Часть 4

Регина открыла дверь своим ключом — и сразу насторожилась. В обычные дни её встречала тишина: холст, запах масла, рассеянный свет и Лев, который даже не поднимал головы. Но сегодня… тишина была другой. Она прошла внутрь — медленно, будто боялась спугнуть неожиданную реальность. В глубине комнаты теплился мягкий свет. Аромат — жасмин? — заполнил пространство. На столе в центре комнаты — сервированный ужин, свечи, вино. Всё аккуратно, красиво, по-праздничному. Словно кто-то вспомнил, что у них когда-то была любовь. Лев вышел, держа в руках букет — редкие белые розы, её любимые. Регина остановилась на месте, приподняв бровь — удивлённо, настороженно, чуть иронично. — Что это, Лев?.. — голос ровный, почти холодный. Не потому что хотела, потому что так получалось уже давно. Лев улыбнулся той самой улыбкой, которой когда-то покорил её — уверенной, хищной, немного театральной. Та, что раньше сводила её с ума, а теперь скорее настораживала. Подошёл ближе, протягивая ей цветы. — У моей жены появился поклонник? — спросил он мягко, но с остротой в голосе. Как нож, прикрытый бархатом с насмешкой и… ревностью? Регина замерла на секунду. Слишком метко. Слишком вовремя. Слишком… будто его задело. — Откуда узнал? — произнесла она холодно, даже не притронувшись к букету. Он отмахнулся: — Не важно. — Взгляд пристальный, изучающий. — Так что… мне стоит волноваться? Регина фыркнула. Мягко, изящно, по-модельному. Уверенно — как будто внутри у неё не было войн, штормов, желаний, которые она не имела права испытывать. — Нет, Лев. Конечно нет., — сказала она твёрдо. А про себя: “Это мне стоит волноваться… потому что я целый день думаю не о тебе.” Не о муже. Не о браке. Не о любви, которая давно умерла. А о взгляде — наглом, прямом, прожигающем. Потому что от одного его взгляда по телу пробегал электрический разряд — такой, которого Лев давно уже не давал ей почувствовать. О том, как сердце срывалось с ритма от одного только его «королева». От Пчелкина. От Виктора. Лев подошёл ближе, обхватил её талию и притянул к себе. Его поцелуй был уверенным, чуть грубым, как всегда. Он был красив, элегантен, умелый. Регина ответила автоматически — привычно, будто по сценарию. Но… «Почему по коже не пробегает ток? Почему она ловит себя на мысли — а как бы целовал Витя? Как бы держал? Как бы смотрел?» Она улыбнулась сквозь поцелуй, скрывая эту измену мыслей — самую опасную, самую настоящую. От этого вопроса сердце сбилось с ритма. И в ту же секунду мысленно дала себе пощёчину. “Остановись. Прекрати. Это безумие.” Но образ Пчелкина всё равно вспыхнул в голове — и не погас. Она ещё сильнее прижалась к мужу, будто пытаясь заглушить собственные мысли. Но они не гасли. Они жгли. Уже глубокой ночью, когда город за окном еле светился тусклыми фонарями и редкими фарами, Регина лежала в постели рядом с Львом и никак не могла уснуть. Прежняя уверенность — её броня — сегодня будто дала трещину. Его руки, которые раньше казались ей сильными и надёжными, сейчас ощущались холодными. Чужими. Лев лежал рядом, обнаженный, прислонившись к изголовью, и лениво курил, глядя куда-то в темноту. Сигарета тлела красным огоньком — как маленький маяк их давно остывших отношений. Регина долго не решалась. Год… целый год она боялась задать этот вопрос. Но сегодня, после букета, браслета, после встречи с Витей — страх отступил. Осталось только ощущение пустоты внутри. Регина перевернулась к нему на бок, собираясь с духом. Она боялась. Но молчать дальше было невозможно. — Лев… — тихо, осторожно, словно проверяя, насколько тонок лёд под ногами. Он не повернул головы, только сделал глубокую затяжку и выдохнул в сторону. — Что? — даже не скрывая скуки. Регина подтянула простыню к груди, поднялась на локоть. Сердце стучало так громко, что казалось — он слышит. — Я думала… может… нам попробовать завести ребёнка? На секунду в комнате наступила мёртвая тишина. Даже музыка где-то снизу, еле слышная, будто стихла. Лев замер. Сигарета зависла между пальцев. Лицо напряглось, будто она сказала что-то ужасное. В глазах — вспышка ярости, которую он не успел спрятать. Регина почувствовала, как внутри холодеет. Захотелось забрать слова назад, но было поздно. Он резко повернулся к ней: — Какие, к чёрту, дети, Регина?! Голос хлестнул больнее пощёчины. — Я что, похож на идиота? Я женился на королеве, понимаешь? — он ткнул пальцем ей в плечо. — А ты родишь и растолстеешь, поседеешь, будешь ходить с соплями на руках. Ты думаешь, ты мне НАФИГ нужна будешь потом? Слова ударили, как пощёчина. Её горло пересохло. Она опустила взгляд, чтобы он не видел, как блестят глаза. В груди кольнуло больно, остро. Лев выдохнул дым, будто почувствовав, что перегнул, смягчил голос. Обнял её за плечи — жест привычный, но пустой. — Ну… — выдохнул мягче. — Не драматизируй. Давай жить для себя. Посмотри на меня, я не создан для этого всего. Пелёнки, крики, детские истерики… — он сморщился. — Тебе тоже это не нужно. Ты не мать. Ты моя женщина. Моя муза. Он поцеловал её в висок — автоматическим жестом, как ставя точку. Соскользнул с кровати, натянул штаны. — Ложись спать. Я спущусь, порисую. — и даже не взглянув на неё, вышел из спальни. Дверь тихо щёлкнула, будто отрезая. Регина осталась сидеть, упершись руками в матрас, будто её только что сбросили с высоты. Она смотрела в одну точку минут десять. Ни звука. Только редкое потрескивание свечи в коридоре. В груди — пустота. Такая глубокая, что казалось, она вот-вот провалится внутрь себя. Потом медленно легла, уткнулась в подушку… В тишине слышались только её сбившиеся вдохи. И горячие слёзы сами выступили на глазах. Она быстро вытерла их — будто боялась, что он увидит. До самого утра Регина лежала, глядя в темноту, прокручивая его слова. «Может, он прав…» — подумала она. Может, действительно — не время, не они, не жизнь?.. Но внутри что-то болезненно сжалось. Она хотела ребёнка. Мечтала. Тихо, тайно… как о чуде. Но Лев отрезал эту мечту, как неровный край на холсте, — без сожаления и без права обсуждения. И отчего-то, впервые за долгое время, в её голове мелькнуло чужое лицо. Глаза. Тот пронзительный, тёплый, живой взгляд. Витя. Как ни старалась — не могла вытравить его из мыслей. И это пугало… И одновременно согревало. И впервые за долгое время почувствовала себя… одинокой в собственной семье. Утро тянулось тяжёлой серой лентой, когда Регина, собравшись, спустилась вниз в мастерскую. Дом ещё дремал, пах маслом, растворителем и недописанными картинами. Внизу Лев натягивал рубашку, цепко затягивая на запястьях манжеты. Он выглядел чужим, будто гость в собственном доме — и в её жизни тоже. — Ты куда? — голос у неё вышел слишком спокойным, слишком ровным. Маска. Одна из тех, что она научилась носить уже давно. Он даже не обернулся сразу. Лишь поджал губы, раздражённо приподнял бровь и сказал: — По делам. Это тебя не касается. Фраза ударила резче, чем должна была. Регина моргнула, пытаясь скрыть, что внутри что-то болезненно дёрнулось. Вот так всегда. Она должна быть красивой, удобной, бесшумной. Его «королева». Но только в рамках, которые он сам устанавливает. — Ты ведь придёшь сегодня на показ? — тихо спросила она, почти боясь услышать ответ. Хоть надежда и была маленькой, но жила.  Он наконец повернулся. Черты лица смягчились, будто он вспомнил: вот она — жена, предмет гордости, трофей, фасад его успеха. — Регин… — он вздохнул, убирая прядь с её лица. — Я знаю, что обещал. Но у меня важная встреча. Не успею. Прости. В следующий раз точно буду. Она почувствовала, как внутри что-то опустилось, будто лифт сорвался вниз. Но ни один мускул на её лице не дрогнул. — Понимаю, — произнесла она ровно, почти безжизненно. Лев улыбнулся облегчённо — его «разумная» жена умеет принимать. Умеет молчать. Он быстро поцеловал её в щёку, схватил портфель и вышел. Дверь захлопнулась глухо, как крышка тяжелого сундука. Регина медленно повернулась, обошла мастерскую и вышла из дома. На улице пахло мокрым асфальтом, весенним ветром и свободой, которой она всё равно не могла вдохнуть. Она открыла дверь своей машины, села, положила руки на руль. «Только бы не сломаться. Только бы держаться.» Она завела двигатель. Сегодня ей нужно быть идеальной. Сегодня показ. Сегодня нужно держаться, как никогда. А внутри — всё шаталось, как карточный домик. За кулисами царил привычный хаос — шелест тканей, шипение плоек, запах лака и дорогих духов. Но для Регины всё это сегодня звучало приглушённо, будто сквозь вату. Перед выходом на подиум её бросало в мелкую дрожь. Столько лет на сцене — и впервые она боялась. Не публику… а его. Витю. «Только бы его не было… только бы не увидеть…» Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, заставляя себя взять себя в руки. И когда услышала свой выход от распорядительницы показа — шагнула на дорожку. Яркий свет прожекторов ударил в глаза, музыка вибрацией прошла по телу. Она пошла — идеально, как всегда: плавно, уверенно, стильно, будто каждая секунда её жизни предназначена для этой сцены. Но чем ближе был край подиума, тем сильнее сжималось сердце. Чуть глубже вдох — и взгляд сам по себе скользнул в зал. И там он был. Витя сидел в первом ряду, развалившись так, словно весь показ ставили ради него одного. Рядом та самая девушка, эффектная, яркая, будто специально подобранная для картинки. Она, что-то шептала ему. Но он будто не слышал. Он даже не повернулся в её сторону. Он смотрел только на Регину. Смотрел так, будто видел её насквозь, будто она — его собственность, его цель, его будущая победа. В его взгляде было и восхищение, и жадная нежность, и уверенность хищника, который не сомневается — добыча рано или поздно сама придёт. Регина шла, и с каждым шагом его взгляд будто касался её кожи. Горячо, дерзко, притягательно. Она дошла до края подиума, сделала паузу, профессионально повернулась для фотографов, — но Витя смотрел не как на модель, не как на картинку. Его взгляд задержался на изгибе шеи, на линии плеч, на её глазах. Он разглядывал её, будто хотел запомнить каждую деталь. И когда она встретилась с его глазами — он чуть криво, самодовольно усмехнулся. Едва заметно, но так, что у неё по спине прошёл электрический разряд. Он не моргал. Он не отвёл взгляд ни на секунду. А после, лениво откинувшись на спинку сиденья, скрестил руки на груди, будто говорил: «Я здесь. Я смотрю. Я не уйду.» Регина тоже позволила себе усмешку — лёгкую, насмешливую, будто уверенную. Но внутри… её сердце стучало так громко, что заглушало музыку. Ноги казались ватными, дыхание сбилось. И всё же она повернулась — идеально, как учили — и ушла за кулисы. И пока за ней закрывалась плотная занавесь, она чувствовала — не просто чувствовала, а знала: Её тянет к нему. Безумно. Опасно. Больно. Неправильно. Но до дрожи — тянет. Показ закончился, зал стих, а в гримёрке оставался запах пудры, лака и усталости. Регина сняла украшения, бросила их на столик и наконец позволила себе короткий, тихий вздох — тот, который никто не должен был услышать. Она автоматически потянулась за пачкой сигарет, но рука замерла на полпути. На краю зеркального столика лежал белый конверт. Тонкий, аккуратный. На нём в изящном почерке было выведено: «Королеве». От этого слова внутри что-то дрогнуло. Она медленно взяла конверт, словно он мог обжечь пальцы. Разорвала край, вынула листок. «Твой муж тебе изменяет. Сегодня в 18:00 в отеле «Атлас». Приходи и убедишься сама.» Регина замерла. Мир будто стал слишком тихим. Слишком узким. Она прикрыла глаза — всего на секунду, чтобы не выдать внутреннего удара, от которого дыхание сбилось. Она перечитала снова, уже холодным взглядом. Лёгкая дрожь прошла по пальцам — прежде чем она успела её спрятать.  Ни одного лишнего слова. Только удар по нервам. Пальцы чуть сжались, но маска на лице осталась идеальной. Как на подиуме. Она спрятала конверт обратно, аккуратно, почти демонстративно спокойно. А потом подняла голову, повела взглядом по гримёрке и спокойно, но жёстко спросила: — Кто принёс это? Несколько моделей подняли головы. Кто-то пожал плечами. Кто-то покачал головой. Кто-то отвернулся, чтобы не встретиться с её взглядом — слишком острое сегодня у Регины лицо, слишком опасное. — Я не видела, Регин, — сказала Таша. — На столике не было, когда мы уходили, — добавила Валя. Лили лишь скользнула мимо взглядом — слишком внимательным, но молчала. Как всегда, когда ждала, что Регина сорвётся. Но она не сорвалась. Регина коротко хмыкнула — больше в раздражении, чем в благодарность. Схватила сигареты, вытряхнула одну, закурила, чувствуя, как дым помогает собрать мысли в кучу. Но мысли не собирались. Они метались, как вспугнутые птицы. «Это он? Пчёлкин?» Витя с его наглой уверенностью и хищным взглядом? Стиль письма… слишком прямой. Слишком уверенный. Слишком… в него. Она глубоко затянулась. Выдохнула в потолок — медленно, почти грациозно. И поняла, что рука у неё всё-таки дрожит. Не от страха. Не от боли. От злости. И от того странного, пугающего чувства, которое она сама себе боялась признать. «Она боялась не увидеть правду. Она боялась увидеть его — Витю.» И от этой мысли стало ещё хуже.