Глава 100

      Ночь в Конохе опускалась медленно, словно нехотя уступая натиску тьмы, которая подбиралась к деревенским окраинам со стороны леса. Уличные фонари уже зажглись, разгоняя сумрак на главных улицах, но старое кладбище за кварталом Акимичи оставалось в тени, скрытое от посторонних глаз густыми кронами вековых деревьев. Здесь царила особенная тишина, которая бывает только в местах упокоения — не мертвая, а скорее затаившаяся, словно сам воздух прислушивался к шепоту тех, кто приходил почтить память ушедших.       Фигура в черном плаще с красными облаками возникла из пустоты бесшумно, материализовавшись из сгустка тьмы между двумя могильными камнями. Обито, скрывающий свое лицо за вихревой маской уже столько лет, что сам сбился со счета, сейчас стоял без неё, позволяя прохладному ночному воздуху касаться кожи, которую никто не видел уже более десятилетия. В правой руке он держал скромный букет полевых цветов.       Он опустился на колени перед небольшим надгробием, на котором было высечено всего одно имя: «Нохара Рин». Не было никаких трогательных эпиграфов. Рин не любила такого. Так что на нем красовалось только имя, которое когда-то значило для него больше, чем весь остальной мир. Обито аккуратно положил цветы на холодный камень и замер, всматриваясь в буквы, которые за долгие годы выучил наизусть до мельчайших изгибов.       — «Рин».       Он произнес это имя про себя, не рискуя нарушать тишину кладбища звуками голоса. Столько лет прошло, а боль не утихала. Она просто трансформировалась, превратилась из острой, режущей в тупую, ноющую, которая стала фоном для всего его существования. Каждое решение, шаг и убийство, сделанные Обито, имели один единственный смысл: создать мир, в котором она могла бы жить. Мир, где не будет войн, предательств и необходимости жертвовать теми, кто дорог.       — Я всё еще делаю это, Рин, — прошептал он хриплым от долгого молчания голосом. — Я всё еще иду по этому пути. Иногда мне кажется, что я уже забыл, как ты смеешься. А иногда я слышу его так отчетливо, что оборачиваюсь.       Он провел пальцами по прохладному камню, стирая ночную росу, которая успела осесть на поверхности.       — Мадара думает, что я просто инструмент, который обязан воскресить его, дабы он завершил свой план. Глупый старик. Он не понимает, что за эти годы я стал тем, кто держит нити. Да, его глаза мне нужны. Риннеган — ключ к Бесконечному Цукиёми. Но я не собираюсь отдавать этот ключ кому-то другому.       Он замолчал, прислушиваясь к далекому лаю собаки где-то в деревне и шороху листьев над головой.       — Нагато уверен в том, что он не какой-то там лидер, управляющий опаснейшей организацией в истории. В его глазах Пейн — это бог, несущий миру боль, которая объединит людей. Как же это наивно и глупо. Из-за своего фанатизма он не способен понять простую вещь: каждый его шаг давно просчитан, а каждое решение предопределено. Я вкладывал в его голову эти идеи годами, капля за каплей, пока он не поверил, что они его собственные.       Уголки губ Обито тронула горькая усмешка.       — Но даже в самом идеальном плане случаются сбои. Одним таким сбоем стал Шигараки Томура.       Он поднялся с колен, но не ушел, продолжая стоять у могилы и глядя куда-то в темноту между деревьями, словно видел там события двухмесячной давности.       Обито помнил тот день в Амегакуре так отчетливо, будто это было вчера. Дождь лил как из ведра, превращая улицы города-крепости в сеть бурлящих потоков, когда он, скрытый в измерении Камуи, наблюдал за тем, как Конан покидает башню Пейна. Её лицо было разбито. Следы от пощечин Нагато еще не сошли, оставляя багровые отметины на бледной коже. Она шла быстро, но не бежала, сохраняя то достоинство, которое было в ней всегда, даже в минуты самого глубокого отчаяния.       Обито мог остановить её тогда. Одно движение — и пространственная воронка затянула бы бывшую девушку-ангела в его измерение, где она стала бы пленницей до конца своих дней. Он даже подумывал об этом, просто чтобы сохранить контроль над ситуацией, не выпуская из поля зрения элементы, которые могут нарушить хрупкое равновесие его плана.       Но он не стал.       И причин для этого было несколько. Каждая из них, взятая по отдельности, возможно, не перевесила бы чашу весов, но вместе они сложились в ту самую картину, которая заставила его остаться наблюдателем.       Первая и самая важная причина заключалась в самой Конан. Она была не просто членом Акацуки. Эта девушка являлась тенью Нагато, воплощавшей остатки его совести. Она представляла собой последнюю связь Бога Пейна с тем человеком, которым он когда-то являлся. Пока Конан находилась рядом, в голове Нагато всегда теплился огонек сомнения, который мог в любой момент разгореться в пламя бунта. Она могла заставить его вспомнить Яхико, их общие мечты и ту первоначальную идею мира через понимание, которую они вынашивали в детстве.       Несмотря на то, что Обито годами вплетал свои идеи в сознание Нагато, присутствие Конан действовало как противоядие. Она была якорем, удерживающим его в реальности и не дающим окончательно превратиться в ту бездушную марионетку, которая требовалась для плана. Но теперь, когда она ушла, этот якорь был выброшен в море вместе с цепью.       Нагато остался совсем один, если не считать шести трупов, которыми он управлял как марионетками. В его распоряжении остались только боль, гнев и та самая идеология, которую Обито так старательно в него вдалбливал. Теперь ничто не мешало Пейну стать идеальным инструментом в руках Обито. Это была сильная фигура, которая пугала остальных своей силой, при этом являясь практически полностью изолированной, чтобы не иметь собственной воли.       Обито смотрел, как Конан уходит в дождь, и видел в этом приобретение. Цена — один бывший член организации — была ничтожно мала по сравнению с тем, что он получал: полный, безраздельный контроль над обладателем Риннегана.       Вторая причина была связана с тем, кто ждал Конан у выхода из Амегакуре.       Шигараки Томура стоял под проливным дождем, не пытаясь укрыться, и смотрел на приближающуюся женщину с выражением, которое Обито видел у него лишь однажды — в момент убийства Ягуры, когда тот, окровавленный и умирающий, смеялся тем самым смехом, от которого у Обито внутри всё похолодело.       Томура был проблемой. Большой проблемой.       Обито наблюдал за ним с самого первого дня, когда завербовал этого странного ниндзя с разрушительной силой, не похожей ни на одну из известных техник. Он надеялся получить опасный, но управляемый инструмент, но вместо этого он получил стихийное бедствие, обладающее разумом.       Влияние Томуры на членов Акацуки росло с каждым годом, и это было незаметно лишь для тех, кто не хотел замечать. Циничный старый монстр Какузу, для которого деньги были единственным богом, вдруг начал проявлять нечто похожее на уважение к Томуре. Но не к силе Шигараки. Какузу видел шиноби и более опасных, перед которыми так и не склонил головы. Какузу испытывал уважение к Томуре из-за стабильности, предсказуемости и особого внутреннего стержня, который был в Томуре. Они могли часами говорить о деньгах, контрактах и цене жизни и смерти. Пожалуй, в этих разговорах Какузу впервые за десятилетия находил собеседника, понимающего его логику.       Дейдара был отдельной историей. Этот молодой, взрывной ниндзя, помешанный на искусстве, боготворил Томуру со страстной одержимостью, на которую способны только художники, нашедшие свой идеал. Для Дейдары Томура был воплощением того самого искусства, которое Дейдара искал всю жизнь. Искусства окончания, искусства формы ничего, искусства абсолютной красоты в миге уничтожения. Обито видел, как горят глаза Дейдары, когда тот говорит о Томуре, и понимал, что если встанет вопрос выбора между ним и Томурой, Дейдара не будет колебаться ни секунды.       Хидан… с Хиданом всё было проще и сложнее одновременно. Этот фанатик, не боявшийся ни смерти, ни боли, ни самого дьявола, откровенно побаивался Томуры. Но и тут вопрос стоял не в силе. Хидану вообще было плевать на силу. Он даже Пейна не особо и уважала. Но Мацураши боялся Томуру, как верующий боится встретить существо, стоящее вне его религии. Для Хидана Томура был чем-то непознаваемым. Он не вписывался в его простую картину мира, где есть Джашин и все остальные. И этот страх порождал странную форму уважения, смешанного с желанием держаться подальше.       А Кисаме… О Кисаме даже говорить было излишне. Этот человек, прошедший через предательство собственной деревни, смерть всех, кого он считал близкими, и превращение в монстра, которого боялись даже союзники, вдруг увидел в Томуре того, кого ни в ком ранее не видел — настоящего напарника. Хошигаке множество раз выполнял миссии с различными с шиноби, но впервые он повстречал человека, которому мог доверить свою спину, будучи уверенным в том, что тот прикроет его, не бросив в беде. Обито видел, как Кисаме нарушил прямой приказ Пейна, отправившись спасать Томуру из Ивагакуре, и понимал, что это уже не просто служебные отношения.       В связи со всем этим, уход Томуры из Акацуки был подарком судьбы.       Обито не нужно было убивать его, рискуя в смертельной схватке собственной жизнью. А ведь даже так исход был далеко не очевиден. Достаточно было просто позволить ему уйти. И тогда вся та сложная паутина влияния, которую Томура сплел за годы, начала распадаться сама собой. Какузу вернулся к своим деньгам и контрактам, Дейдара остался с Сасори, Хидан с Какузу, Кисаме… Кисаме был проблемой, но проблемой решаемой. Со временем боль утраты притупится, и он снова станет просто мечом, который Обито может направить куда угодно.       А главное — Пейн остался без двух самых влиятельных фигур, которые могли оспорить его авторитет. Конан и Томура ушли. Теперь Нагато был один, полностью зависимый от той системы верований, которую Обито в него встроил. Идеальная марионетка, обладающая силой бога и не имеющая собственной воли.       Обито смотрел, как две фигуры растворяются в пелене дождя, и чувствовал странное облегчение. Пусть идут. Пусть живут свою маленькую, тихую жизнь, думая, что сбежали от большой игры. Они даже не подозревают, что их бегство — тоже часть этой игры. Каждый их шаг приближал их вовсе не к счастью, а лишь ускорял тот самый момент, когда Обито наконец завершит свой план.       — Ты бы видела их, Рин, — сказал он, возвращаясь мыслями к могиле и девушке, чей камень освещала луна. — Она — ангел, который перестал верить в своего бога. Он — монстр, который научился любить. Забавно, как всё переплетается, правда?       Ночь на кладбище становилась всё глубже. Луна поднялась уже высоко, заливая могильные камни серебристым светом, который делал их очертания почти призрачными. Обито всё ещё стоял перед надгробием Рин. Его мысли текли медленно, как смола, цепляясь за каждое воспоминание и образ, который годы не смогли стереть из памяти. Он думал о тех двоих, что нашли друг друга в мире, построенном на ненависти и крови, и в этом было что-то до боли знакомое. Из-за этого внутри груди поднималась глухая, тягучая тоска.       Но тоска эта быстро сменилась холодным расчётом. Обито давно уже научился не позволять эмоциям управлять своими решениями. Он мог позволить им уйти тогда, в Амегакуре, наблюдая за тем, как они растворяются в пелене дождя, думая, что обрели свободу. Но это не значило, что он собирался дарить им эту свободу вечно.       Обито прекрасно понимал, что рано или поздно он соберёт всех биджу. Без этого невозможно было завершить план и создать тот самый мир, в котором Рин могла бы жить вечно. Но собрать девять хвостатых демонов без полномасштабной войны было задачей, не имевшей решения. Деревни не отдадут своих джинчурики добровольно. Каждая из них будет сражаться до последнего шиноби. Так что намечалась страшная война, в которой сойдутся все великие державы. Четвёртая мировая война шиноби была неизбежна, и Обито готовился к ней годами, собирая силы и просчитывая каждый шаг.       И в этой войне было одно обстоятельство, о котором он не позволял себе думать слишком долго, потому что само его существование заставляло внутренности сжиматься в тугой узел.       Где окажутся Конан и Томура, когда начнётся эта война?       Ответ был очевиден. Они не присоединятся к Акацуки. Слишком далеко зашли их разногласия с Пейном, а глубина ран, которые Нагато нанёс Конан в тот последний день, была слишком чувствительна. Но они не останутся и в стороне, потому что война такого масштаба не щадит нейтралов. Им придётся выбирать, и если они выберут не ту сторону — если они выберут защищать Коноху, или вообще окажутся в стане врагов, которые объединятся против общего зла, — баланс сил пошатнётся самым катастрофическим образом.       Обито знал силу Томуры лучше, чем кто-либо. Он лично наблюдал, как тот убил Ягуру, а затем тоже самое постигло и Килера Би. Битву с Легендарным Саннином он не застал, но слышал от Кисаме восторженные описания этого боя. Этого было более чем достаточно, чтобы Обито признал силу Томуры. Этот человек был способен в одиночку переломить ход крупного сражения, а Конан, хоть и уступала ему в мощи, обладала таким тактическим мышлением и опытом, что при определенном стечении обстоятельств могла стать командующим целой армией.       Само их существование было угрозой. И чем дольше Обито размышлял об этом, тем яснее понимал: он не может позволить им дожить до войны.       Он не хотел этого признавать даже себе. В каком-то извращённом смысле он даже испытывал нечто похожее на симпатию к этому странному дуэту. Томура был единственным человеком в Акацуки, который никогда не пытался втереться к нему в доверие, строя интриги за спиной или выспрашивая о планах. Он просто делал своё дело, исследовал мир и искал ответы на вопросы, которые Обито даже не всегда мог сформулировать. А Конан… Конан была последним напоминанием о том, каким Нагато был когда-то, и в её уходе было что-то от той самой чистоты, которую Обито давно растерял.       Но сантименты были роскошью, которую он не мог себе позволить. Рин ждала.       Поэтому, когда несколько недель спустя Белый Зецу материализовался из земли прямо у его ног и сообщил, что двое беглецов объявились в Конохе, Обито почувствовал, как по губам скользит холодная, удовлетворённая улыбка.       — Точно? — переспросил он, хотя знал, что Зецу никогда не ошибается в таких вещах.       — Собственными глазами видел, — прошелестел Зецу, и его разделённое надвое лицо растянулось в мерзкой ухмылке. — Зарегистрировались как торговцы травами, прошли все проверки, включая допрос Ибики. Поселились в старой гостинице на окраине. Живут тихо, ни во что не лезут. Такие вот примерные.       Коноха.       Обито не мог придумать более удачного места, если бы выбирал его сам. Эти двое, сами того не подозревая, загнали себя в ловушку, из которой не было выхода. Он мог бы явиться туда лично и попытаться схватить их или убить, но это было бы глупо и рискованно. Сражение с Томурой на территории вражеской деревни, где каждый шиноби бросится защищать свой дом, а Третий Хокаге, Какаши, Гай и чёртова куча элитных джоунинов могут вмешаться в любой момент — нет, такой вариант не подходил.       Но был другой путь. Гораздо более простой и эффективный.       Обито не нужно было самому марать руки. Ему достаточно было дать намёк.       Маленький, почти незаметный намёк, который упадёт на благодатную почву. В Конохе уже знают о Томуре. Какаши доложил о встрече в Стране Волн, и Хокаге отреагировал, отправив Шисуи на расследование. Если подкинуть им информацию о том, что двое бывших членов Акацуки спокойно живут в их собственной деревне, зарегистрированные под чужими именами… Совет старейшин, да и сам Третий не смогут проигнорировать такую угрозу. Они начнут действовать и попытаются захватить или уничтожить пришельцев, а тогда…       Обито представил себе эту картину. Томура, загнанный в угол шиноби Конохи, вынужденный защищаться. Конан, которая не позволит тронуть того, кого полюбила. Кровь, разрушения, и главное — идеальный момент, чтобы вмешаться, когда обе стороны будут истощены, и покончить с проблемой раз и навсегда.       Но всему своё время. Сейчас было слишком рано. Томура находится на пике силы, и, если Коноха нападёт на него сейчас, неизвестно, кто выйдет победителем. Нужно было дождаться момента, когда он будет ослаблен, а обстоятельства сложатся против него. Может быть, после очередной миссии, может быть, когда Шисуи подберётся достаточно близко, чтобы нанести удар из тени.       Обито умел ждать. Он ждал годами, даже десятилетиями. Ещё несколько месяцев или даже лет ничего не поменяют.       — Продолжай наблюдать, — приказал он Зецу. — Я хочу знать о каждом их шаге. И не вздумай вмешиваться. Пусть живут своей тихой жизнью, пока я не решу, что пришло время.       Зецу кивнул и бесшумно растворился в земле, оставляя Обито одного под луной.