Глава 24

Конец января в Париже всегда пахнет железом: мокрым метро, холодным камнем набережных и свежей типографской краской — будто город печатает новый выпуск новостей прямо на твоей коже. Анжелика сидела в гостиной у матери, укрыв ноги пледом. Телевизор был включён, но звук — приглушён. На экране шла заставка шоу Лозена: чёрно-белые кадры Парижа, быстрый монтаж лиц, заголовков, вспышек камер. Внизу — бегущая строка: «Спецвыпуск: инфраструктурное строительство — тендеры, риски, контроль. Гость: Клод ДюПлесси (Duplessis Ingénierie)». Поль поставил рядом телефон со стримом — на случай, если официальный эфир вдруг оборвётся. Франсуаза рядом перекрестилась и сложила руки на коленях. Она ничего не говорила, но Анжелика чувствовала её напряжение так же отчётливо, как собственное дыхание. Заставка оборвалась. В кадре появился Лозен — спокойный, собранный. В кадре он был чуть более человеком, чем в жизни: свет сглаживал морщины, микрофон делал голос бархатным, камера — уверенным. Но сегодня он был особенно ровен, почти холоден. Ровность профессионала, который понимает цену каждого слова. — Добрый вечер. Это «Без галстука». Сегодня мы говорим о том, о чём обычно говорят шёпотом: инфраструктура, подряд, тендеры, доли и контроль над узлами. Наш гость — Клод ДюПлесси, владелец и генеральный директор Duplessis Ingénierie. Камера сместилась. ДюПлесси появился в кадре спокойный и безупречный — улыбка, уверенность, ровный голос человека, который привык быть правым заранее. Лозен говорил о рынке: о контроле, о рисках, о том, как один участок или одна доля могут остановить трассу. ДюПлесси охотно подхватывал — даже чуть снисходительно, будто объяснял миру очевидные вещи. Видимо почувствовав, что ДюПлесси расслабился, Лозен наконец спросил: — Месье ДюПлесси, «Нептун» называли контрактом, который логично должен был оказаться у вас. Почему он ушёл другому? ДюПлесси изменился в лице, было видно, что он не ожидал этого вопроса. У Анжелики по ту сторону экрана быстро заколотилось сердце. Она поймала себя на том, что перестала моргать. ДюПлесси выдержал паузу — короткую, но слишком заметную для человека, привыкшего держать темп. Потом улыбнулся, будто пауза была задумана режиссурой. — Вы затронули больную для меня тему, Антуан, — произнёс он ровно. — «Нептун» не ушёл другому. Он ушёл туда, где смогли обеспечить узлы. Землю. Коридоры. Доступ. Без этого контракт — бумага. А бумаги, как вы знаете, горят быстро. Анжелика ощутила, как у неё похолодели пальцы. Он говорил теми же словами, которыми когда-то объяснял рынок Жоффрей — только без его спокойствия, без благородной усталости. У ДюПлесси за аккуратными формулировками слышалась злость. Лозен не отступил, но и не стал давить. Он просто уточнил — как будто для зрителей, которые впервые слышат, что узлы вообще могут решать судьбы миллиардов. — То есть вас обошли на земле? — уточнил он. — Меня обошли на возможности работать честно, — ответил ДюПлесси. — Когда ключевой участок становится рычагом, конкуренция превращается в игру на выживание. Анжелика услышала в этих словах не аргумент, а укол. Недоступным. Она вспомнила, когда Жоффрей объяснял ей, почему без доли в земельной компании она даже своим участком не сможет распоряжаться. Лозен кивнул, будто соглашаясь: да, рынок такой. И этим кивком он окончательно усыпил бдительность гостя. — В таких историях решают не эмоции. Решают документы. Цифры. Доступ к ним. Он слегка наклонился вперёд. — И вот тут появляется Бернар Андижос. Не как ваш сотрудник — как человек, который держал финансовую картину и внутреннюю переписку в команде Пейрака. После его смерти рынок вдруг начал шептать, что “всё это” — про «Нептун», землю и чужие рычаги. И рядом с этим шёпотом всплыло ваше имя. Имя прозвучало так буднично, что Анжелика на секунду не поверила. А потом почувствовала, как у неё внутри всё сжалось — как от резкого холода на вдохе. ДюПлесси улыбнулся — но улыбка стала тоньше. — Рынок любит шептать, — отрезал он. — Особенно когда кому-то выгодно сделать из меня персонажа. — Тогда вопрос простой, — сказал Лозен так буднично, будто спрашивал о погоде. — В первые сутки после смерти Андижоса вы запускали у себя антикризисный контур? Юристы, PR, внутренняя безопасность — чтобы закрыть репутационные риски? ДюПлесси пожал плечами. — Разумеется. Когда вас пытаются увязать с чужой трагедией, вы фиксируете контур. Это нормальная практика. Комплаенс. — “Фиксируете контур” — это что в переводе на человеческий? — уточнил Лозен. Его собеседник ответил слишком уверенно — как человек, который привык отдавать короткие распоряжения: — Проверяем коммуникации, закрываем доступы, собираем корпоративные устройства, чтобы не было утечек и “самодеятельности”. Всё. — То есть вы боялись утечки, — спокойно сказал Лозен. — Не убийцы. Не истины. Утечки. — Я боялся хаоса, — холодно ответил ДюПлесси. — А хаос на таком рынке — это смерть контракта. Лозен кивнул, выдержал паузу и задал следующий вопрос мягко, почти деликатно: — Бернар мог стать источником этой утечки? Не напрямую — через то, что он держал у себя: цифры, письма, модели, переписки. Вы хотели понять, что у него было на руках? Гость усмехнулся. — Я хотел, чтобы эта история замолчала, — сказал он ровно. И тут же, будто почувствовав, что слово прозвучало слишком двусмысленно, добавил: — В публичном поле. Чтобы перестали спекулировать на смерти человека. Анжелика ощутила, как у неё внутри всё собралось в один острый узел: он сказал “замолчала” так, как говорят “замолчал”. Лозен не подхватил эмоцию. Он просто зафиксировал: — Чтобы замолчала?. — Да, — ДюПлесси резко улыбнулся. — Потому что у некоторых журналистов любое горе — это возможность. В комнате у Франсуазы Поль сжал телефон так, что побелели пальцы. И дальше Лозен сделал то, что стало даже для Анжелики неожиданным. Камера вдруг взяла крупный план руки ДюПлесси. На мизинце — тонкое кольцо, и под светом софитов на секунду мелькнула гравировка: Y. Анжелика не верила своим глазам, Лозен нашёл важную улику. - Скажите, что означает гравировка на вашем кольце? Дюплесси резко спрятал руку, но он не мог знать о фотографии, которую Анжелика передала Лозену и еще эта фотография никогда не мелькала по телевидентелевидению и в интернете, поэтому не подозревал о подвохе. - Это герб моей семьи, возможно вы не знаете, но я потомок древнего рода - Дюплесси, в последствии мой отец проявил креативность и соединил приставку с фамилией, чего не сделал де Пейрак. Он улыбнулся, подумав, что произнес остроумную шутку. Однако лицо Лозена было непроницаемым. - Вы постоянно носите на пальце это кольцо? -Да, оно приносит мне удачу, точно также как и обручальное. Лозен поднял взгляд на экран как будто смотрел на зрителей, но Анжелика поняла, что этот взгляд был обращён к ней, он говорил ей: "я дал тебе оружие, используй его". Никто из зрителей в тот момент не обратил внимание на ситуацию, связанную в кольцом, но для Анжелики это был самый важный момент, от которого многое зависело. Сразу же после окончания интервью, раздался звонок мобильного телефона Анжелики. Звонил Дегре. - Вы видели? - Да, как он мог заметить это? Неужели заранее продумал? - Лозен гений - вынес вердикт адвокат - у вашего мужа чутье на таких людей. Выводы делать пока рано, но эту битву мы выиграли.

* * *

Следующие два с половиной месяца прошли в напряжённом, но удивительном спокойствии. Обретя в эфире Лозена пусть косвенное, но осязаемое доказательство против Дюплесси, Анжелика почувствовала прилив сил. Ей даже удалось выхлопотать короткое свидание с мужем. К тому времени её живот уже заметно округлился, и она с трепетом ждала момента, когда Жоффрей это увидит. На втором скрининге врач сообщил ей пол ребёнка - мальчик. Дела в компании, благодаря прозорливому управлению Жоффрея, заложившему прочные фундаменты, шли своим чередом. Заключённые им контракты продолжали работать, обеспечивая существование фирмы как минимум на год вперёд. Однако прибыль неумолимо таяла: ни государственные, ни частные гиганты не спешили связываться с компанией, чей генеральный директор находился под следствием. На собраниях акционеры лишь разводили руками, причитали и всё чаще заговаривали о выводе акций, пока те не обесценились окончательно. Их пессимизм раздражал и оскорблял Анжелику. Она в который раз убеждалась: когда корабль плывёт по гладкой воде, все — верные соратники; едва же налетает шторм, первыми с борта бегут крысы. Она чувствовала их скрытое пренебрежение, их нежелание видеть в ней больше, чем «жену подсудимого». Хотя даже они не могли не признать её отваги и цепкого ума. Встреча проходила в казённой комнате для свиданий с адвокатами. Анжелика ждала, стоя у узкого решётчатого окна, и её вдруг затошнило от въевшегося в стены запаха табака, пыли и отчаяния. Встреча с мужем проходила в казённой комнате для свиданий с адвокатами. Скрип железной двери заставил её обернуться. Жоффрей вошёл с видом человека, ожидающего встречи с адвокатом. Усталость лежала тяжёлыми тенями на его лице. Но, увидев Анжелику, он буквально преобразился. Улыбка, широкая и безудержная, разгладила все морщины. — Любимая, — вырвалось у него, и она бросилась в его объятия. Он прижал её к себе так крепко, словно пытался стереть границы этих ненавистных стен. Его губы нашли её виски, глаза, щеки, уголки губ, шепча слова любви. Потом он бережно отстранился, не отпуская её рук, и его взгляд опустился вниз. В тот миг, когда он увидел округлившийся изгиб её платья, всё его существо озарилось таким светом, за который Анжелика готова была отдать всё на свете. Медленно, почти благоговейно, он опустился на одно колено. Его сильные, привыкшие повелевать руки легли на ткань, скрывавшую их будущее. — Позволь, — голос его звучал приглушённо и хрипло. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он прильнул щекой к её животу, закрыл глаза, и его плечи содрогнулись под наплывом чувств. В этой немой, рыцарской позе было столько нежности и беззащитности, что слёзы сами навернулись на глаза Анжелики. — Он движется? — прошептал он, не открывая глаз. — Да, — выдохнула она, запуская пальцы в его отросшие за месяцы тёмные волосы. — Особенно по вечерам. Будто ждёт тебя. У нас будет мальчик! Он глубоко вздохнул, и его тёплое дыхание проникло сквозь ткань. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах бушевала целая буря: немое изумление, гордость, ярость от бессилия и жгучая тоска. Граф де Пейрак не плакал. Он просто впитывал этот миг, чтобы проживать его снова и снова в долгие одинокие часы. Он подвёл её к грубому столу, и они сели друг напротив друга. Его взгляд снова стал острым, аналитическим. — Расскажи всё. Без утайки. Интервью Лозена мне удалось посмотреть. Это была блестящая партия. Что с компанией? И она рассказала. О падающей прибыли, о трусливом шёпоте акционеров, о ежедневной борьбе за обломки его империи. Упомянула о стойкости Поля и молчаливой опоре матери. Умалчивая лишь о собственной изматывающей усталости и том чёрном страхе, что подкрадывался по ночам. Жоффрей слушал, не перебивая. Лицо его было каменной маской, лишь лёгкая судорога в скуле выдавала внутреннее напряжение. Анжелика заметила глубокие тени под его глазами, новую резкость черт. Он тоже нёс свой крест — в четырех стенах, без возможности действовать. — Акционеры — люди расчётливые, для них прибыль — единственный бог. Их тревога понятна. Но они не глупцы: вывод небольших долей ничего не решит, лишь ускорит крах. Пока не решена моя судьба и судьба моих акций, их угрозы вывести акции лишь слова — он взял её руку в свою, и его прикосновение было твёрдым и тёплым. — Ты не уверен, что всё закончится благополучно? — спросила она, заглядывая ему в глаза. Он криво усмехнулся. — Я реалист, моя дорогая. Государству выгоден показательный процесс. Одних отпугнёт, другим позволит прибрать к рукам лакомые активы. Хотя второе — короткое заблуждение. Мои компании платят налоги, дают работу тысячам. Разрушить такую машину — недальновидная глупость. Он говорил об этом спокойно, почти отстранённо. Его пальцы медленно вычерчивали круги на её ладони. Потом он замолчал, и в тишине комнаты его вопрос прозвучал как выстрел: — Почему ты не сказала, что счета и имущество арестованы? — В его голосе не было упрёка, только усталая горечь. — Не хотела расстраивать? Признайся. Она покраснела и кивнула, опустив глаза. — Ты пытаешься нести всё одна. Но я не хочу этого. Продай мои часы Breguet, лондонский перстень, запонки. Денег хватит на несколько месяцев, чтобы закрыть самые неотложные нужды. Анжелика отдернула руку, будто обожглась. — Ты думаешь, я не могу обеспечить нас сама? Мы женаты всего год, Жоффрей, но до этого я жила своим трудам, не имея ни драгоценностей, ни состояния! Её задело его предложение за грань боли. Она встала и отвернулась к окну, хотя знала: он прав. Её собственные скромные украшения уже давно покоились в ломбарде. Он тихо подошёл сзади, обвил её руками, прижавшись губами к её волосам, пахнущим лавандой и домом. — Я не хотел тебя обидеть, Анжелика. Я просто знаю, каких сумм требует даже скромное содержание нашего дома, налоги, страховки. Я не могу допустить, чтобы моя беременная жена, кроме всего прочего, изнывала от денежных забот. Он мягко повернул её к себе. — Ты сильна. Я это знаю. Но давай будем честны: таких денег не заработать ни в редакции, ни на трёх работах сразу. Позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы таким, вот этим жалким способом. Его слова растопили её обиду. Она прикоснулась к его щеке и улыбнулась сквозь слёзы. Их губы встретились в долгом, сладком поцелуе, в котором слились тоска, страсть и обещание будущего. Анжелика растворялась в нём, желая, чтобы это мгновение длилось вечно. Их грубо разлучил скрип отпираемой двери. Анжелика инстинктивно вцепилась в его кофту понимая, что время истекло. Он бережно высвободился, поцеловал её в лоб. Его глаза снова стали твёрдыми, как сталь. — Береги себя. Сделай, как я просил. И думай в первую очередь о нашем сыне, — его ладонь мягко легла на её живот. Он бросил на неё нежный. полный искренних чувств взгляд, подмигнул — и шагнул за дверь, не оглядываясь. Анжелика осталась одна в холодной комнате, прижимая руки к тому месту, где только что лежала его ладонь. Внутри, словно в ответ, слабо, но уверенно толкнулся их ребёнок. Это было не прощание. Это была клятва — тихая и нерушимая. Битва только начиналась, но теперь она знала: они сражаются втроём.

* * *

Выйдя из холодного каземата тюрьмы, Анжелика жадно вдохнула тёплый апрельский воздух, пахнувший пролившимся днём дождём и молодой листвой. Был уже вечер, и солнце, разбившись о крыши Парижа, медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в цвет тлеющих углей. Она направилась к метро, машинально следуя привычному маршруту. Однако, выйдя на своей станции, Анжелика натолкнулась на необычное для часа пик движение: вместо того чтобы расходиться по домам, поток людей, встревоженный и густой, тек в одном направлении — обратно, к центру города. Воздух вибрировал от сдавленного гула голосов, обрывков фраз: «…крыша…», «Не может быть!», «Горит, говорю вам, горит!». Любопытство, острый и беспокойный инстинкт журналистки, заставили её поддаться этому потоку. Уже на выходе из подземки её ударил в нос едкий, сладковатый запах гари — не похожий на выхлоп или костёр. С каждым шагом по направлению к острову Сите запах густел, а над крышами древних домов, в багровеющем небе, повисли зловещие, неподвижные клубы дыма, подсвеченные снизу зловещим заревым отсветом. Теперь она бежала уже не из любопытства. Какое-то животное чувство, предчувствие общей беды, гнало её вперёд, туда, где на мосту и на набережных сгрудилась огромная, замершая толпа. Люди стояли, запрокинув головы, с открытыми ртами. Здесь почти не было криков — лишь шёпот, сдавленные всхлипы, монотонное чтение молитв, чьи-то сбивчивые слова «Ave Maria». И над всем этим — глухой, нарастающий рокот, похожий на дыхание гигантского зверя. Анжелика вышла на открытое пространство, и её сердце на мгновение остановилось. Пламя. Оно бушевало в самом сердце Парижа, вырываясь из-под рухнувшего шпиля древнего собора Notre-Dame de Paris. Огненные языки лизали тёмный камень, выбивались из стрельчатых окон, вздымая к небу чёрно-багровые гривы дыма. Искры, как миллионы пылающих душ, взвивались в темнеющее небо и гасли. Треск векового дерева был слышен даже здесь, через Сену. Это было не просто пожар. Это была агония. Горело живое сердце истории, воспетое её любимым Гюго, символ, переживший революции и войны. Она стояла, не в силах пошевелиться, слёзы беззвучно текли по её лицу, смешиваясь с пеплом, который теперь ложился на плечи и волосы всем собравшимся. В этом всепоглощающем огне, пожиравшем вековые балки, свинцовые листы кровли и хрупкое стекло витражей, с пугающей, болезненной ясностью отразилась её собственная жизнь. Её семья, её любовь, будущее её нерождённого ребёнка — всё тоже горело сейчас. Не так зрелищно, не так публично, но с той же беспощадной скоростью, превращаясь в пепел недоверия, страха, бессилия. Два огня — один в каменных сводах, другой в её душе — сливались в один вселенский костёр, в котором, казалось, сгорала сама её Франция. Где-то рядом женщина начала петь «Марсельезу». Голос был надтреснутый, нестройный, но к нему постепенно присоединились другие. Гимн свободы звучал над рекой, под аккомпанемент падающих конструкций и рёва пламени, как вызов отчаянию. Анжелика не пела. Она просто плакала, глядя, как рушится красота, которую она считала вечной. И в этой горечи была странная точка опоры. Её личный пожар был теперь частью чего-то большего, общей боли целого города, целой нации. Она была не одинока в своём опустошении. Это было 15 апреля 2019 года. Вечер, когда горел Нотр-Дам. И в его пламени, казалось, сгорало прошлое. Но даже сквозь дым и слёзы Анжелика инстинктивно понимала — чтобы возродиться, и пепелище, и душа сначала должны перестать тлеть. Должны окончательно выгореть дотла. Только тогда можно будет начать собирать уцелевшие камни. Примечание автора: визуализации и закулисье — в Telegram: @angelique_joffrey (введите ник в поиск).