Часть 13. «Сладкий пепел»

      Дима подскочил с дивана, словно ошпаренный. По подвальному помещению раздался неприятный, оглушающий скрип досок, эхом отражаясь от стен с обтрескавшейся краской. Капля холодного пота стекла по виску парня, глаза судорожно заморгали в попытке разглядеть хоть что-то в кромешной темноте, дыхание сбитое, прерывистое, как после бега. Но он не бежал. Просто спал.       Соколов трясущимися пальцами нащупал выключатель где-то у себя за спиной, с силой нажимая на кнопку. Секунда — и на потолке над крошечным помещением замигала маленькая лампочка, освещая старую мебель желтым, приглушенным светом. Дима провел ладонями по мокрому лицу, жадно глотая воздух, и упал на стоящее в углу деревянное кресло. Ком в горле почти перекрыл доступ к кислороду.       Ему снилась Москва. Не та, что встречала его запахом беляшей и мазута на «Казанском» вокзале. А старая, родная, из его прошлой жизни. Их квартира в Пресненском районе — с высокими потолками, паркетом, который по-особенному скрипел у двери в спальню, и запахом маминой выпечки по выходным. Во сне всё было как наяву: солнечный свет, пробивающийся сквозь тюль, тихий звук телевизора в зале, где отец смотрел новости. Соколов шёл по коридору. На стенах висели старые фотографии — его выпускной, Женя с огромным бантом на линейке, мама с папой в молодости. Всё такое знакомое, тёплое, своё. — Дим, ужин! — позвала мама из кухни.       Он улыбнулся, толкнул дверь. И замер. За столом сидели не они. Вместо отца — Турбо, развалившийся на стуле, с сигаретой в пальцах, дым струился прямо вверх, к белому потолку. Рядом — Зима, с его вечной усмешкой, на другом конце стола — Андрей, лысый, с пустыми глазами, перебирал столовые приборы, будто не понимал, зачем они здесь. И Марат, и Ералаш, и ещё кто-то, чьи лица не запоминались, сливались в одно серое пятно. — Че встал? — усмехнулся Турбо, кивая на свободный стул. — Садись, Москва. Ты ж теперь свой.       Дима хотел сказать, что он не свой. Что он ради Жени. Что он другой, не такой, как они, но рот не послушался. Из горла вырвалось чужое, хриплое: — Конечно, свой.       Он не узнал свой голос. Парень опустился на стул, кто-то положил руку ему на плечо — тяжёлую, чужую. Дима обернулся и увидел себя. Нет, не себя — того, кем он становился. С бритой головой, с разбитыми костяшками, с сигаретой в углу рта. Тот, другой, усмехнулся ему и затянулся: — Че смотришь? Не нравится?       Дима хотел ударить его. Схватить за воротник, встряхнуть, закричать: «Ты — не я!». Но руки не двигались. Тело стало вялым, тяжёлым, как свинцовое одеяло. Он повернулся к окну. Вместо московского двора там была Казань: тот самый гараж, где они разбирались с Домбытовскими, холод, грязный снег, тени, которые тянулись к нему. — Димка, иди есть, — позвала мама. Но голос её звучал так далеко, будто она стояла на другом конце света.       Он хотел ответить, сказать, что он здесь, что он вернётся, что он ещё не пропал. Но вместо слов изо рта вырвался только сигаретный дым.       Соколов сжал влажные от пота волосы дрожащими руками. Тот Соколов, который сидел в подвальном помещении спортзала и трясся от обрывков только что приснившегося сна. Сердце бешено колотилось где-то в горле, пересохшие губы дрожали. Он не двигался несколько секунд, может, минуту. Просто сидел, вцепившись пальцами в волосы, и пытался выровнять дыхание. Тишина давила. Только гулко стучало в груди.       Дима медленно поднял голову. Вокруг — тёмные стены, запах металла, жёлтый свет лампочки, которая едва освещала комнату. На столике — бутылка с каким-то недопитым алкоголем и пепельница с окурками. Он поморщился от головной боли, достал сигарету, закурил. Никотин ударил в голову, расползаясь по телу, и вместе с ним вернулся привкус сна. Табачный дым смешивался с тем, что осталось от кошмара. Он точно проснулся?       Соколов жалел. Жалел, что согласился поехать в Москву. Жалел, что бросил сестру одну. Жалел, что в тот вечер пошёл курить в тамбур и встретил отца. Слова мужчины преследовали Диму со вчерашнего дня: «Я бы себе пулю в лоб пустил» — семь ударов под дых, затрудняющие и без того тяжелое дыхание.       Ночью в дороге ему снился отец. Снова и снова повторял все те же слова. А в руке — заряженный пистолет у виска.       Парень поёжился от холода, пробежавшего по спине. Или не от холода — от этих воспоминаний. Глубоко затянулся, выпустил дым в потолок. Раньше ему вообще редко снились сны — за все восемнадцать лет штук пять всего помнил. А сейчас уже вторую ночь подряд. И каждую мелочь мог пересказать в подробностях, каждую секунду описать. Было непривычно. И страшно. Страшно от осознания, что даже в этом Дима поменялся.

***

      Лязг металла, тяжелые вздохи, мужской гогот и запах табака стояли в подвальной качалке с самого утра. Супера подтянулись ближе к десяти: молодые люди тягали гантели, поднимали штанги, били груши и курили, разговаривая о делах в районе и ближайших сборах. Старшие вели свои беседы в отдельной комнате, а скорлупа бесилась где-то на улице, около хоккейной коробки.       Валера провел ладонью по влажным от пота волосам, шумно выдыхая из груди воздух. Пальцы неприятно пахли железом, на жестких руках уже давно зажили грубые мозоли. Турбо опустил гантели на пол и встал со скамьи, накидывая на майку-алкоголичку флисовую кофту на замке. Парень отошел куда-то в угол помещения, туда, где было меньше всего народа, и закурил. Поймал себя на мысли, что вместо сигареты в руках он сейчас хотел бы держать ее ладонь.       Эту ночь Туркин практически не спал. Лежал на кровати, ворочался из стороны в сторону, пытался просто отключить голову и не думать, но все попытки были тщетны. Мысли текли сами — о Диме, Жене, и их отце. Турбо узнал от Соколова все подробности: почему из Москвы сбежали, почему прячутся, почему теперь живут небогато. Валера слушал спутанную историю от парня и пытался осознать, что такое вообще возможно. Испытывал ли он жалость к Диме? Частично. У Валеры никогда хороших отношений с отцом не было, поэтому в полной мере прочувствовать переживания Соколова он просто-напросто не мог. Но разбитый взгляд и звенящий отчаянием голос парня Туркин запомнил надолго.       В голове мелькали обрывки фраз угрюмого мужчины в тамбуре казанского поезда: «бандиты», «будущие уголовники», «сволочи»... Турбо сжимал и разжимал кулак свободной от сигареты руки, пытаясь угомонить внутреннюю злость. У них не было принято спускать такие слова с рук — был бы это кто-нибудь другой, сразу бы прилетело. Не от Димы, так от самого Валеры. Но это был Андрей Иванович Соколов. Это был отец Жени.       Мужчина очень оберегал дочь. Туркину достаточно было услышать его один единственный разговор с Димой, чтобы понять это. Полковник явно показал, что готов оторвать от девочки собственного сына, лишь бы она была подальше от всего этого кошмара. Подальше от улицы, от группировок. Подальше от таких, как Турбо. Подальше от него.       По лицу парня заходили желваки. Одна только мысль о том, что отец Жени может забрать ее у него, заставляла сжимать картонную коробочку в кармане штанов до хруста сигарет. Она стала его светом в этом темном городе, единственным теплом, способным растопить этот вечный холод. И Турбо не собирался отдавать свое. Она же его?       Валера стал восстанавливать в памяти вчерашний вечер. По кусочкам выстраивал в голове улыбающуюся Женю, такую, какую видел впервые в жизни — искреннюю, теплую, с ямочками на щеках и блеском в глазах. Он не помнил, как они дошли до ее дома. Помнил только свою растерянность, когда она рассказывала про Андрея и когда спросила про поездку в Москву. Помнил эти глупые жвачки, которые специально купил ей в столице, а сам сказал, что просто завалялись, помнил свои трясущиеся ладони, поправляющие ее шарф, ее голос и теплое дыхание.       Турбо не знал, что с ним было вчера. Первое, что он ей сказал: «соскучилась?». Идиотская фраза. Слишком личная или слишком детская для него, глупая. Он ругал себя за нее. А еще этот Андрей, возникший из ниоткуда — она разговаривала с ним так любезно, что у Валеры заныло под ребрами. Почему она с ним себя так не ведет? Он недостоин этого? А шарф? Какой черт заставил его трогать этот дурацкий шарф и воротник пальто? Руки потянулись сами. Дрожали. Черт, как же тупо!       Соколова рассказывала ему, как помогла этой скорлупе. Как помогла встать, как дала салфетки. Она с такой болью в глазах и неравнодушием говорила об Андрее, переживала за него, злилась от несправедливости, от увиденного, от собственной беспомощности. У Валеры все это в голове даже не укладывалось. Девчонка подходит к только что побитому пацану и предлагает помощь? А если бы кто-то из чужих увидел, что она чушпану помогает? Она вообще головой думала? Осознавала опасность, которой себя подвергла?       Но Жене, кажется, было плевать. Она была готова заступиться за Андрея морально и, кажется, даже физически. Глупость это или храбрость — Туркин не знал. Он вообще ни в чем, что было связано с этой девчонкой, не был уверен. Знал только одно — ему хочется быть рядом с ней. В последнее время часто. Всегда. — Че, Турбо, хватку потерял? — раздался внезапно картавый голос Зимы за спиной. Парень едва заметно дернулся от неожиданности, выходя из собственных мыслей и поворачиваясь к Вахиту. — Совсем от бабы поплыл?       Валера на секунду расширил глаза, где-то глубоко внутри испугавшись. Да, видимо, поплыл. Это правда так заметно? — Язык прикуси, Зима, — в своей манере огрызнулся он и судорожно затянулся. Хотел сказать что-то еще, но почему-то не стал.       Зималетдинов прислонился к стене рядом, коротко усмехнулся и, чиркнув около сигареты купленной в столице зажигалкой, тоже закурил. Смотрел на Туркина и ухмылялся каким-то своим мыслям. Брюнет отвернулся. — Обманывай меня сколько хочешь, мне похрену, — кинул Вахит и следом выдохнул дым, — себе только не ври. Че ты как девка в самом деле? Сиськи мнешь которую неделю. Понравилась? Так иди и бери. Ей ни тепло ни холодно от того, что ты ее своей на районе назвал. Пока с духом соберешься, ей уже плевать на тебя будет.       Турбо поднял глаза на друга, поднесенная ко рту сигарета так и не коснулась обветренных губ. Он смотрел на Зималетдинова недолго, всего секунды две, а потом выдохнул. Тяжело, резко, будто скидывая с себя какую-то ношу, которую сам же и положил себе на грудь. Валера потушил сигарету о стоящую на тумбочке рядом пепельницу и, бросив туда же окурок, зашагал обратно в сторону скамьи с оставленными гантелями.       Вахит смотрел ему в спину с кривой ухмылкой, не торопясь идти следом. Туркин не обернулся, не огрызнулся привычной колкостью, даже плечом не повел — просто ушел в железную духоту качалки, унося с собой эту странную, несвойственную ему тишину.       Всё понятно, зацепила всё-таки столичная девчонка. Зима помнил Валеру другим: тот всегда был как натянутая струна, злой, дерзкий, готовый в любую секунду сорваться в драку или выдать очередную тираду про верность пацанам и асфальту. Жил по уставу, дышал по понятиям. А теперь... теперь он будто сошел с рельсов, по которым катился все эти годы.       Вообще, пора было оттаять, а то ходил как замороженный, вечно загруженный какими-то терками, сборами да дележкой районов. Зима иногда смотрел на него и думал: а есть там внутри вообще что-то, кроме этой ледяной пацанской брони? Оказалось, есть. Живой человек, который умеет вот так «зависать», глядя в никуда, и прятать в кармане жвачку для девчонки с таким видом, будто это секретное оружие.       Глаза у Турбо другие стали. В них теперь не только холодный расчет и злость, а какая-то непривычная растерянность. Словно он сам пугается того, что с ним происходит. Вахит качнул головой, провожая взглядом уходящий в потолок от собственной сигареты дым. Оказывается, и в восемнадцать, когда кажется, что ты уже всё про эту жизнь понял и во всём разочаровался, можно вот так — внезапно и по-настоящему — только-только начинать жить.       Зима потушил сигарету и, оставляя мысли где-то в этом самом углу подвальной качалки, пошел в сторону Туркина. Допытываться не стал, напротив, взял гантели и на соседней скамье начал делать упражнение. Валера сперва его даже не заметил — мысли унесли куда-то далеко и надолго.       Через несколько минут со стороны входа послышались шаги. Громкие, шумные, человек десять. В спортзал ввалилась скорлупа, а впереди нее — парень лет двадцати двух в армейской темно-зеленой форме. Адидас. — Здорова, пацаны, — улыбаясь, громко сказал Суворов. По помещению раздались радостные возгласы.

***

      Соколов переминался с ноги на ногу на лестничной клетке четвертого этажа уже минут десять. За это время парень успел посидеть на ступеньках, покурить и попинать валяющиеся на холодном бетоне сигаретные бычки с лестницы вниз — сделал все, но в дверь пятьдесят девятой квартиры постучать так и не решился. Стоял напротив нее, сжимал кулаки, будто перед дракой. Будто он пришел на очередные разборки, где надо будет бить и защищаться, а не домой.       Сегодня днем с Афганской войны вернулся Адидас — Владимир Суворов. Его фамилия была смутно знакома Диме, но он все никак не мог вспомнить, откуда ее знает. Хотя, наверное, просто где-то слышал — нередкая все-таки.       Адидас сказал быть завтра в шесть утра на шоссе Соколову, Турбо, Зиме и скорлупе. Дима, хоть и косвенно входил в состав младших членов группировки, как таковым «звиздюком» уже не был — с мелкими не водился, в основном находился в компании суперов. Возраст многое решал изначально, да и репутацию и авторитет в «Универсаме» чуть меньше, чем за месяц ему удалось поднять достаточно. Соколов слышал, что супера собираются обсуждать со старшими поднятие Димы на возраст. Теперь он будет одним из них. Из тех, кто разбил ему лицо в конце прошлого месяца.       Дверь подъезда хлопнула. По помещению эхом начали раздаваться спешные, нетяжелые шаги по бетону. Дима напрягся и глянул из-за перил вниз, на лестничную клетку третьего этажа, и облегченно выдохнул. По ступенькам, почти вприпрыжку, поднималась Женя.       Соколов дернул уголком губ. С ней все хорошо. Слава Богу.       Девушка несла в руках авоську с продуктами — бутылка то ли молока, то ли кефира, небольшой пакетик сахара и пачка макарон. Соколов заметил, что сестра какая-то другая. Что-то поменялось, пока его не было: взгляд веселее, теплее, движения легче. Она почти такая же, какой была еще полгода назад, в Москве. Женя улыбалась сама себе, глядела куда-то под ноги, не замечала вообще ничего вокруг. Увидела брата только тогда, когда поднялась на лестничную площадку четвертого этажа. И замерла. — Дим? — улыбка с ее лица на мгновение спала, но потом на щеках вновь появились небольшие ямочки. — Ты чего тут?       Вопрос прозвучал двусмысленно. Женя хотела спросить, почему брат вернулся так рано, но могло показаться, что она не понимает, почему Дима вообще пришел. Ведь, наверное, его дом теперь не здесь. А там, где асфальт и пацаны.       Соколова перехватила авоську в другую руку, снимая со свободной ладони бежевую варежку. Дима посмотрел на сестру, потом на дверь в квартиру и обратно. Пытался найти нужные слова. — Привет, — только и смог выдавить он, чувствуя неимоверную вину перед Женей. — Давай сюда.       Парень берет у девушки из рук авоську и отводит взгляд. Ему стыдно перед сестрой. Он оставил ее совершенно одну в этом ледяном городе, а сам уехал в столицу на целых два дня. Женя должна его ненавидеть, должна злиться на него, бить кулаками и кричать. А вместо этого она стоит перед ним в этом своем клетчатом пальто, с красными от мороза щеками и так искренне улыбается, что в груди у Соколова уже вторую минуту ворочался холодный ком. Она улыбается, будто бы ничего и не произошло. Дима знал, почему. Потому что Женя не умела искренне ненавидеть. В ней этого просто не было. — Родители спрашивали про тебя, — чуть тише начала Соколова, кинув короткий взгляд на входную дверь, обитую дермантином. — Я про Москву ничего не говорила. Они не знают.       Дима поджал сухие губы, чуть сильнее сжимая в ладони тонкие ручки авоськи. Значит, Женя ничего не знает про их встречу с отцом в поезде. Они не рассказали ей. А она не рассказала им. Последняя мысль ударила парня прямо под дых — совесть начала грызть с удвоенной силой. Он бросил ее, а она... защитила, не сдала. Он ее не заслуживает. — Дим, ты не заболел? — нахмурилась девушка. — Бледный какой-то.       Она протянула руку к лицу парня, чтобы потрогать лоб, но он внезапно резко отдернул голову. Сам не успел понять, когда и зачем это сделал — по инерции, уже по какой-то привычке, и тут же осекся. Соколова вскинула брови и опустила руку, опешила. Предпринимать вторую попытку не стала. — Точно заболел, — вздохнула она и молча открыла дверь в квартиру.       Они шагнули на порог. В нос ударил запах жаренной курицы, чеснока и свежего хлеба, тут же разгоняя аппетит и скапливая во рту слюну. Дима с Женей практически одновременно нахмурились — у них какой-то праздник? Они что-то пропустили? Денег едва на базовые продукты хватало, а тут, судя по аромату, был накрыт целый стол. Из кухни слышался смех и голоса: мамин, папин и... еще один, мужской. Чужой.       Соколов захлопнул входную дверь с характерным звуком, заставившим Женю едва заметно дернуться. На секунду голоса на кухне затихли, а потом послышались шаги. В коридоре показался Андрей Иванович в милицейской форме, чуть позади, в проходе между комнатами, на дверной косяк облокотилась Елена Вадимовна. Рядом с отцом стоял незнакомый мужчина средних лет — плотного телосложения, с русыми волосами с залысиной на голове, усами, в строгой белой рубашке, черном галстуке и классических брюках. В глазах застыла усталость, но взгляд выражал спокойствие и радость. Он посмотрел на младших Соколовых и обернулся. — Твои что ли? — усмехнулся мужчина, обращаясь к главе семейства. Дима с Женей переглянулись между собой. — Матерь Божья, как вымахали-то!       Он сделал несколько шагов вперед, осматривая их с ног до головы. Женя смущенно улыбнулась, поглядывая на довольного отца и такую же довольную маму. Дима оставался серьезным — только желваки заходили в скулам. — Что, не помните дядьку Кирилла? — с наигранной грустью в голосе выдохнул незнакомый мужчина. Соколов уловил едва ощутимый запах алкоголя. — А я помню. На руках еще оба помещались. Ну, Диму-то я уже первый раз увидел, когда тебе лет пять было, а вот Женьку на спине еще катал. Иваныч, ну как выросли-то!       Женя продолжала неловко улыбаться и часто хлопать глазами. Наконец, Андрей Иванович сделал несколько шагов вперед и положил правую руку мужчине на плечо. Диму родители увидели. Внутренне выдохнули, но виду не подали. Их ждет разговор, но не сейчас. — Дети, вспоминайте давайте, — улыбнулся старший Соколов. — Дядя Кирилл, Кирилл Александрович Суворов. Друг детства мой, ну? Виделись, приезжал к нам в Москву раньше. Чак-чак привозил вам. Шевелите шестеренками.       Андрей Иванович провел все свое детство и школьные годы в Набережных Челнах, там же, где и вырос Кирилл Александрович. С самых ранних лет и до университета они были вместе — сначала играли в казаки-разбойники, а потом курили за школой. После выпускного класса их пути разошлись — старший Соколов отслужил в армии и поступил в московскую высшую школу МВД, а Суворов связал свою жизнь с инженерным делом. Пару раз в семидесятых годах Кирилл Александрович приезжал в столицу в гости к старому другу, с того момента связь и потерялась. Все эти годы мужчины обходились лишь поздравительными телеграммами ко дню рождения. И когда Соколовы переехали в Казань, никто даже не вспомнил о живших в столице Татарской АССР Суворовых. Кирилл Александрович вернулся из командировки и заполнял бумаги в милицейском отделении, когда случайно встретил Андрея Ивановича. А потом оказалось, что они живут практически в одном районе. — А, дядя Кирилл, — Женя сделала вид, что узнала старшего Суворова. Брат в этом время судорожно пытался вспомнить, были ли у друга отца сыновья. — Здравствуйте, извините, не вспомнила сначала. — Здравствуйте, — только поздоровался Дима.       Кирилл Александрович пожал руку парню и, кивнув Жене, повернулся к старшему Соколову. — Собраться нам надо как-нибудь всем, Иваныч, — бросил он, — со своими балбесами хоть познакомлю. — Ты про Вовку и Марата? — усмехнулся Андрей Иванович, хлопая друга по плечу. — Я ж их так и не увидел. Только имена на бумаге, помнишь, ты мне писал, когда родились?       Мужчины, продолжая обсуждать счастливое прошлое, вместе зашли на кухню. Елена Вадимовна прикрыла дверь и в ту же секунду быстрыми, едва слышимыми шагами направилась в сторону детей. Она не стала ничего говорить — просто крепко обняла Диму, так, будто если отпустит, он растворится. Гладила по коротким жестким волосами, прятала тихие слезы, стекающие по щекам, что-то неразборчиво, но очень нежно и ласково шептала. Женщина боялась, что сын не вернется. — Ты не пугай нас с папой так больше, ладно? — тихо, но твердо сказала она, отстраняясь от парня. — Больше никогда, ты понял, что я сказала?       Дима сомкнул челюсти до боли. В глаза матери не смотрел — не смог. Вместо этого он уже сам обнял Елену Вадимовну одной рукой, продолжая сжимать в занятой ладони тонкие ручки авоськи. Глаза на мокром месте, но он не позволил себе заплакать. Пацаны не плачут. — Мам, ну хорош, — гладил он по спине женщину, пытаясь держать себя в руках, — все нормально.       Елена Вадимовна отстранилась от сына, стирая с щек размазанную тушь вместе с солеными каплями. Она забрала у Димы из рук продукты и вымученно улыбнулась. — Лен, ну ты где? — послышалось с кухни.       Женщина поднесла руку к лицу сына и коротко погладила его по щеке. Обычный теплый материнский жест, от которого у парня внутри все сжалось. — Давайте, идите переодевайтесь, — выдохнула она. — Я вас потом кушать позову.       С этими словами Елена Вадимовна развернулась и исчезла за дверью кухни, откуда доносился мужской голос и смех. Женя с Димой остались вдвоем посреди пустой прихожей. Они коротко переглянулись: в глазах девушки не было ни злости, ни усталости. Только легкое облегчение, надежда и искреннее сестринское понимание. Соколов выдержал этот взгляд секунды три, потом отвернулся. Разулся, швырнул куртку на крючок и скрылся за стеной гостиной. Женя простила его. Но сам он себя простить не смог. И, кажется, уже никогда не сможет.       Соколова проследила взглядом за братом, но не пошла за ним. Наверное, потому что знала, что сейчас до Димы достучаться будет сложно. Она обязательно поговорит с ним, но как-нибудь в другой раз. Как-нибудь потом.       Женя сняла ботинки, аккуратно поставила их рядом с остальной обувью, повесила пальто на вешалку и зашла в спальню. Тихонько закрыла за собой дверь, чтобы никто не услышал, и шагнула в сторону комода с аккуратно сложенной одеждой. Уголки губ приподнялись сами по себе, глаза загорелись, а в груди стало тесно от странного предвкушения, когда девушка приподняла стопку вещей. На дне ящика лежали старательно сложенные в углу жвачки в пестрых фантиках. Две «Turbo», что казалось Жене очень забавным, две «Donald», красная и желтая, и одна — в самой яркой обертке — «Love is...». Соколова взяла ее в руки, закрыла комод и села на кровать. Пару секунд она просто крутила кубик в пальцах, вдыхая пробивающийся сквозь бумагу аромат клубники, и, наконец, осторожно развернула упаковку.       Под пестрой оберткой оказался маленький листок вощеной бумаги, сложенный в несколько раз. Женя бережно разгладила его на колене. На картинке, нарисованной простыми, почти детскими линиями, мальчик и девочка сидели на зеленом холме, прижавшись плечами друг к другу. Они не смотрели друг на друга — их взгляды были устремлены вдаль, туда, где за горизонт уходило оранжевое солнце. Над ними не было облаков, только чистое небо и крохотное красное сердечко. Внизу, под картинкой, виднелась надпись на двух языках. Женя вчиталась в знакомые печатные буквы.

«Любовь — это... когда не нужно лишних слов»

      Девушка замерла, ведя кончиком пальца по коротким буквам. В памяти сам собой всплыл вечер у подъезда, колючий февральский ветер и Турбо, который просто сунул ей эти жвачки в руку, так и не решившись сказать, что купил их специально для нее. Ему и правда не нужны были слова. За него всё сказал этот клочок бумаги, пахнущий дешевой клубникой и обещанием встретиться снова.       Женя улыбнулась и закрыла глаза. За стеной всё также гремела посуда и слышался чужой, взрослый смех, но здесь, в полумраке спальни, этот маленький листок бумаги казался ей самой важной вещью в мире. Её личным билетом туда, где нет страха, нет асфальта и нет тишины, от которой хочется кричать. Где есть только он и она.