Часть 12. «”Соскучилась?”»

      В пустой квартире время текло иначе. Оно не шло, не бежало, не тянулось — оно застывало, как смола в янтаре. Секунды сменялись минутами, минуты — часами. Стрелки на кухонных часах двигались, но мне казалось, что я застряла в одном и том же времени. Без брата, без Турбо — без них обоих. Одна.       Первая ночь прошла тревожно. Может, потому что я заснула, лежа прямо на подоконнике, а может потому, что больше не чувствовала себя защищенной в этой холодной квартире. Я проснулась в три часа от того, что скрипнула половица в прихожей. Сердце колотилось где-то в горле, я сидела на кровати и не дышала, вглядываясь в пустоту комнаты. Горящая на тумбочке лампа, кажется, перегорела: вокруг была кромешная темнота. Даже свет тусклых фонарей не пробивался сквозь мутные окна. Я встала, прошла в коридор, включила свет. Никого. Тишина. Взяла из тумбочки коробок спичек, чиркнула одной из них по терке, зажгла небольшую свечку и поставила в спальне. Маленький огонёк дрожал от сквозняка, и мне почему-то стало спокойнее. С того момента я оставляла свет всегда.       На следующее утро, вопреки желанию остаться дома, я пошла в школу. Волосы не слушались, заломы на фартуке не разглаживались, вода не освежала, аппетита не было совсем. Я ловила себя на мысли, что чувствую себя уязвимой, слабой и беспомощной. И была зла на саму себя: совсем раскисла. Уже почти два месяца живу — нет, существую — в этом городе, а все еще строю из себя столичную неженку. Хотела же, чтобы меня не защищали? Хотела. Школа на соседней улице — всего десять минут — не повод для подвига. Я натянула пальто, шапку, шарф, взяла в едва подрагивающие ладони портфель со сменкой и вышла. Подъездная дверь громко захлопнулась за моей спиной, мороз тут же впился в щёки. Я шла быстро, глядя под ноги, но всё равно заметила их: Дино и Сутулый. Я не знала их имен, только клички, не знала, кто из них кто, но лица запомнила отлично. Тот вечер в подвальном спортзале «Универсама» еще долго будет всплывать болезненными урывками в моей памяти. Они стояли у подъезда соседнего дома, курили, делали вид, что не смотрят в мою сторону. Я кивнула, они кивнули в ответ. Без улыбок, без лишних слов, молча. Мне должно было быть жутко от того, что за мной следят. Но почему-то не было.       В школе все было как обычно. Младшеклассники носились по коридорам, заставляя дежурных с красными повязками срываться на крик, девчонки ходили парами и хвастались друг другу новой косметикой, а пацаны кучками собирались в туалетах, где стоял густой сизый туман.       На перемене ко мне подошли Нина и Диляра. Извинились, что тогда на дискотеке бросили одну, и что после слухов перестали со мной контактировать. Сказали, слышали, что случилось, и им очень стыдно. Я кивнула, не зная, что ответить. Стыдно им стало только сейчас, когда они испугались. Не меня — того, кто за мной стоит. Я не злилась. Даже улыбнулась: вымученно, но без язвы. Просто вдруг поняла, что они мне больше не подруги. И, кажется, я им тоже. Я схватилась за них, как за спасательный круг в прошлом месяце, потому что не видела другого выхода. Потому что наивно думала, что подруги из класса — единственный способ адаптироваться в новом коллективе. Но и их оказалось недостаточно. И мы просто разошлись. Молча, без соплей и льстивых обещаний.       После уроков домой я не пошла. Наплела классной руководительнице что-то про забытые ключи, и она поверила. Мне не хотелось возвращаться в пустую квартиру на эти несколько часов — гораздо приятнее посидеть в коридоре на лавочке, решать алгебру в буквальном смысле на коленке и слушать доносящийся из кабинетов смех первоклашек на продленке, чем опять в одиночестве сверлить взглядом пустой заснеженный двор дома. Или я просто не хотела лишний раз мелькать на улице.       Половина седьмого подкралась незаметно. Я нехотя вышла из школы, то и дело оглядываясь по сторонам. Никого. Лишь липкое ощущение чужих глаз на спине, но я знала, кому они принадлежат. Дошла до музыкалки за рекордные пятнадцать минут — пришлось даже в коридоре сидеть, ждать, пока учительница закончит занятие с учеником.       Когда я села за инструмент, внутри на минуту появилось спокойствие. Дрожащее, как горящая на сквозняке свечка у меня в спальне, едва осязаемое умиротворение. Но всего на минуту. Указательный палец соскользнул на соседнюю клавишу, и кабинет наполнился резким, дребезжащим диссонансом. Я едва заметно поморщилась и, вернувшись в реальность, начала играть.       Час тянулся медленно, словно тугая резина, испытывая мое терпение на прочность. Мелодия популярной военной песни сороковых годов звучала в голове настолько часто, что уже начала немного раздражать. Ровно без пяти восемь я закрыла крышку фортепиано, приложив горячую голову к холодному, покрытому лаком дереву. Вздохнула, выдохнула, взяла папку с нотами и вышла из класса, шагая в сторону раздевалки.       Я вышла на улицу и поймала себя на том, что ищу его глазами. Бегаю взглядом по фонарю, под которым он всегда стоял, принюхиваюсь к морозному воздуху, ожидая уловить запах терпкого табака и дешевого одеколона, пытаюсь рассмотреть тлеющий огонек сигареты в сугробе. Но ничего из этого нет. Его нет.       Ноги медленно спускаются с крыльца музыкальной школы, когда голова все еще повернута в ту сторону, где он ждал меня. Я нехотя все же отрываю глаза от тускло горящего фонаря и, коротко зажмурившись, ускоряю шаг. Дорога домой без него кажется пустой, не такой желанной, какой была вчера. Неполной, незавершенной. Я иду одна. Рядом только снежинки и две высокие тени в метрах шести за спиной, идущие по моим пятам. Рада, что знаю, чьим ботинкам принадлежит этот тихий скрип февральского снега. Жаль, что не его.       Вторую ночь я засыпала под стук колёс. Мне казалось, если прислушаться, можно услышать поезд, который увозил их в Москву. Глупость, конечно. Вокзал далеко, а стучало в груди — моё собственное сердце. Я прокручивала в голове его слова: «Завтра не жди». И свои: «Я и не ждала». И с каждым разом понимала: я ждала. Каждый день. С самого утра. С той самой минуты, как он ушёл.       Следующий день тянулся медленно. Я сидела на уроках, смотрела на часы и считала минуты до вечера. А когда стемнело, я снова пошла в музыкалку. Снова долгие шестьдесят минут, снова журчание воды в батареях с потрескавшейся краской, снова звучащие в груди ноты.       В половину восьмого дверь класса распахнулась. На пороге стояла хмурая Сания Каримовна, которая в следующую секунду за локоть буквально вытащила из-за своей спины парнишку в темно-синей форме. Я сначала не узнала его: бритая голова, багровые ранки на костяшках пальцев, пустой взгляд. Только завязанный под белоснежным воротом рубашки красный галстук напомнил мне школьную раздевалку, трех быдловатых мальчиков и поваленного на цветную плитку восьмиклассника со светлыми волосами, кашлявшего кровью. Это был он. — Что за поколение, — ворчала учительница и глубоко вздыхала, внезапно округлив глаза при виде меня. Видимо, забыла, что я здесь. — Ой, Жень, не помешали мы тебе?       Я перевела взгляд с глядящего в пол парня на Санию Каримовну, удивленно хлопнув ресницами. Ее внезапно поменявшийся тон сбил меня с толку. — Нет, что вы, — покачала головой я, бегая глазами по лысой голове мальчика. До боли знакомая картина. — Мне уйти? — Нет-нет, деточка, сиди-сиди, — торопливо сказала она и поправила съехавшую с плеч шаль. — Играй. Андрей нам мебель потаскает, раз на фортепиано играть больше не хочет, да, Васильев? Хоть какой-то толк будет. Вон, бери стулья и неси в кладовку. Выйдет может эта дурь из тебя. Такой хороший мальчик был…       С этими словами, разочарованно качая головой, женщина вышла из класса. Наши глаза с парнишкой встретились. Я улыбнулась — он улыбнулся в ответ. Вспомнил. — Привет, — негромко сказала я, положив до сих пор застывшие над клавишами ладони на колени. — Привет, — кивнул он и растерянно почесал голову, следом переводя взгляд на гору стульев, сложенную в углу кабинета. — Чего это тебя запрягли?       Я не стала спрашивать, разобрался ли он с теми хулиганами. Не стала спрашивать про сбритые волосы, про ссадины на пальцах и угрюмые глаза. Потому что все понимала. Потому что знала, что он не хочет это обсуждать. Со мной по крайней мере точно. — Да я это… — протянул Андрей, переминаясь с ноги на ногу. — Пьесу не выучил. Я тебе точно мешать не буду? — Нет конечно, занимайся, — отмахнулась я и вернула взгляд к фортепиано.       Васильев громко выдохнул и стал перетаскивать стулья. Через полчаса его безостановочной работы и моей нескончаемой игры, в класс зашла Сания Каримовна. Скептическим взглядом осмотрела заметно порядевшую гору мебели и поправила съехавшие на нос очки. — Женечка, у меня ученик сейчас, беги домой уже, — лицо ее стало мягче, когда глаза поймали мой сосредоточенный взгляд. — Я тебя в понедельник послушаю тогда.       Она выглянула в коридор, коротко прокашлявшись. Прищурилась — видимо, выглядывала Андрея. — Васильев! На сегодня все, свободен!       Я едва не вздрогнула от ее громкого голоса, который так сильно контрастировал со спокойным тоном буквально пять секунд назад. Ноты быстро оказались в папке, крышка фортепиано тихонько закрылась, стул аккуратно задвинулся за инструмент. Я кинула преподавательнице короткое «до свидания» и, выйдя из класса, быстрым шагом направилась к раздевалке. Через минуту над крючками с верхней одеждой показалась знакомая макушка. — Отмучился? — приподняла уголок губ я, поправляя волосы под шапкой.       Мой голос звучал спокойно, дружелюбно, так, будто я знала парня уже давно. Но мне и правда хотелось удостовериться, что у него все хорошо. Жалко было. Андрей выглянул из-за вешалок и негромко хмыкнул, параллельно застегивая пуговицы пальто: оно теперь совсем не сочеталось с его остальным внешним видом. — Ага, — кивнул Васильев и нацепил на голову шапку с козырьком и помпоном. — Ты, кстати, красиво играешь. Мне понравилось. — Спасибо, — еще шире улыбнулась я, поджав губы. Давно не слышала этих слов: потому что давно никто не слышал, как я играю.— А ты тоже на фортепиано играешь?       Парень опустил взгляд куда-то себе под ноги, внимательно рассматривая еще не высохшие от мокрого снега ботинки. Почесал голову, вновь поднял глаза. Кажется, они стали еще растеряннее. — Ну… да. Играл.       Мы вдвоем вышли из музыкальной школы и застыли около дверей. Перекинулись еще парой фраз, что-то о погоде и нотах, а потом попрощались. — Обращайся, если помощь нужна. Помогу, чем смогу. Береги себя, — улыбнулась я, надеясь, что парень поймет, к чему я это сказала. — Пока. — Пока, — только кивнув на мои слова, ответил Васильев.       Андрей поднял руку в знак прощания, развернулся и уже через несколько секунд скрылся в темном переулке серых пятиэтажек. Я смотрела ему вслед, пытаясь понять, почему сжимаю папку с нотами сильнее. Где-то я уже это видела. Или показалось?       Я спустилась с крыльца. Уже собиралась свернуть на знакомую дорогу, когда краем глаза заметила фигуру под фонарём. Коричневая кожаная куртка с каким-то рисунком на спине, кажется, кленовый лист — я такой раньше не видела, белые кроссовки, голубая вязаная шапка вместо привычного черно-красного петушка.       «Просто кто-то из местных», — подумала я. И вообще, он должен приехать только завтра. Его нет. Ещё не приехал.       Я сделала шаг в сторону, уже мысленно прощаясь с этим вечером, полным пустого ожидания. А потом этот кто-то щёлкнул зажигалкой, и на секунду его лицо осветилось оранжевым светом.       Я замерла. Это был он. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он стоял у фонаря, выдыхал табачный дым куда-то вверх, в морозный вечерний воздух, смешивая его с холодом медленно падающего снега. Плечи расслаблены, ноги на ширине плеч. Словно почувствовав мой взгляд, он нехотя повернул голову. Глянул через плечо — пусто, равнодушно, будто проверял, не подходит ли кто. Никого не увидел, или не успел разглядеть, и уже отвернулся обратно. Но вдруг замер и повернулся снова — заметил меня. И застыл. Мне показалось, что его губы дрогнули в легкой улыбке. Или не показалось?       Внутри разлилось что-то холодное. Не страшное — приятное. То, что спасало от колючего жара в этот, напротив, морозный казанский вечер. Я сделала шаг ему навстречу неосознанно, быстрее, чем успела сообразить. Улыбнулась. Улыбнулась так, как не улыбалась ему еще никогда. Парень развернулся в мою сторону всем телом и тоже сделал несколько уверенных шагов вперед: остановился в метре от меня. Оглядел с ног до головы, будто сверяя с той Женей, которую видел позавчера, глубоко затянулся, а после привычно кинул сигарету куда-то в сугроб. Я вдохнула запах свежего одеколона и табака. Его запах. — Соскучилась? — с уловимым сарказмом в своей манере сказал Туркин, но кроме грубости в его голосе было еще что-то. То, что заставило мое сердце стучать чуть быстрее.       Я шмыгнула носом и зачем-то поправила выбившуюся из-под шапки прядь волос. Тут же осеклась, как-то слишком резко и неестественно отдернув руку от головы. Глупо. — Уже приехали? — ляпнула я, сама не понимая зачем. Ну да, приехали. Вот он, стоит передо мной.       Наверное, пыталась отвести внимание от своего произвольного жеста. Даже поздороваться забыла. Турбо заметил — коротко усмехнулся, отвел взгляд, спрятал руки в карманах штанов. Новая куртка скрипнула кожей. — Приехали. Соколова, ты вроде раньше не задавала таких глупых вопросов. Или я просто не замечал?       Я свела брови к переносице, следом вскидывая их вверх. Как реагировать на его сарказм — я не знала. Надо же было что-нибудь сказать, а не просто стоять и смотреть на него. — Не глупых, — замялась я, чувствуя, как кончики ушей под шапкой начинают гореть. — Я тебя не узнала сначала. — Да я тоже, — выпустив воздух из легких, нахмурился парень. Глаза недобро сверкнули. — Меня день не было, а ты уже с мелочью какой-то водишься, о погоде болтаешь. Даже не подумал, что это ты со скорлупой лясы точишь. Откуда Васильева знаешь?       Турбо шмыгнул носом и немного наклонился вперед, заглядывая мне в глаза. Я назад не отклонилась, только сильнее удивилась. Откуда он знает Андрея? Какая еще «скорлупа»? — Мы с ним в музыкалке одной занимаемся. Ну, он занимался. Сегодня учительница заставила его какие-то стулья из класса в класс таскать… — Музыкалка? — усмехнулся Туркин, видимо, не веря. — Он в нее не ходит уже полмесяца. Как это вы так познакомились? — Да я его сегодня только в музыкалке увидела, — покачала головой я и поспешила продолжить, увидев в глазах парня какой-то новый всплеск раздражения, — а до этого в школе пересеклись. Мы учимся же вместе. Ну, в одной школе. Я в раздевалке сидела как-то, звонка ждала. К нему три пацана каких-то подошли, тоже восьмиклассники вроде, из параллельного класса. Ударили в лицо прямо, а потом на пол повалили… бить начали ногами. Что-то про три рубля говорили, я особо не вслушивалась. Они ушли когда, я к Андрею подошла, встать помогла, салфетки дала. Он в крови весь был. Предложила в милицию пойти или учителям рассказать, он отказался, резко так причем. Сказал, что это его проблемы. Я не ожидала вообще. Знаешь, мне его жалко так стало. Не первый раз уже наверное такое было, а он молчит, не говорит никому, терпит. Боится может, не знаю. Ненавижу, когда бьют тех, кто отпор дать не может. Это бесчеловечно.       Я остановилась, набирая воздух в легкие. Волнующие меня так долго мысли наконец вышли наружу. — Но сегодня он был другой какой-то. Похож на тех, кто его бил. Мне так показалось просто, из-за прически новой, наверное. И глаза какие-то…       Я не договорила про глаза Васильева, обрываясь на полуслове. Потому что вдруг заметила глаза Турбо, заглядывающие мне прямо в душу. Он уже не улыбался так самонадеянно и язвительно, уже не пытался задавить меня морально своим видом и взглядом. В серо-зеленой радужке было что-то другое. Я видела это — мимолетное, легкое, почти осязаемое. Но как назвать — не знала. И у него ни за что не спрошу. — Пацана жалко стало… — скорее сам себе повторил мои слова Туркин. Его голос был тихим, хриплым, будто после долгого молчания.       Больше он не сказал ни слова. Просто смотрел на меня — как-то по-новому, будто видел впервые. Я ждала, что он спросит: «Зачем полезла?», «Чего тебе было жалко?». Но он не спросил.       А потом просто взял и поправил мне шарф. Одним неспешным движением, аккуратно, будто боялся, что я в любой момент могу отскочить от него, будто я могу обжечься от его касания. Туркин расправил теплую ткань и немного приподнял воротник пальто, чтобы не продувало. Его руки задержались около моего лица на секунду дольше, чем нужно. Пальцы дрожали от холода или от чего-то еще. — Пошли, — опустив ладони, коротко сказал он. И сам пошел вперед.       Мы шагали по темной белоснежной улице, периодически поглядывая друг на друга. Я поймала себя на мысли, что теперь рядом с ним мне не хочется молчать. Хочется говорить и слушать. — Как съездили? — голос прозвучал сдавленно, неуверенно, словно я отвечаю перед всем классом на вопрос учительницы, ответа на который не знаю. — Нормально, — тут же отозвался Туркин. Видимо, ждал, пока я что-нибудь спрошу. — А Дима дома уже, не знаешь?       Турбо едва заметно сбавил шаг и отвел взгляд куда-то в сторону, на сугробы между лавочками. Молчал — я уже успела испугаться. С Димой что-то случилось? — Он сегодня не придет, — наконец выдавил с заметным усилием из себя парень, и я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. — Как не придет? А где он? Что с ним? — один за другим начала вываливать вопросы я истеричным голосом.       Туркин перевел на меня глаза. Не нахмурился, не усмехнулся — просто посмотрел. Недолго, секунды три, но зрачки пробежались по всему моему лицу. — Нормально с брательником твоим все, не трясись, — сказал тот, оглядывая улицу. Я облегченно выдохнула: верила ему. — В качалке переночует сегодня. Впечатлений много, потом с тобой всем поделится.       Я, конечно, не повелась на эту дешевую отмазку про впечатления, но допытываться до парня не стала. Кивнула, успокоилась, перехватила папку с нотами поудобнее и продолжила идти вперед. Рядом с ним, почти плечом к плечу. — Кстати, — вспомнила я и остановилась спиной к двери, когда мы уже подошли к подъезду. — Передай пожалуйста от меня спасибо парням. Ну, которые меня провожали, пока тебя не было. Я хотела сама сказать, но… ты вернулся уже.       Турбо коротко кивнул, останавливаясь передо мной. Снег падал медленно, тяжело. Крупные хлопья бесшумно оседали на плечи, шапку, ресницы, таяли на щеках. Лампочка над подъездом мигала — то разгоралась ярче, то почти угасала, отбрасывая на снег то жёлтые, то серые тени. Где-то вдалеке лаяла собака, из соседнего дома доносилось приглушённое «Кино» — кто-то слушал кассетник на полную. На улице никого. Только мы и снег.       Туркин резко нахмурил брови, будто что-то забыл, и начал обстукивать ладонями карманы кожанки. Сунул руку в один из них и вытащил оттуда небольшую горстку жвачек: каких-то импортных, западных, которые я раньше частенько таскала из вазы на кухне в столице. Названий я не успела разглядеть. Он протянул мне их, не глядя. — Держи. В Москве твоей купил. Завалялись.       Я смотрела на его ладонь, на яркие знакомые фантики, и не могла вымолвить ни слова. Брови то хмурились, то распрямлялись, губы дрогнули, но я продолжила молчать. Это всего лишь жвачки. Тогда почему по лицу прошел жар? Туркин стоял, отвернувшись, будто ему было всё равно. Но я видела, как напряглись его плечи и как тряслась ладонь. — Спасибо, — на выдохе тихо сказала я, забрав жвачки и засунув их в карман пальто. Фантики приятно шелестели.       Я подняла на Турбо глаза и улыбнулась. Опять. Лицо багровело уже не только от мороза, а дрожь пальцев было видно даже под толстыми варежками. Он хмыкнул, наконец взглянул на меня, и в его холодных глазах мелькнуло что-то теплое. — До понедельника, московская, — дернул уголком губ тот.       Я кивнула. Уходить совсем не хотелось — хотелось дальше стоять с ним на этом морозе, смотреть в серо-зеленую радужку глаз, следить за сменой выражения его лица и мимикой, хотелось говорить и слушать. Но уже совсем поздно. Не для него — для меня. — Пока.       Я стою неподвижно еще секунды две, растерянно моргая глазами. А потом неохотно разворачиваюсь, собирая в себе все силы, открываю дверь и захожу в подъезд. Не оборачиваюсь специально — иначе уйти будет тяжелее вдвойне. Дверь за спиной не хлопает подозрительно долго, будто Туркин держит ее рукой и смотрит мне вслед. Когда я поднимаюсь на лестничную площадку второго этажа, по подъезду эхом проносится неприятный скрип металла и хлопок. Ушел.       Я поднялась на свой этаж, остановилась перед дверью. В груди всё ещё колотилось — то ли от быстрого шага, то ли от него. Достала ключи, вставила в замок. Щелчок показался оглушительным по сравнению с тишиной в голове. Я надавила на ручку, толкнула дверь и замерла прямо на пороге.       В прихожей горел свет. Папины ботинки, стоящие в углу чемоданы, мамина шуба на крючке и приятный аромат ее зимних духов в воздухе. Из кухни доносились приглушённые голоса. Родители вернулись. — Мам, пап! — радостно закричала я, хлопая дверью.       Внутри что-то разжалось — медленно, тепло, будто ледяная рука, сжимавшая сердце все эти дни, наконец отпустила. Я выдохнула. Так глубоко, как не дышала с того самого утра, когда они уехали. — Женя? — голос мамы раздался из кухни.       Из коридора показалась она — в домашнем халате, с неизменной даже в такой ситуации укладкой на волосах и мокрыми глазами. Мама замерла на секунду, будто не веря, что я стою перед ней. А потом рванула ко мне. — Женечка... — выдохнула она, обхватив мои плечи и прижимая к себе. От неё пахло морозом, персиковыми духами и чем-то родным, тем, чего я не чувствовала уже почти два месяца. — Девочка моя...       Я прижалась к ней и зажмурилась. Чувствовала, как по щекам катятся слёзы — тёплые, быстрые, совсем не такие, как те, что лились из моих глаз в этой квартире раньше. Слезы радости и облегчения. — Мам… — только и смогла сдавленно прошептать я, утыкаясь лбом куда-то ей в пахнущие лаком волосы. — Худая-то какая… — бормотала она, отстраняясь и осматривая меня с ног до головы. — Глаза красные, щёки горят. Ты ела вообще? Спала? Как ты тут одна? Женька, ну как же так...       Из кухни тяжелыми шагами вышел папа. Он остановился у дверного косяка, скрестил руки на груди и смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, тоже оглядывая. На нём была слегка мятая рубашка с расстёгнутым воротом и строгие брюки — он даже не переоделся с дороги. Лицо хмурое, между бровей залегла глубокая морщина, под глазами виднелись тени. Я не видела его почти две недели, а он будто постарел на несколько лет.       Наши взгляды встретились, и я сделала шаг вперёд инстинктивно. От вида отца хотелось плакать еще сильнее. Он шагнул навстречу: сильные руки обхватили меня, прижали к груди, и я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки. Какой-то груз только что с грохотом упал с моих плеч. — Живая, — сказал он глухо, не спрашивая: утверждая. — Слава богу, живая.       Я всхлипнула, уткнувшись носом ему в рубашку. Пахло от него дорогим табаком, поездом и тем самым «папиным» запахом, который я помнила с детства. Я думала, что он не обнимет. Думала, что будет ругаться, спрашивать про брата, про школу, про всё сразу. А он просто прижимал меня к себе и молчал. Обнимал так, будто я вот-вот исчезну. — Вы как, пап? — спросила я тихо, не поднимая головы. — Теперь лучше, — ответил он. Отстранился, посмотрел мне в глаза, погладил по щеке шершавой ладонью. — Исхудала совсем. Кормить тебя надо.       Мама всхлипнула где-то за спиной, и я обернулась, протянула к ней руку. Она подошла, и мы стояли так втроём, в тесной прихожей посреди чемоданов и мокрой обуви, и молчали. Слышно было только завывающий за окном ветер и мои редкие, уже затихающие всхлипы. — Дима где? — коротко спросил папа, когда мы отстранились друг от друга.       Я боялась этого вопроса. Замялась, отвела взгляд, тыльной стороной ладони вытерла с щек оставшиеся слезы. Папины слова разбавили сладость долгожданной встречи. — Не знаю, — сказала я, перекладывая влажные от снега варежки из одной руки в другую. — Но с ним всё нормально. Он… он скоро будет.       Сдать Диму я не могла. Не хотела подставлять брата, да и просто понимала, что родителей новость о том, что он уехал позавчера в Москву, совсем не обрадует. Папа посмотрел на меня долго, тяжело, будто знал то, чего не знаю я. Потом кивнул. Не мне, своим мыслям. — Ладно, — протянул папа. Мама переглянулась с ним, но ничего не сказала: только тяжело вздохнула и прижалась к моему плечу. — Ладно, разберёмся.       Он повернулся и ушёл на кухню. Мама ещё минуту стояла рядом, гладила меня по голове, поправляла растрёпанные волосы, а потом тоже ушла — договаривать то, что не предназначалось для моих ушей. Я осталась в прихожей одна. Сняла пальто, повесила на крючок, положила папку с нотами на тумбочку. В квартире было тепло, но меня всё равно колотила дрожь. Я прошла в спальную комнату на ватных ногах, не зажигая свет. Села на кровать, сжала колени руками и уставилась в одну точку в стене. Где-то за тонкой стеной позвякивали чашки, слышались приглушённые голоса — мамин и папин. Они не ругались, нет. Просто говорили о чём-то, чего я не должна была слышать.       Из кармана пальто, оставленного в прихожей, торчал краешек пёстрого фантика. Я вспомнила его руки — дрожащие, когда он протягивал мне жвачки. Вспомнила, как поправил шарф — осторожно, будто боялся обжечься, вспомнила, как смотрел, вспомнила его голос: «До понедельника, московская».       Я улыбнулась в темноте. Сама себе, чтобы никто не видел. И вдруг поняла, что полтора дня одиночества стоили этих двенадцати минут рядом с ним. — Соскучилась, — прошептала я в пустоту комнаты. Признаться в этом самой себе оказалось намного легче, чем я могла представить.