Часть 7

Прошла неделя. Странная, тягучая, тяжелая, будто кто-то растянул время между пальцами и не давал ему идти быстрее. За эту неделю Регина и Витя ни разу не виделись — с той самой ночи, которая должна была быть ошибкой, минутной слабостью… Она упорно внушала себе именно это. Повторяла как мантру: «мстила Льву… просто слабость… просто момент… просто нужное плечо рядом.» И все же каждую ночь, ложась спать, она вспоминала его руки. Каждое утро — слышала его голос. На репетициях — ждала его взгляд. И это бесило. Даже когда она убеждала себя, что Витя просто воспользовался моментом. Что добился своего — и пропал. И это… даже облегчало. С Левом отношения держались на тонкой-тонкой нитке, и она уже не понимала, удерживает ли нитка их двоих или просто душит ее. Она так и не призналась ему, что видела его тогда, в отеле на кровати с Лилей. Ждала, что он сам признается, но он — нет. Он трусил. Он делал вид, будто ничего не произошло. Иногда вечером, сидя напротив неё, Лев брал её за руку — привычным, словно отрепетированным движением — и говорил о чем-то бытовом, ровным голосом, будто они никогда не ломали друг друга. А она в эти моменты с трудом сдерживала дрожь — не от нежности, а от отвращения. Потому что рядом с Витей ее тело жило. А рядом с мужем — каменело. Привычная рутинная неделя — репетиции, фотосессии, показы, ужины-в-молчании. Она сравнивала. Сравнивать было некорректно… но тело само помнило ток, что пробегал от одного только взгляда Вити. И она злилась на себя ещё больше. Так и прошла неделя. Механически. Ровно. Пусто. Утро было как все. Она пришла в дом моды, поздоровалась с девочками — те уже болтали, смеялись, кто-то допивал кофе, кто-то поправлял тушь. Обычная суета закулисья. Запах лака, пудры, тканей. Регина подошла к своему столику… и застыла. На идеально вытертой поверхности лежал свёрток. Аккуратно, почти трепетно завязанный бечёвкой. И маленькая открытка, приколотая булавкой. Белая, грубоватая, но на ней аккуратно написано: «Королеве». У неё внутри что-то дернулось. Сильнее, чем просто подозрение. Сердце глухо стукнуло, будто узнало автора раньше её самой. Она села. Осторожно. Как будто боялась спугнуть что-то важное. Пальцы дрогнули, когда она развязала бечёвку. Развернула бумагу. И… замерла. На руках у неё был тот самый журнал. Paris Match. Тот, который изъяли. Тот, который она так хотела сохранить. Тот, на обложке которого — она. Её лицо. Её взгляд. Парижский ветер в волосах. То самое фото, после которого, как ей казалось, она могла бы взлететь. Она не сразу смогла вдохнуть. — Регинка!!! — визг Таши разорвал воздух. — Да ладно!!! Это же тот журнал! Где ты… где это… где тебя печатали! В Париже! Откуда он у тебя?! Тут же подлетели остальные девочки. Как стайка ярких птиц. Хором, наперебой: — Ого… — Да ладно?! — Его же не дали взять! — Его же забрали на границе, помнишь?! Валя взяла журнал осторожно, как реликвию, перелистнула пару страниц и покачала головой: — Интересно… — сказала она тихо, но с каким-то скрытым смыслом. — Очень интересно. Она уже знала. Она догадалась. Тот, кто вчера поздно вечером попросил её оставить свёрток «незаметно, чтобы никто не видел» — мог быть только один. Регина сидела ровно, лицо — камень. Маска. Ничего лишнего. Ничего читаемого. Но внутренний мир… там всё взрывалось. Он нашёл. Он действительно нашёл этот чертов журнал. Достал. Выполнил то, что она сказала в минуты слабости — просто проверку, просто условие, просто игру. И сделал это так… будто это для него пустяк. Она провела пальцем по своей улыбке на обложке. И уголок её настоящих губ дрогнул сам собой. Тихо, почти неслышно, только про себя: — Он действительно… волшебник. И как бы она ни пыталась, маска на секунду дала трещину. Её глаза блеснули. И в груди что-то снова ожило. Девочки ещё толпились вокруг Регининого столика — кто стоял, кто присела на корточки, кто держал журнал в руках так, будто это был билет в другую жизнь. Пальцы перебирали глянцевые страницы, шелестели ими, как будто боялись порвать. В воздухе стоял запах духов, лака для волос и лёгкий шёпот всплесков восторга. — Девочки, дайте хоть вдохнуть! — хмыкнула Регина, но улыбка всё-таки дрогнула в уголках губ. Она пыталась держать лицо, но внутри всё плясало. — Регин, да ты звезда! — Инна даже подпрыгнула, как ребёнок, — Вот это фотка… Господи, гляньте на это! — С ума сойти… — выдохнула Мила, внимательно изучая обложку. И в этот момент вся гримерка загудела, как улей — девочки перешёптывались, смеялись, обсуждали детали съёмки, Париж, визажистов, свет. А у Регины сердце било так, будто хотело разорвать грудную клетку. Сегодня будет показ. И она знала, что он там будет. Пчёлкин. И впервые за всю эту неделю её внутри не холодило, не ломало, не рвало. А… тянуло. Необъяснимо. Сильно. Почти болезненно. Она уже хотела его увидеть. Но не успела она вдохнуть это чувство, как дверь распахнулась так резко, что даже зеркала дрогнули. — Стервозы! — рявкнул знакомый, железный голос. — Это что за базар тут устроен?! У вас показ через час! В гримёрку ворвалась Калерия Кузьминична — строгая, сухая, будто скроенная из правил и советских нормативов. В костюме цвета стального ведра и с выражением лица «я пережила семидесятые и вас переживу». Девочки мгновенно расплылись в разные стороны — кто к стульям, кто к вешалкам, кто к пудре. Молчание наступило такое, будто кто-то выключил звук. Регина даже не пошевелилась секунду — а потом тихо, очень быстро, словно отработанным жестом, заскользила рукой к журналу и спрятала его в сумку. Сердце на мгновение сжалось от страха, будто Калерия могла почуять даже запах глянца. «Нет… этот я уже не отдам», — подумала она. Причина была проста, почти до боли: это от Вити. — Барская! — гаркнула Калерия Кузьминична, проходя мимо. — Что сидим?! Краситься! — Я успею, — тихо, ровно ответила она. Регина повернулась к зеркалу, словно к щиту. Включила свой идеальный режим — холодный взгляд, спокойное дыхание, ровные движения. Протянула руку к подводке. Плавная линия — раз. Вторая — два. Красная помада — уверенный штрих, будто печать королевской власти. Снаружи всё было идеально. Внутри — буря. Она видела в отражении себя прежнюю — ту, что выходила на подиум год назад, в Париже, и которому аплодировал целый зал. И одновременно — новую. Ту, что лежала ночью рядом с Витей и не могла отпустить его мысль. «Он будет там», — ударило в висках. «Сегодня». «Я его увижу». От этой мысли даже руки стали чуть горячее. Но взгляд оставался льдом — как всегда перед выходом. Ни одна эмоция наружу. Ни один ток, ни одно волнение. Это её броня. Её подиумный щит. Регина стояла за кулисами, в последней полосе света перед выходом, и вдруг поняла — ладони у неё вспотели. Такое с ней бывало только в самом начале карьеры, когда каждый шаг на подиум был как прыжок в пропасть. Но сегодня она волновалась не из-за публики. Сегодня в зале был он. Витя. И это… раздражало её. До злости. До тихой ярости на саму себя. Почему он так действует? Почему рядом с ним рушится всё, что она годами строила — холод, дистанция, власть над собой? Регина выдохнула медленно, поджигая внутри себя привычную сталь. Подняла подбородок. Нацепила маску королевы — ту, которую на подиуме не пробивает ничто. Королева. Лёд. Недосягаемость. Девочки перед ней уже вышли. На секунду повеяло запахом лака, пудры, горячих софитов и нервов — смесь, которую знает любая манекенщица. Где-то орали техники, звучала музыка показа, Калерия Кузьминична носилась вокруг как разъярённая метла. Всё как всегда. Кроме неё. — Барская, твой выход!— крикнула Калерия. Она кивнула и шагнула вперёд. И в ту самую секунду, когда ступила на первую ступеньку, спускающиеся её со сцены,— она сбилась с дыхания. В центре первого ряда сидел он. Витя. В строгом, но нарочито расслабленном костюме. Колени широко, рука закинута на спинку соседнего кресла. Король в логове львов. Глаза— прямые, спокойные, хищные. Смотрит на неё так, будто знает каждую её мысль, будто держит её под кожей. Тёплая дрожь пронеслась по позвоночнику, но Регина мгновенно схлопнула её внутри, как каплю льда между пальцев. Но потом она увидела её — девушку, сидящую рядом. Та молодая, яркая, смеялась что-то Вите, наклоняясь слишком близко. Рука легла ему на плечо. Регине будто воздух перекрыли. «Почему больно?» — отрезала себя она и заставила мышцы напрячься. И именно в этот момент её взгляд скользнул влево — и мир стал ещё хуже. С другой стороны от Вити сидел Лев. Её муж. Уверенный, наглый, с той самой ленивой ухмылкой, от которой у неё уже давно не дрожали колени — только скручивалось отвращение. Лев сидел так, будто пришёл на спектакль, где заранее знает финал. Но смотрел он не на неё. Он смотрел на Пчелкина. Прямо. Холодно. Испытующе. Как будто знал. Как будто чувствовал, что между ними что-то было. Как будто ждал, когда она сорвётся. У Регины внутри всё сжалось — но лицо осталось идеальным. Королева — всегда. Музыка ударила громче, и она пошла вперёд. Её шаги по подиуму были выверенными и точными. Плавные бёдра, высокий подбородок, ледяной взгляд. Вся она — грация, мрамор, власть. Но сердце… Сердце выбивало ритм, который будто писал не Лев, не показ, не публика, а Витя. Его взгляд тянул её к себе, как магнитом, горячим, живым. Она чувствовала его глазами каждый миллиметр её кожи — точно так же, как чувствовала его руки той ночью. Но смотрела она — только на Льва. Потому что так безопаснее. Так правильнее. Так нужно. Она прошла подиум до конца, развернулась, не сбиваясь ни на секунду. Но внутри неё всё горело. Регина чувствовала, как холод внутри стягивается всё туже, будто на неё накинули тонкую стальную нить и начали медленно затягивать. Она сидела в гримерке, полностью одетая, волосы аккуратно уложены, макияж уже почти стёрт — только красная помада ещё держалась, как напоминание о той силе, которую она обязана показывать миру. Но сейчас она не торопилась выходить. Она знала, что на улице — два взгляда, от которых ей хотелось одновременно бежать и… возвращаться. Лев. И. Витя. Она не знала, от чего трясутся пальцы — от страха или от злости. И вот тишину разорвал звук двери — без стука, резко, по-хозяйски. Лев вошёл так, будто был здесь главным. Поздоровался с девушками в гримерке — подчеркнуто вежливо. И они сразу выпрямились, засуетились: всё-таки муж Регины, человек с деньгами, с именем… Он подошёл к ней. Она увидела его отражение в зеркале, и внутри что-то сдавило так резко, будто ей ударили кулаком в грудь. Он наклонился и поцеловал её в щёку. — Ты уже освободилась, дорогая? Это слово… Боже, как же оно в нём звучало. Липко. Фальшиво. Словно он произносил его специально, чтобы унизить, чтобы показать, что она его вещь. Регина сохранила лицо. Она умела. Лучше всех. — Да, — холодно сказала она, ни на миллиметр не повернув головы. И резко поднялась, будто в одном движении смахнула с себя его прикосновение. Она прошла мимо, не взглянув на мужа. Просто вышла. Лев, конечно, пошёл за ней. Как тень. Как контроль. У входа на улицу он положил руку ей на талию — уверенно, собственнически. Так держат не любимую женщину. Так держат то, что никому не позволено трогать. Регина позволила этому случиться. Маска была снова на ней. Но стоило выйти на улицу — и мир качнулся. Машина Вити стояла прямо напротив. За стеклом — его глаза. Она увидела их. И… отвернулась. Слишком быстро. Слишком заметно. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Лев, конечно же, это почувствовал — он же всегда чувствовал, когда что-то выходит из-под его контроля. И прямо перед машиной, перед дверью, он развернул её к себе, притянул, поцеловал. Слишком долго. Слишком демонстративно. — Ты была сегодня прекрасна, моя королева. Он выделил «моя» так, что смысл стал ножом. Ножом, направленным прямо в того, кто сидел в машине напротив. Только когда он открыл ей дверь, она смогла хоть чуть-чуть вдохнуть. Села, будто спасаясь. Но взгляд Вити прожигал даже через стекло. Витя сидел в машине, будто пригвождённый к сиденью. Он видел каждое движение. Каждую секунду. Как она вышла. Как отвела взгляд. И как этот барский пёс, её муж, притянул её к себе… поцеловал… Витя сжал руль так, что суставы побелели. В висках ударило кровь. Всё внутри стало тёмным, вязким, злым. Он почувствовал, как знакомый холод поднялся от груди вверх, будто его душили изнутри. Но лицо оставалось спокойным — каменным. Опасно спокойным. Он видел, как она села в машину Льва. И в ту секунду, когда дверь закрылась — как будто между ними поставили стену — что-то внутри Вити щёлкнуло. Он медленно, очень медленно выдохнул. И сказал самому себе почти шёпотом: — Ладно… играем, Барский. Хочешь театр, будет тебе театр. Он вытащил сигарету, но так и не закурил — просто держал, чувствуя, как руки всё ещё дрожат от злости. Злости… и желания. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь сгладить напряжение, но оно никуда не уходило. — Значит, так… — пробормотал он себе под нос, заводя двигатель. — Пусть. Пусть рядом. Пока. Но в конце она всё равно придёт ко мне. Потому что между нами это уже не остановить. Машина Льва тронулась первой. Витя дождался пару секунд. Завёл мотор. И поехал следом.  Как только Регина переступила порог дома, тишина встретила её гулкой пустотой. Лев даже не посмотрел в её сторону — будто не было ни показа, ни того демонстративного поцелуя, ни горящего взгляда, который он бросал на Витю. Он просто молча прошёл мимо, снимая пиджак на ходу, и ушёл в свою мастерскую. Дверь закрылась за ним мягко, но в этой мягкости было что-то холодное, отчуждённое. Регина стояла в коридоре несколько секунд, чувствуя, как напряжение в груди постепенно спадает… но лишь для того, чтобы уступить место усталости. Она провела рукой по виску, вздохнула и уже собиралась идти в комнату, когда раздался резкий, нервный звонок домашнего телефона. Телефон этот она терпеть не могла — его звук всегда был резким, как щелчок плётки, будто специально создан для того, чтобы выбивать почву из-под ног. Она подняла трубку. — Алло… Пауза длилась долю секунды. Но она успела всё понять. Голос — низкий, уверенный, с той самой металлической ноткой, которую невозможно перепутать ни с кем. Витя. — Выходи на улицу, — сказал он тихо, но приказно. У Регины по спине прокатился холод. Она машинально повернула голову в сторону мастерской — Лев ничего не услышал? Сердце ударило дважды, трижды, будто пытаясь пробиться наружу. — Регина, — повторил он уже жёстче, отрывисто. — Ты слышала, что я сказал? Она сглотнула, пальцы сильнее сжали трубку. — Лев дома… — Мне плевать. — Голос стал ниже, опаснее. — Или ты выйдешь сама, или я зайду. И тогда, поверь, ничем хорошим это не закончится. Эти слова были не угрозой — реальностью. Она знала: он сделает. Он никогда не бросает фраз просто так. Регина на мгновение закрыла глаза. — Сейчас буду, — тихо сказала она. И положила трубку. Секунда тишины. Другая. Она подняла глаза на своё отражение в зеркале в коридоре. Лицо — спокойное, холодное, собранное. Но в глазах… в глазах уже бушевала буря. — Соберись, — сказала она себе полушёпотом. Но голос дрогнул. Она вдохнула глубже, выровняла плечи. Маска королевы снова заняла своё место. И Регина направилась к двери, несмотря на то что сердце, будто предупреждая, билось слишком быстро, слишком громко — так, как оно билось только рядом с ним.