Часть 9

P/S: не знаю стоит ли дальше продолжать писать? Вам вообще нравится? Или нет? Они сидели в офисе уже второй час. За окнами — тяжёлый декабрь, серый снег, который падал медленно и неохотно, будто тоже устал от жизни. Внутри же — тёплый свет ламп, дым от сигарет и густой запах мужского напряжения, дел, денег и проблем, которые никогда не заканчиваются. Витя сидел в углу за массивным столом, полутенью. Лампа справа освещала только край его лица, остальное скрывалось в дыму. Он курил затяжками — долгими, нервными, будто пытался затянуть внутрь всё, что не мог сказать вслух. Саша листал бумаги, что-то сверял. Валера развалился на диване, как хозяин жизни — но только на вид. Космос как всегда ковырялся в своем пистолете, будто это успокаивало его мысли. — Че, пацаны, Новый год у нас? — первым нарушил тишину Саша, не поднимая глаз. — Да хрен знает, — Валера пожал плечами. — Если Томка не решит, что мы должны ехать к её мамке, то да. Я за любой дви-и-иж. — А я Ленку приглашу, — сказал Космос с такой гордостью, будто речь шла о супермодели, а не о тихой бухгалтерше. Пацаны ржали, кидали подколы, но Витя не участвовал. Он даже не моргнул. Продолжал курить, глядя куда-то сквозь стол, сквозь всех. Саша понял. Перевёл взгляд на него и, не снижая темпа, спросил: — Пчела, а ты на Новый год придёшь с Региной? Витя хмыкнул так криво, что стало ясно: вопрос попал точно в рану. — Не знаю, Сань… — он сжал зубы. — Я сам нихрена не знаю уже. Валера сел ровнее. — Давай, брат, рассказывай. Мы ж не слепые. Витя затянулся — глубоко — так, как курят только когда боль трет горло изнутри. — Что ей ещё надо, я не понимаю. — он говорил спокойно, но голос в какой-то момент сорвался. — Полгода. Полгода мы прячемся как школьники под лестницей. Полгода я живу как её тайный… — он усмехнулся жестко. — Любовник. — Так пусть разводится, делов-то, — беспечным тоном выдал Саша. — Она не хочет, — Витя развёл руками. — Кормит обещаниями: «потом», «ещё чуть-чуть», «потерпи». А сколько можно? Я что, железный? Он налил себе виски. Одним движением, без стука. Выпил так, будто жёг в себе что-то. Космос, не глядя, достал пистолет, проверил патронник и вскинул бровь: — Так поговори по-хорошему с этим её недомужем. А если по-хорошему не поймёт… вот, есть метод по-плохому. Он щёлкнул затвором с таким удовольствием, что Валера прикрыл лицо ладонью. — Кос, ну нельзя всех подряд шмалять, — сказал он. — Понимаю, у нас работа такая, но хоть в личной жизни не надо. Валера повернулся к Вите. Говорил спокойно, но серьёзно: — Витя, то что вы творите, это уже не смешно. Если у вас всё на полном серьёзе, иди и поговори с её мужем. Пусть он сам подаст на развод. Так даже чище будет. Витя будто не слышал. Он налил себе ещё. Пальцы дрожали еле заметно. — Она не даёт мне с ним говорить, — наконец выдохнул. — Я пытался. Настойчиво. Она — нет. «Потерпи», «ещё немного»… Да я уже весь изнутри стёрся. — он смотрел на стакан, как будто искал там ответ. — А когда вижу этого ублюдка рядом с ней… — его голос стал низким, опасным. — У меня рука тянется к пистолету сама. Прострелить ему бошку. Прям при ней. Чтобы знала, чья она. Он резко поднялся. Сигарета в его пальцах едва не сломалась. Подошёл к окну. Снег падал лениво, будто смеялся над ним. Саша попытался перевести напряжение в шутку: — А ты забей на её мнение, брат. Сделай то, что должен. А мы, если что… — он ухмыльнулся. — Поможем закопать тело. Все засмеялись. Смех вышел громким, но в комнате по-прежнему стояло напряжение, густое как сигаретный дым. Витя стоял, глядя в окно, и наконец тихо сказал: — Я боюсь. Если я сделаю то, что хочу… я потеряю её. И тишина упала — настоящая, тяжёлая, мужская. Никто не знал, что сказать. И только Космос фыркнул, разрядив момент: — Вот поэтому я и не женюсь. Нахрен эти катастрофы. Сразу крышу сносит и всё. Бум! Он показал пальцами, как взрывается голова. Пацаны снова засмеялись. Но Витя не смеялся. Он стоял у окна, сжимая сигарету, но мысли его упрямо возвращались назад — к тому вечеру два месяца назад, когда что-то в нём щёлкнуло окончательно. «Тогда он поджидал Регину после репетиции — курил, прислонившись к машине, наблюдал за дверями Дома моды. Вечер был холодный, дыхание становилось паром, машины редкими и тревожными огнями скользили по улице. Он выжидал момент, когда Регина выйдет одна, чтобы наконец поговорить, чтобы разобраться. Но первым он увидел не её. К входу плавно подкатила машина Барского. Витя сразу выпрямился. Вдохнул дым глубже, чем нужно. И наблюдал. Лев вышел — спокойный, собранный, в дорогом пальто, как будто этот мир был создан под него, а не он под мир. Он даже двигался как человек, привыкший получать всё, что хочет. Вите захотелось подойти сразу. Сказать всё прямо. Поставить точку. Но дверь распахнулась — и девчонки из агентства начали выходить гурьбой, смеясь, поправляя шарфы. И вот она — Регина. Уставшая, но всё такая же светящаяся. Рядом с ней Валя, что-то ей рассказывая. Лев подошёл к Регине уверенным шагом, будто так и должно быть. Касание к щеке — лёгкий, собственнический поцелуй. У Вити внутри будто металл задрожал. Сухо, хлестко. Он выбросил окурок и шагнул к ним. Регина заметила его первой. Её глаза расширились, и она едва заметно покачала головой: «Не надо, Витя. Не сейчас.» Но Витя уже шёл. Как и всегда — прямо, решительно, несмотря ни на что. Его ничто не могло остановить, особенно когда дело касалось неё. Регина поняла, что не успеет перехватить ситуацию, и сама первой открыла рот: — Левушка, познакомься… Это Виктор Павлович Пчёлкин. Знакомый Ленчика, — голос ровный, даже чуть легкомысленный. Как будто она сама верила в свою ложь. Валя рядом энергично закивала, подтверждая. Лев перевёл взгляд на Витю. Долго, внимательно, оценивающе. Как человек, который привык разбираться в людях с одного взгляда. Он протянул руку: — Лев Барский. Муж Регины. Наверное, вы знаете. Регина опустила глаза. Не хотела встречать взгляд Вити — потому что знала, что там будет. Витя шагнул вперёд. Его рука сомкнулась на ладони Льва сильно, слишком сильно, почти вырываясь из рамок вежливости. — Да, знаю, — сказал он голосом стальным, как лезвие ножа. Барский тоже не убрал руку. Их пальцы стиснулись, как капкан на капкан. В воздухе повисла тяжёлая, острая тишина. Регина почувствовала напряжение между ними так ясно, будто оно вибрировало. Она сразу вмешалась: — Лев, поехали домой. Я устала. Сил уже нет. Он кивнул, словно ничего и не заметил, и обнял её за талию. Спокойно. Способом, который говорил всем: «Она моя».  Витя смотрел им вслед. И внутри у него всё кипело — темная, тяжелая ярость, от которой пальцы сами тянулись к пистолету. Он мог бы сейчас. Мог бы выстрелить ему в спину. Даже при ней. Только голос Вали рядом тихо дрогнул: — Не переживай так, Витя… Она всё понимает. Просто… дай ей время. Он усмехнулся внутренней, горькой усмешкой. — Время… — повторил он, будто слово само по себе было издёвкой. Развернулся, сел в машину и, сжав руль так, что побелели пальцы, рванул прочь. В квартире пахло табаком и коньяком. Часы на кухне уже перевалили за полночь, а Витя всё сидел у окна, затягиваясь сигаретой до боли в лёгких. На столе стояла открытая бутылка коньяка, с которой он уже не утруждался наливать — пил прямо из горла, чувствуя, как горький огонь хоть немного затмевает злость. Звонок в дверь раздался резко, будто ударил по нервам. Он не пошевелился. Второй — настойчивей. Со вздохом он поднялся, прошёл по коридору, открыл. Регина. Взгляд в пол, пальцы дрожат. Волосы чуть растрёпаны от ветра — наверное, бежала. Она даже не пыталась оправдываться: стояла, будто школьница, пойманная за тайным грехом. Витя смотрел на неё молча, но в глазах — обида, злость, ревность, весь этот кипящий котёл, от которого он уже сам не понимал, жив ли. — Чё пришла? — голос хриплый, сдавленный, будто каждое слово рвало горло. Он даже не стал ждать ответа — развернулся и ушёл на кухню. Она тихо прикрыла дверь и пошла за ним. Витя стоял у окна, прислонившись плечом к раме, дым от сигареты тянулся к щели, как будто и он хотел сбежать. Регина остановилась в дверном проёме, подняла на него глаза. — Вить… Ты хоть понимаешь… что творишь? Он медленно обернулся. В усмешке — усталость и боль. — Нет, Регина. — он шагнул к ней. — Это ты понимаешь, что творишь со мной! Теперь они стояли почти вплотную. Она чувствовала его дыхание — горячее, злое. Он смотрел так, что будто пробивал её взглядом до самого сердца. Но не отступила.  — Вить, — её голос был тихим, почти сорванным, — Я же сказала… дай мне время… — Время? — он резко отступил, нервно провёл рукой по волосам, схватил бутылку и сделал несколько больших глотков. — Сколько? Ещё сколько, Регина? Год? Два? Регина, сколько тебе времени надо?! Она подошла к нему уверенным шагом, вырвала бутылку из его рук. — Хватит. — спокойно, но твёрдо. — Я же сказала: дай мне во всём разобраться. Ещё немного, Вить. Только немного. —  И она обняла его, прижимаясь щекой к его груди. Он не обнял в ответ — тело деревянное, злость ещё жила в нём. Но не оттолкнул. — У тебя с ним что-то есть? — сипло спросил он, не глядя. Она молчала секунду. Слишком долгую секунду. Витя сорвался: — Ты с ним спишь, Регина?! — он рявкнул так, что её чуть передёрнуло. — Я задал вопрос! Тогда она подняла взгляд — чистый, честный, без попыток оправдаться: — Нет. Он закрыл глаза, выдохнул, будто сбросил с груди камень. Его рука сама легла ей на талию, медленно, мягко, будто он боялся её спугнуть. Но злость, ревность — не отпускали. Он наклонился к её уху, и голос стал опасно тихим: — Ты хоть понимаешь, как я себя сегодня сдержал… чтоб не пристрелить его? — она вздрогнула. — Когда он к тебе прикасался… когда ты стояла с ним рядом… — он сжал её талию сильнее. — Я смотрел на это и думал только о том, как выдернуть ствол и пустить ему пулю в башку. Прямо при тебе. — Не смей, Вить… — она прошептала испуганно, гладя его по щеке. — Я обещаю. Скоро всё закончится. Совсем скоро. Он уткнулся лбом ей в шею, глубоко вдохнул её запах, будто пытаясь успокоиться ею. — Я… — он говорил почти шёпотом, — Я хочу просыпаться рядом с тобой. Каждое утро. А не смотреть, как ты уходишь, будто… будто тебя у меня нет. Регина подняла его лицо ладонями и поцеловала — мягко, медленно, будто прося прощения без слов. — Сегодня я останусь до утра, — сказала она с тёплой улыбкой, от которой у Вити мгновенно исчезали все стены. — До самого утра. Рядом с ним она забывала все роли, маски, страхи. С ним она была настоящей. А он — её слабостью, ее бедой, её самым запретным желанием.» Витя тряхнул головой, будто пытался вытрясти из нее злые, въевшиеся в кровь воспоминания. Ту ночь он помнил слишком хорошо — ту, когда едва не сорвался, когда впервые поверил, что всё наконец изменится, что она переступит через свой страх, через свою золотую клетку. А вышло… вышло, что прошло ещё два долгих месяца, а слова так и остались словами. Витя выдохнул, отгоняя нахлынувшее. Комната снова стала комнатой, а не прошлым. Парни сидели за столом, наблюдая за ним так, как смотрят на человека, которому уже нечего посоветовать. Он обернулся, провёл пальцами по виску и глухо сказал: — Ладно, пацаны… поехал я. — Давай, брат, — первым отозвался Валера. Саша лишь кивнул. Космос смотрел с тем грустным, понимающим выражением, которое у него появлялось редко когда шутить уже нельзя. Проводили его взглядом — тяжелым, сочувствующим. Мол, мучается человек. Мол, так никому нельзя. И за дверью снова Пчёлкин — злой, уставший, любящий до боли и не знающий, сколько ещё сможет терпеть. Витя сидел в машине, не заводя двигатель. Пальцы дрожали, когда он вытаскивал сигарету, прикуривал — затяжка обжигала горло, но не приносила ни облегчения, ни ясности. Только туман. Туман мыслей, туман злости, туман любви, которая давила на грудь тяжелее, чем бетонные плиты. Стоило закрыть глаза — и снова перед ним утро после той ночи, первой ночи, когда она осталась. «Они лежали вдвоём в его постели, как будто мир наконец-то дал им передышку. Регина тихонько скользила пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры. Она молчала — и он молчал. Не было нужды в словах: оба боялись спугнуть редкую тишину, редкое счастье. — А кто та девушка, что постоянно с тобой на показ приходит? — спросила она вдруг, чуть тише дыхания. Витя усмехнулся, повернув голову. — Неужто ревнуешь? Она фыркнула, отвела глаза. Но он видел — ревнует. И ему от этого становилось приятно… и страшно. Потому что если она ревнует — значит, она тоже падает в эту любовь всё глубже. — Жена друга, — ответил он спокойно. — Благодаря ей я и увидел тебя. Друг прийти не смог, вот я и пошел, вместо него. И я не жалею. Ни секунды. Он потянулся, поцеловал её, медленно, долго. А она смотрела на него так, что у него перехватывало дыхание. Как будто он — единственный человек во всём мире. — Ты сегодня будешь на показе? — спросила она мягко, гладя его по щеке. Он помедлил. — Сегодня важная встреча… И уже через паузу, будто не выдержав её взгляда, добавил: — Но я буду. Она улыбнулась — настоящей улыбкой, той, что она никогда не показывала Барскому. — Je t’aime, — прошептала она. (я люблю тебя) Витя ухмыльнулся. — А вот это я уже знаю. — Есть успехи, Пчёлкин, — поддразнила она, коснувшись его губ. Он прижал её к себе. — Я тоже тебя люблю. Слишком. До безумия. В этот момент раздался стук в дверь.  Регина вздрогнула. — Ты кого-то ждёшь? Витя мгновенно напрягся — незаметно, но она почувствовала. Он открыл тумбочку, достал пистолет, вложил в её ладонь. — Если что стреляй. — Вить! — она испуганно скривилась. Он поцеловал её в лоб. — Всё хорошо. Натянул штаны, достал другой пистолет и вышел в коридор. Регина стояла, не двигаясь. В голове стучало: он живёт так… каждый день… Но спустя минуту она услышала знакомый, спокойный голос. — Здорова, пчела. Это был друг. Регина быстро оделась и вышла. На пороге стоял высокий мужчина, внимательный взгляд, уверенность в каждом движении. Она мгновенно натянула свою маску — холод, сталь, равнодушие. — Представишь нас, Пчела? — хмуро усмехнулся мужчина, не сводя с неё глаз. У Вити не было времени даже раскрыть рот. — Александр Белов. — Он протянул руку. Регина медленно посмотрела на его ладонь, затем подняла глаза — ледяные, недоступные. — Думаю, мне не нужно представляться. И, не прикоснувшись к его руке, прошла мимо. Щёлкнула каблуками, схватила пальто, открыла дверь. — Я тебя отвезу, — сказал Витя вслед. — Не стоит. Я поймаю такси. Она даже не оглянулась. Хлопнула дверью и исчезла. Витя только выдохнул: — Регин… Но она уже была далеко. Уже тогда, в тот вечер, когда переговоры наконец свернули на финишную прямую, воздух в кабинете был густой от сигарет и выпитого виски. Партнёры — солидные мужчины в дорогих костюмах — хлопали друг друга по плечам, поздравляли с подписанными бумагами, и один из них, щёлкнув пальцами, довольно сказал: — А сейчас, господа — девочки. Мы заказали лучших. Чтобы сделку закрепить, так сказать. Пахнуло дешёвым одеколоном, смехами, предвкушением. Витя едва слышал их. На часах — уже почти время начала показа. Он обещал Регине. И это слово жгло его сильнее коньяка. Он механически застегнул пиджак, проверил наличие ключей в кармане. Даже не взглянул в сторону, когда кто-то из деловых партнёров, криво улыбаясь, спросил: — Вы не останетесь, Пчёлкин? Витя коротко, хрипло: — Простите, но не могу. У меня встреча. Он уже направился к выходу, когда позади раздался смех Космоса — громкий, довольный, узнающий: — Пчеле сейчас простые ни к чему! Ему теперь только королеву подавай! Парни переглянулись, не понимая, о чём речь, кто такая «королева», но ржали за компанию. Витя шикнул на Космоса зло, предупреждающе:  — заткнись, — и вышел, громко хлопнув дверью. Они встретились той же ночью. Опять. Как будто мир был соткан так, чтобы они постоянно возвращались друг к другу, несмотря ни на что.» Витя резко стукнул ладонью по рулю, возвращаясь в себя. Все эти мысли — воспоминания, обрывки моментов — крутились у него в голове, как заевшая плёнка. Он завёл машину, но не поехал сразу. Просто сидел, глядя перед собой, стиснув зубы. Сигарета в пальцах догорела почти до фильтра. И снова — это бессильное, злое, опасное чувство: «он любит ее. А она боится потерять его, но всё равно остаётся с тем другим.» Он ударил по рулю ещё раз — сильнее.