.       Турбо не пошёл смотреть. Засыпал оставшиеся семечки в карман краденой, теперь уже его, куртки, встал у кирпичной стены дома и закурил, периодически кидая взгляды на прохожих людей. Зима выдыхал сигаретный дым рядом, Ералаш мялся на месте от холода, Дима сжимал кулаки, не зная, куда себя деть, и опасливо оглядывался по сторонам, будто боялся кого-то встретить. А потом подошла милиция. — Документы, молодые люди, — сухо бросил мужчина в темно-синей форме, оглядывая компанию с ног до головы. Второй милиционер подошел следом, встав напротив Вахита.       Дима заметно напрягся: по скулам заходили желваки, широко раскрытые глаза забегали по лицам мужчин в погонах. Зима начал рыться по карманам, Ералаш побледнел, а Турбо не двинулся. Спокойно выдохнул дым, кинул сигарету в стоящую рядом урну и посмотрел на милиционера в упор. Валера лениво протянул ему паспорт. Мужчина пролистал документы, вернул, затем не спеша начал обыскивать парня — провёл руками по куртке, проверяя карманы, бока, рукава. Турбо раскинул руки, раздраженно улыбнувшись. — Запрещенное что-нибудь есть? — продолжая досмотр, сказал мужчина в синей фуражке. Другой милиционер тем временем внимательно читал документы Вахита. — Оружие, наркотики? Колющие, режущие имеются?       Туркин недовольно поморщился и уже открыл рот, чтобы ответить, когда из подворотни, куда двумя минутами ранее зашли Андрей с Маратом, донесся незнакомый голос: — Милиция! Милиция!       Мужчины в форме на мгновение застыли, переглянулись, а потом сорвались с места и побежали в сторону арки дома. Зималетдинов успел выхватить из рук сотрудника органов свой паспорт. — Валим, быстрее, — кинул он, быстрым шагом, почти бегом, удаляясь с центральной улицы.       Никто не спорил. Они быстро зашагали прочь, оставляя позади Красную площадь, уличных музыкантов и историю, которую никогда не расскажут дома. Кому-то некому, кому-то негде, а кому-то просто незачем. Дима в который раз оглянулся на Покровский собор, посмотрел на цветные купола так, будто видит их в последний раз, и скрылся между домами.       Вечером в поезде было прохладно. Неисправный кондиционер работал во всю, пытаясь выгнать из узких проходов плацкарта столичную духоту, в вагонах пахло бутербродами с копченой колбасой, сладким чаем и свежим постельным бельем. Турбо сидел на нижней боковой койке у окна и смотрел на убегающие огни Москвы. Куртка приятно пахла кожей, кроссовки не жали, но внутри было холодно. В отъезде он думал о Жене чаще, чем о делах. И это бесило. Они же из параллельных миров, они слишком разные, буквально несовместимы. Это противоестественно, это противоречит всем писаным и неписаным понятиям и правилам и ее, и его мира. Но когда эта девчонка мелькала в голове Валеры, внутри становилось теплее.       Он не знал, что с ним происходит. Не умел называть это. Привычка? Обязанность? Долг? Любовь?... Нет. Нет, определенно нет. Но тогда почему его к ней так тянет? Почему он стал смотреть на нее дольше, чем обычно? Почему стал намеренно медленнее провожать ее до дома? Почему желание прикоснуться к ней больше, чем желание курить? От плохих привычек Турбо хочет избавиться. Но Женя Соколова стала его «хорошей привычкой». Или зависимостью?       Парень рвано выдохнул скопившийся в груди воздух и пустил пятерню в волосы. Хорошая привычка не всегда есть под рукой — придется воспользоваться плохой. Турбо поднялся с насиженного места, скинул куртку, сунул руки в карманы штанов, нащупал полупустую пачку дорогого московского «Мальборо» и пошёл в тамбур. Он знал, что завтра увидит ее, и от этого на душе становилось немного легче. Но сейчас ему хотелось побыть одному. Наедине с сигаретой и своими мыслями.       Валера шел по узкому проходу вагона, обходя слонявшихся туда-сюда людей. Он уже протянул ладонь к тяжелой металлической ручке двери тамбура, когда за тонкой перегородкой раздались голоса. Сквозь грохот колес прорвался резкий, непривычно высокий тон Димы и низкий, властный рокот взрослого мужчины. Валера замер. Инстинкт пацана, привыкшего слушать улицу, заставил его не входить, а прислониться ухом к холодному пластику стены. — ...ты вообще понимаешь, во что превращаешься? — голос мужчины вибрировал от едва сдерживаемого гнева. — Или совсем все мозги прокурил? Мы с матерью вас с сестрой вместе для чего оставили? Чтобы ты ее в этом сраном гадюшнике одну бросил? Надоело законопослушным человеком быть, да? «Подняться» решил, красиво жить захотел! — За Женей смотрят, — громко ответил Дима раздраженным тоном и тут же осекся, понимая, что только что сказал. — Смотрят!? — рявкнул полковник, послышался резкий звук — судя по всему, он наотмашь ударил по металлической стене вагона. — Кто смотрит!? Такие же, как ты? Бандиты? Ты вообще соображаешь, на кого сестру оставил? Да они же все будущие уголовники! Дима, включи голову! Этому мы с матерью восемнадцать лет тебя учили!? Ты такой пример Жене показываешь!? Тебе рассказать про девочек, которые связываются с группировщиками? Как они игрушками становятся, как их потом группами наси... — Хватит! — Дима низким голосом перебил отца, и Турбо за дверью аж бровь задрал. Таким Соколова он еще не слышал. — Вы с матерью последние два месяца только и делаете, что страдаете, вам же вообще до нас нет дела. А сейчас, когда я дома ночевать перестал, вдруг внимание обратили!? Ты там сидишь, бумажки строчишь, думаешь, что все контролируешь, а на улице всё по-другому! Ты Женю спросил, как ей в школу ходить, когда за ней хвостом ездят? Ты хоть раз ходил в восемь вечера по дороге, по которой она из музыкалки домой возвращается? Видел, что там творится!? — Закрой рот! — гаркнул полковник. Послышался еще один глухой удар — то ли опять по стене, то ли уже по лицу. — Не смей мне хамить! Не дорос еще на отца голос повышать! Я ваш родитель, моя прямая обязанность — обеспечить вас, дать пищу и жилье! Я работаю, чтобы вас кормить, чтобы было, чем вас защищать! — Да ты себя защищаешь! Свою должность! — Дима сорвался на крик, и в его голосе звенела такая злость, что Турбо невольно сжал пальцами ручку двери. — Давно бы уже решил вопрос с этим уголовником, а ты боишься! Боишься, что другие подумают про тебя что-то дурное, что потеряешь свой статус. По-твоему, сбежать в Казань — лучший выход из ситуации? Хочешь сказать, что там безопаснее? Ты вообще на улице хотя бы раз дальше продуктового бывал!? Видел, что там творится!? А я видел. В Казани опаснее, чем в Москве, и ты должен это понимать. — А у тебя все так просто, да?       Голос мужчины стал тише, оттого еще злее и жестче. Валера до сих пор стоял за дверью тамбура, вслушиваясь в каждое слово. Видимо, Дима вышел покурить, и встретил ехавшего с Москвы тем же поездом отца. Простое совпадение, обернувшееся катастрофой. — «Давно бы уже решил вопрос»... — усмехнулся Андрей Иванович, но в этой усмешке не было ничего смешного. — Что я должен был делать, сын? Оставить все на своих местах, взять пистолет из кобуры и пойти искать этого ублюдка по всей Москве? Ты теперь как они. Как те, из-за кого с нашей семьей происходит все вот это. И, наверное, теперь должен понимать, что просто так слова на ветер эти сволочи не бросают. Так вот послушай, Дима. Этот человек пообещал положить под землю всех вас. Тебя, Женю, маму. Я бы себе пулю в лоб пустил.       Последние слова Туркин едва расслышал, но они были громче всех предыдущих слов вместе взятых. У парня заныло где-то под ребрами. — И даже не думай, что я оставлю тебя в покое, — после небольшой паузы, собрав волю в кулак, продолжил мужчина. В его голосе слышалась треснувшая сталь. — Не хочешь по-хорошему? Будет по-плохому. Черта с два мой сын продолжит с гопниками водиться. Домой приедем, будем говорить серьезно. Пойдешь ко мне в отделение, папки с документами таскать. Не туда, так на завод силой потащу. Мозги быстро вставятся. Рядом с сестрой чтобы больше не было твоих новых знакомых, ты меня понял? Свою жизнь расхреначил, теперь за ее судьбу взялся. — Я не пойду никуда, — на грани срыва возразил Соколов, но отец уже не слушал его.       В следующую секунду дверь тамбура с грохотом открылась. Турбо едва успел отдернуть ладонь от ручки и сделать шаг назад, когда из узкого помещения вышел высокий мужчина с едва заметной темной щетиной на лице и синяками под глазами. Лицо Андрея Ивановича было багровым от ярости, а в глазах читалось такое разочарование, что Валера на мгновение даже опешил. Соколов-старший замер на полушаге, наткнувшись взглядом на Туркина. Хмуро оглядел его с ног до головы, будто приведенного в отделение милиции преступника, и на секунду задержал глаза на его лице. Затем крепко сжал челюсти и, обернувшись на сына, который размазывал кровь по разбитой губе в углу тамбура, быстро зашагал по проходу вагона, скрываясь в людской толпе. Наступила давящая, густым облаком повисшая в воздухе тишина.       Турбо наконец зашел в узкое помещение, закрыв за собой дверь, и посмотрел на разбитого Соколова. Дима стоял, вцепившись в поручень, словно в спасательный круг, его тело било крупной дрожью — то ли от холода, то ли от того, что он только что наговорил отцу. На губе свежая кровь, в глазах смешанный со страхом гнев, пальцы побелели. Туркин прислонился спиной к металлической стене напротив, молча достав из кармана пачку столичных сигарет. Вытащил две, одну зажал в зубах, другую протянул Диме.       Соколов медленно выпрямился, пытаясь справиться с неконтролируемой дрожью в конечностях, и трясущимися пальцами взял сигарету. Глаза не поднимал, напротив, взгляд держал четко внизу, где-то у себя под ногами, хмуро разглядывая валяющиеся на полу окурки. Парень тоже облокотился на холодную стену тамбура и спрятал ладонь в карман штанов, пытаясь даже в такой ситуации не казаться слабаком. Турбо, все также не обронив ни слова, чиркнул спичкой о коробок. Спичка вспыхнула, две сигареты задымились.       Они курили молча. Дима — нахмурившись, сжимая фильтр дрожащими пальцами. Турбо — глядя куда-то в стену, в мутное от дорожной пыли стекло, собственное отражение, искажённое бликами ночных фонарей. В тамбуре пахло табаком, железом и бедой. Кто-то в вагоне включил музыку, кто-то ругался из-за занятой полки, кто-то шелестел пакетами и фольгой. Обычная дорога, обычный поезд, обычные люди. И никто не знал, что здесь, в холодном тамбуре, двое парней только что стали чуть старше — каждый по-своему. За тонкой стенкой громыхали колёса. Отсчитывали километры до Казани.