Часть 78

      Через некоторое время Куроцучи отступила, вытерла инструменты о какую-то тряпку и стала укладывать их в ящик. Её движения говорили об окончании работы. Дейдара, прислонившись к косяку, всё это время наблюдал с ленивым интересом.       — Ну что, исправила творение полевых горе-мастеров, м-м? — спросил он с явной насмешкой в голосе, которая, впрочем, была направлена куда-то вовне.       — Насколько возможно в этих условиях, — отрезала Куроцучи, не глядя на него. — Нервные пути восстановятся сами, если ему хватит жизненной силы. А если нет… — Она пожала плечами. Для меня это было красноречивее любых слов. Мне явно оказали минимальную помощь, чтобы я не загнулся.       И все же удивительно, как велико влияние чакры на смертный организм. Стоит лишить её восстановления, уменьшив объем до 5%, как болевой порог и регенерация падают во много раз. И нет, я не умер бы от текущих ран. Мой организм умел работать в критическом режиме, поддерживая жизнеобеспечения даже в таком дерьмовом состоянии, однако помощь этой девушке нельзя отбрасывать. Её действия значительно упростили мне восстановление сил, хотя, не удивлюсь, что для других такой уровень повреждений был граничным, находясь где-то между полутрупом и трупом.       Занимательно выходит. Что так значительно укрепило мое тело и живучесть? Тренировки Ерихимэ? Выход за пределы при помощи открытия узлов? Или постоянное использование медицинской чакры для стимуляции организма? А, быть может, сказалось влияние Импульса? Внутри все будоражит от интереса, но все же, думаю, ответ лежит на поверхности. Каждая моя тренировка, каждое испытание, через которое я прошел потом и кровью, нашло отражение в моем теле и, возможно, в душе.       Куроцучи взяла ящик и кивнула Дейдаре, собираясь уйти. Её взгляд скользнул по мне, проводя очень быструю, профессиональную оценку. Через мгновение девушка отвернулась. Догадаться до того, что крутиться у неё в голове было не сложно. Этот взгляд без ненависти и жалости, устремленный на меня, давал огромный простор для мысли. Девушка сильно устала, однако её действия, возможно, являющиеся результатом рефлекса, говорили о том, что она очень ответственно относится к своим обязанностям.       Именно в этот момент, в щели между уходящей болью и наступающей пустотой, я и ухватился за тонкую ниточку, собираясь забросить крючок. Мой голос вышел хриплым. Попить воды мне так и не дали, так что хрипота никуда не исчезла.       — Дейдара.       Он уже было развернулся вслед за Куроцучи, но замер и повернул голову, явно удивляясь, что я могу говорить. Его единственный видимый глаз сузился от любопытства.       — Ты говорил об искусстве, — продолжил я, стараясь придать каждому слову вес. Говорить было тяжело. Мне явно требовалось время на отдых, однако от этого разговора зависела слишком многое. Поэтому я собрался с силами и вложил последние силы в концентрацию, чтобы язык не заплетался. — Твои «творения», что обратили стену в пыль. Что это? Взрыв? Разрушение? Или… нечто большее?       Куроцучи, уже стоя на пороге, тяжело вздохнула. Этот звук уже послужил ответом на многие вопросы. Слишком уж много в нем было неподдельного, уставшего раздражения. Я бы даже посмеялся от комичности этой ситуации, однако силы слишком быстро таяли. Оставаться в сознании было тяжело.       — Опять за своё, — произнесла она, но уходить не спешила. Девушка застыл в дверях, будто дав себе отсчёт до десяти.       А Дейдара… Дейдара преобразился. Ленивая усмешка сошла с его лица, сменившись внезапной, живой заинтересованностью. Он сделал шаг вперёд, вглубь камеры. Голос собеседника потерял нарочитую небрежность.       — «Нечто большее»? — переспросил он с искренним, почти детским интересом. — Ты думаешь, это просто взрыв? Ба-бах, и нет стены? Как примитивно, хм.       Он покачал головой. Его челка колыхнулась.       — Нет. Это не разрушение. Это — единственный, неповторимый, идеальный миг преображения. Миг, когда материя, застывшая в своей скучной форме, вдруг вспыхивает! Высвобождает всю энергию, всю свою скрытую сущность в одном ослепительном акте! И её форма в этот миг… она прекраснее, чем когда-либо. Это и есть искусство! Миг, застывший между бытием и небытием! Искусство — это ВЗРЫВ!       Он произнес последнее слово с таким жаром и фанатичной убежденностью, что воздух в камере, казалось, затрепетал. Куроцучи закатила глаза.       — Вот и понесло, — пробормотала она. — Я ухожу. У меня ещё пол-лазарета таких же «произведений искусства» ждут. Дейдара не задерживайся.       Она вышла, хлопнув дверью камеры. Но её уход уже ничего не значил. Моя приманка сработала. Дейдара смотрел на меня теперь не как на пленника, а как на возможного собеседника, пусть странного, изуродованного, но заинтересовавшегося сутью его искусства.       И тут во мне что-то сорвалось. Холодная, аналитическая часть меня, которая всегда наблюдала со стороны, вдруг отступила. Из самых потёмков, из той самой пустоты, что зияла во мне после Конохи, Учиха и всей этой бесконечной цепи предательств и экспериментов, поднялось что-то горячее, острое, почти яростное.       — Миг… — повторил я его слово. Я и сам не заметил, как мой голос преобразился. Мне не помешало наличие пересохшего горла и слабости. Голосовые связки напитались чакрой, начав звучать глуше, с надрывом, будто я говорил сквозь пепел. — Ты говоришь о миге преображения. О вспышке. Ты видишь красоту в энергии, в свете, в грохоте.       Я невольно дернулся, пытаясь жестикулировать руками, но боль в переломанной руке ударила новым, огненным витком. Я зашипел, но не остановился. Эмоции, долго сжимаемые как пружина, рвались наружу.       — А я… я вижу красоту в том, что после, Дейдара. В том, чего нет.       Он замер, а его брови поползли вверх. Интерес сменился настороженным любопытством.       — Представь, — продолжал я, уже не в силах остановиться. Слова лились сами, обжигая губы. — Не вспышку. Не трансформацию. А… тишину. Абсолютную, совершенную тишину. Не «ба-бах», а… «фью». Как будто кто-то стёр ластиком кусок реальности.       Я закрыл глаза, и перед внутренним взором встало нечто, что я редко допускал в своё сознание в чистом виде — ощущение.       — Когда моя сила касается чего-то… оно освобождается. Материя не взрывается и не горит. Она просто… перестаёт быть связанной. Атомы от атомов, связи рвутся, и всё это рассыпается в невесомый, идеальный пепел. Именно в этот миг, в ту микро-секунду, когда существование объекта уже отрицается, а его отсутствие ещё не стало фактом… там, в этой щели, — я открыл глаза и посмотрел прямо на него, и, должно быть, в моём взгляде было что-то, что заставило его не отвести глаз, — там и есть истинная форма. Форма ничего. Форма чистого, незамутнённого, девственного небытия. И это… это самое прекрасное, что я когда-либо видел.       Мой голос сорвался на хрип. Я задыхался, как будто только что пробежал марафон. В груди что-то бешено колотилось. О да, я испытывал это раньше, но так давно, что успел позабыть. Это было ликование, экстаз чистейшего признания своей сути! Я вывернул наружу самую гнилую, чудовищную сердцевину своей сущности, о которой никогда и никому не говорил. Даже самому себе признаться в чем-то подобным было страшно, но, кажется, этот блондин заставил что-то внутри меня сломаться.       — Это не искусство созидания, как у тебя, — прошептал я слова, в которых было больше силы, чем в любом крике. — Это искусство окончания. Катарсиса. Когда все сложности, противоречия, вся грязь и боль мира разрешаются одним простым, элегантным действием — стиранием. В миг этого стирания… мир на мгновение становится чистым и совершенным. Таким, каким он должен быть.       Я умолк. В камере повисла тишина, ещё более глубокая, чем до этого.       Дейдара не двигался. Он смотрел на меня и не смел увести взор своего единственного голубого глаза с моего лица. В его взгляде не было отвращения или страха. Парень замер от оцепенения и неверия, которое отчетливо читалось на его лице. Лишь спустя несколько секунд в его глазах начало медленно расти понимание, которое уже быстро и удивительно ярко вылилось в дикий, почти безумный восторг.       — Хм — м– м… — это было первое, что он смог выдавить из себя. Блондину явно было невероятно сложно подобрать слова, но даже это жалкое междометие объявило о том, что мой случайный порыв хорошо ударил по немую За единственным звуком скрывался целый мир удивления и открытия. — Искусство… аннигиляции. Прекрасный миг абсолютного конца… Ничего… как форма…       Он говорил тихо, как бы пробуя слова на вкус. Его глаза горели. Он увидел художника, пусть и работающего в самой чёрной, самой запретной палитре из всех возможных.       И в этот момент, глядя на его завороженное лицо, до меня дошло.       Он понял эстетически. Моя сила, мой «Распад», который для Ооноки был угрозой, для Куроцучи — проблемой, для меня самого — инструментом и проклятием… для Дейдары являлся чистым воплощением музы. Взрывы — это тоже красиво, хотя мой наставник, если он все еще жив, явно ненавидит взрыву больше всего в своей жизни. Даже жалко, что я не смог посмеяться над его поражением Бакуго…       Впрочем, сейчас это было неважно. Глядя на фанатизм в глазах Дейдары, я догадался, что подобрал ключ к чему-то гораздо более важному, чем просто схожесть взглядов. Вероятно, я нащупал главную слабость в неприступной стене системы под названием «Деревня Скрытого Камня».       Я медленно откинулся на холодную стену, чувствуя, как дрожь откровения сменяется ледяной, привычной ясностью. Эмоциональный всплеск схлынул, оставив после себя чистый, холодный анализ.       Картина, начавшая складываться в моей голове, уже обрела четкость. Передо мной был вспыльчивый и восприимчивый к манипуляциям на почве искусства человек. Дейдара стремился к развитию, он желал познать новые виды искусства, однако новые вещи — не всегда безопасны. Вероятно, именно из-за этого он презирает рутину и авторитет «старикашки» Ооноки. Они ограничивают его искусство, заставляют работать внутри системы ценностей деревни, а душа художника требует, нет, жаждет свободы! Без неё любое творчество будет подавлено и лишено главной своей особенности — взгляда личности на мир.       Нет никаких сомнений в том, что мои слова задели его. Он увидел в моей силе свою красоту и, пусть ему не довелось увидеть её воочию, однако то пламя, с которым я рассказывал о нем, передалось и Дейдаре, разжигая в нем первые угольки. Да, их все еще можно успеть затушить, если знать о проблеме, но… об этом же никто не знает и не узнает до самого конца.       Сердце билось ровно и мерно. Боль в руке полностью превратилась в фон.       Выбраться из Ивагакуре будет не так уж и сложно, как я думал первоначально. Мой наставник был прав. Самые крепкие стены рушатся не от тарана нападающих, а от трещины изнутри, сделанных нерадивыми поборниками с властью за свою свободу. Нет никаких сомнений. Трещины, которые я собирался найти внутри системы Ивагакуре, были, но данная система существует уже слишком давно. Местные властители уже должны были обнаружить большинство трещин и залатать их, используя пропаганду, законы и свой авторитет. Создать трещину снаружи системы невозможно, поэтому мне бы пришлось хорошенько постараться, чтобы найти в плотной каменной стене щели, давление на которое вызовет тряску, однако встреча с Дейдарой все значительно упростила. Учитывая его положение и влияние на систему, он сам являлся живой трещиной в системе… трещиной у самого фундамента, разрастания которой, возможно, и не разрушит стену, но заставил её многолетние кирпичики пошевелиться.

      ***

      За пределами Ивагакуре. Холодная пустошь.       Кисаме Хошигаки стоял посреди белоснежного поля. За спиной, завёрнутая в пропитанный грязью плащ, безмолвно лежала его ноша — торговец Харуто, чьё бормотание давно перешло в тихий, шоковый бред. Задание было выполнено. Цель доставлена контрагенту на окраине Страны Железа, который сейчас пытался поговорить с Харуто. Деньги получены. Но успех отдавался во рту вкусом гнили и пепла.       Он снял с пальца кольцо Акацуки. Чакра, влитая в него, вызвала слабое, едва заметное свечение. Картинка перед внутренним взором не спешила формироваться, однако в голове мечник раздался плоский и лишённый интонаций голос.       — Говори, — заговорил Пейн, выходя на связь.       — Миссия завершена. Груз доставлен, — отчеканил Кисаме низким голосом. — Но возникла проблема. Мы угодили в засаду, которую возглавил лично старик цучикаге, и Шигараки попал в руки Камня.       На другом конце связи воцарилась настолько плотная пауза, что её можно было потрогать.       — Обстоятельства? — спросил Пейн.       — Цучикаге требовал выдать нашего клиента. Шигараки отказался. Мы вступили в бой, однако силы оказались неравны. Томура спровоцировал цучикаге на себя и отвлек внимание, давая мне время уйти с целью. — Кисаме стиснул зубы. В его тоне впервые прорвалось нечто, похожее на уважение, смешанное с раздражением. — Этот идиот дрался до последнего. Ему нанесли тяжёлые раны. Однако мне удалось оторваться.       — Местоположение пленника?       — Ивагакуре. Думаю, его держат в тюремном комплексе на глубине нескольких десятков метров. Я не смогу в одиночку вытащить его. Мне нужна помощь кого-то из Акацуки.       У Кисаме был огромный опыт в диверсионных миссиях, на которых требовалась скрытность. Во время Третьей Мировой войны, Хошигаке, являлся, пожалуй, главным специалистом Киригакуре в этой области, однако с тех времен прошло немало лет. Кисаме значительно увеличил объем чакры, благодаря Самехаде. Скрыть свои резервы полностью стало практически нереально. Как хвостатые не могут незаметно подобраться к Скрытой Деревни ниндзя, так и Кисаме не способен полностью скрыть свою чакру.       Сражаться же против целой Великой деревни в одиночку… Нет, Кисаме любил битвы и даже был рад столкнуться с равными или чуть превосходящими его по силе противниками, однако даже его запасов чакры и масштабных ниндзюцу будет недостаточно, чтобы совладать с несколькими тысячи шиноби, среди которых будет несколько десятков джоунинов и, как минимум, парочку элитных джоунинов.       Наступила еще одна пауза, короче первой.       — Какова твоя оценка вероятности успеха самостоятельной операции спасения? — без эмоций уточнил лидер Акацуки.       — Нулевая, — рявкнул Кисаме, уже не скрывая досады. — Ооноки в деревне, а половина элиты Ивы будет еще настороже несколько месяцев. Нужна диверсия, поддержка и план. Мне нужна подмога для спасения напарника.       Ответ пришёл мгновенно, и сильно выбил Хошигаке из колеи.       — Отказано.       — Что? — не поверил своим ушам даже Кисаме.       — Активные действия против одной из Великих Деревень, особенно после инцидента такого масштаба, привлекут нежелательное внимание ко всей организации, — голос Пейна был неумолим. — Мы не можем рисковать всем проектом ради одного члена, каким бы ценным он ни был. Возвращайся в Амегакуре.       — Ты издеваешься? Он слишком важен для всех нас! — прошипел Кисаме. Самехада на его спине зашевелилась, почуяв всплеск эмоций. — Томура единственный, кто смог в одиночку завалить джинчурики! Его сила…       — Его сила теперь в руках у Ооноки. И если он не сможет сохранить её для себя, значит, он был слаб. Система избавляется от нежизнеспособных элементов. Таковы законы этого мира. Мой приказ остаётся в силе, Кисаме. Возвращайся на базу и жди дальнейших указаний.       Связь была прервана, и свечение кольца погасло. Кисаме замер, сжимая массивный кулак так, что кости затрещали. В его глазах, похожих на акульи, бушевала ярость из-за такой холодной, нечеловеческой логики. Шигараки был не «элементом». Он был… интересным вызовом. Чем-то, что ломало скучную предсказуемость этого мира гнили и предательств.       — «Система избавляется…» — мысленно передразнил он Пейна.       Сплюнув на снежный покров, он резко развернулся и зашагал, но не в сторону Амегакуре. Его взгляд, полный мрачной решимости, устремился к силуэтам скалистых гор на горизонте. Именно в том направлении находилось Ивагакуре.       — Ладно, «старикашка», — проворчал он. — Посмотрим, насколько крепки твои каменные стены. Всё-таки у меня есть пара способов для экстренного отступления.       Огромная фигура растворилась в снежной мгле, как призрак, плывущий навстречу безумию.              ***              В это же время. Амегакуре. Комната на вершине башни.       Дождь барабанил по чёрному стеклу. Пейн оставался неподвижным, как идол. Он смотрел в стену, где в отражении мерцали огни утопающего в ливне города. Конан вошла без стука. Её шаги были беззвучны, а на лице сохранилась привычная каменная маска, но в глазах, если бы кто-то посмел в них заглянуть, плескалась тревога.       — Ты говорил с Кисаме, — заявила она.       — Он выполнил задание, — ответил Пейн, даже не посмотрев на неё.       — И оставил Шигараки в плену у Ооноки.       — Выбор был сделан. Сохранение миссии и части организации в приоритете.       Конан сделала шаг вперёд. Бумажные цветы на её волосах слегка шелохнулись.       — Нагато, — она использовала его настоящее имя, что делала крайне редко и только в моменты предельной откровенности. — Это ошибка. Шигараки… является аномалией. Его сила и понимание мира… они не укладываются ни в одну из известных систем. Он видит изъяны в самой ткани реальности. В нашем плане… он может быть ключом к чему-то, чего мы даже не учитывали.       Пейн медленно повернул голову. Фиолетовые, концентрические круги Риннегана смотрели на неё без тени сомнения.       — Наш план точен. Он основан на высшей силе этого мира — на боли. Сила Риннегана делает эту боль оружием, способным подчинить любую другую силу. Шигараки со своей «аномалией» — интересный инструмент, но не незаменимый. Если он не сможет выжить, значит, его путь был ошибочным.       — Это гордыня, Нагато, — тихо, но чётко сказала Конан. — Я помню Яхико. Он никогда не считал себя непогрешимым. Он искал путь, а не слепо верил в свою непобедимость.       В воздухе запахло озоном от сгустившейся чакры. За окном вспыхнула молния       — Я — не Яхико, — прозвучал голос, в котором теперь звучали отголоски всех Шести Тел Пейна одновременно. — Я — это то, во что он превратился. Орудие божественного возмездия. С силой этих глаз мне уже нет равных в этом мире. Даже призрак Учихи Мадары не сможет противиться моей воле. Что уж говорить о мальчишке со странной силой.       Конан смотрела на него. На этого человека-бога, в которого превратился хрупкий, ранимый мальчик из её детства. Гордыня разъедала его изнутри, подменяя осторожную мудрость Яхико слепой уверенностью в собственном всемогуществе. Она хотела возразить. Хотела крикнуть, что Мадара очень опасен, что мир полон неожиданностей, и что одна аномалия может сокрушить любую, самую совершенную систему.       Но она промолчала. Слова застряли у неё в горле, превратившись в комок ледяной горечи. Она видела его взгляд. В нём не было места для дискуссий.       Она молча кивнула, развернулась и вышла, оставив его одного с дождём и непоколебимой уверенностью в собственной божественности. Она не посмеет пойти против последнего близкого человека в своей жизни. После смерти Яхико они оба сильно изменились. Вот только, если Конан подавила эмоции и заморозила их где-то в глубине своего сердца, Нагато направил свои чувства на план. Он стал ужасающе сильным и одолел Ханзо Саламандра — человека, которого прозвали Полубогом Шиноби… человека, который в одиночку смог защитить Амегакуре от нападения Ивагакуре, Конохогакуре и Суногакуре во времена Второй и Третьей Мировых Войн ниндзя.       Силу Ханзо сложно было переоценить, однако одно можно было утверждать решительно — Ханзо Саламандра стоял на пике мира ниндзя, ничуть не уступая ни одному из каге Великих Скрытых Деревень шиноби. И раз такого великого ниндзя одолел Нагато, значит, он пересек эту черту, перейдя в совершенно новую плоскость силы.       — «Надеюсь, ты не погибнешь, Томура. Все-таки, ты не такой и плохой человек.» — подумала Конан, прежде чем вернуться к своим обязанностям.       Стоило двери закрыться, как Пейн снова повернулся к окну. Его отражение в чёрном стекле смотрело на него пустыми, всевидящими глазами Риннегана.       — «Мне нет равных», — повторил он про себя, и в глубине, в том месте, где всё ещё теплился Нагато, что-то едва уловимо дрогнуло. Это было странное предчувствие. Но он подавил его, как подавлял всё человеческое много лет. Сила была на его стороне. Этого было достаточно.       Учиха Мадара — легендарное имя. Им не разбрасываются налево и направо, однако Нагато был уверен, что при битве с человеком в маске, который назвался этим именем, он выйдет победителем. Раньше у него не было такой уверенности, но сейчас, полностью освоив способности Риннегана, Нагато не сомневался в том, что масочник и вправду проиграет. Конечно, он не был уверен, что под маской скрывается настоящий Мадара, а продемонстрированный необычный шаринган вовсе не являлся каким-то серьезным доказательством. Клан Учиха, ряды которого были серьезно прорежены руками Томуры, все еще существовал, а в нем хватало гениев, способных пробудить Мангекьё Шаринган.