Часть 10

Регина сидела в гримёрке, пока остальные девушки шумно собирали вещи и болтали о своих планах. Она почти не слышала их — внутри всё дрожало от сладкого предвкушения. Она знала: он ждёт. Как всегда. Там, за дверью, под тусклым уличным фонарём стоит его машина, и в полутьме — он. Витя. Она провела пальцами по вырезу платья — того самого, которое накануне попросила сшить Славу. «Хочу сразить», — сказала. Но кому она врала? Платье — для него. Только для него. Накинув пальто, она в последний раз посмотрела в зеркало. На миг позволила себе улыбку — быструю, почти девчачью. И уже через секунду взгляд стал спокойным, холодным, безупречно уверенным. Маска, к которой она так привыкла. Выйдя на улицу, она сразу увидела знакомый силуэт машины. Черная, блестящая, будто в засаде. И сердце ухнуло — как каждый раз. Она прошла к машине уверенной походкой, но как только захлопнула дверцу и почувствовала его запах, пальцы сами потянулись к нему. Она коснулась его щеки, притянула ближе и по-настоящему улыбнулась — той улыбкой, что бывает только для него — и потянулась за поцелуем. Витя обнял её одной рукой, ответил требовательно, будто забирая всё, что она держит под замком весь день. Потом отпустил, завёл двигатель, и мотор мягко зарычал, будто сам рад был их встрече. Он вёл машину уверенно, одной рукой — руль, другой — на её колене. Большая, тёплая ладонь скользнула чуть выше, и Регина усмехнулась, глядя на него искоса. Витя заметил этот взгляд, уголки губ дрогнули, и он, не отрывая глаз от дороги, спросил: — Чё такое, Регин? Не нравится? — голос его был игривым, низким, почти мурлыкающим. Она наклонилась к нему, поцеловала в щёку мягко, медленно, как признание. И прошептала: — Очень нравится. Витя усмехнулся, но взгляд оставался горячим. Он знал. Он видел. Она оделась так ради него. Для этих встреч, что стоят всех рискованных шагов и украденных ночей. И город за окнами будто растворился — остались только они вдвоём и тот самый декабрьский вечер, пахнущий снегом, дорогими духами и невозможной любовью, которую уже невозможно спрятать. Они шли по парку, будто забыв, что давно уже не подростки. Хрустел под ногами тонкий ледок, дул декабрьский ветер, но у них обоих было тепло — от близости друг друга. Витя что-то вспоминал из детства, рассказывал, как таскал рыжему соседу шапку и вечно получал за это подзатыльники. Регина смеялась — легко, искренне, так, как умела только рядом с ним. — Так ты проказником был, Пчелкин… — она качнула головой. — Хотела бы увидеть тебя маленьким. Он остановился, развернул её к себе и обнял за талию. — А я бы хотел увидеть маленькую тебя, — сказал он мягко, почти шепотом. Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто ветром сдуло. Она отвела взгляд и тихо сказала: — Ничего особенного. Как все дети. И пошла дальше, пряча глаза. Витя сразу почувствовал: там что-то болит. Догнал её и осторожно коснулся руки. — Регин… Почему ты сменила имя? — спросил он спокойно. — Ты можешь сказать мне. Она будто внутренне вздрогнула. На лице — мгновенно маска: холодная, отрешенная, как на подиуме. — Это не важно, — коротко бросила. — Тебе не стоит этого знать, Витя. Всё осталось в прошлом. И я та, тоже там. Она пошла вперед быстрее, будто убегала от собственных мыслей. Он не стал давить — просто пошел рядом. Молчание между ними стало плотным, тяжелым. Когда они сели в машину, Витя закурил, завел мотор. Регина смотрела в окно — долго, так, будто собирала силы. И вдруг заговорила: — Я сменила имя… потому что думала, что так смогу забыть всё. Себя прежнюю. Это… — голос дрогнул, — Это было необходимо. Витя молчал. Только крепче взял руль. Она продолжила, невесело усмехнувшись: — Моя мать сейчас в тюрьме. За убийство моего отца. Витя сжал руль так, что костяшки побелели. — Это не повод вычеркивать прошлое, — тихо сказал он. Она повернулась к нему, глаза блестели от сдерживаемых эмоций. — Ты не понял… — она выдохнула. — Это я убила своего отца, Витя. А мама взяла вину на себя. Машина резко свернула к обочине. Он выжал тормоз. Регина напряглась — будто ждала от него осуждения, страха, отвращения… чего угодно. Но Витя просто развернулся к ней всем корпусом, взял её лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни тени сомнений, только тяжесть и понимание. — Я тебя не осуждаю, — сказал он спокойно, будто ставил точку в её страхах. — На то была причина. И ты её знаешь. Она прошептала: — Я плохой человек, Вить… Он усмехнулся почти нежно, провел пальцем по её щеке. — Да ты знаешь, сколько людей я убил? — сказал он тихо, даже мягко. — Это тебе от меня бежать надо, а не наоборот. И он наклонился, поцеловал её — без спешки, твердо, так, будто этим поцелуем мог снять груз с её плеч. Она ответила ему — так, будто впервые могла дышать свободно. Он улыбнулся, притянул её к себе, обнял. — Жизнь у нас такая, Регин, — произнес он глухо, но уверенно. — И мы уже не одни в ней. Когда Витя взял её за руку, прежде чем завести машину, он взглянул на её пальцы — на золото, на этот холодный символ чужой жизни, в которой её держали цепко, как в капкане. Его скулы дернулись. Медленно, почти болезненно для него самого, он коснулся кольца. Регина почувствовала, как он напрягся. — Вить… — осторожно выдохнула она. Но он уже решился. Одним рывком снял кольцо с её пальца — будто вырывал у судьбы то, что давно хотел вырвать. Посмотрел на него ещё секунду, как на врага, и резко, без тени сомнений, выбросил в открытое окно. Звук металлического удара где-то в темноте прозвенел глухо — и будто ударил ей прямо в грудь. — Ты что творишь, Пчёлкин?! — Регина вскинулась к нему, голос дрогнул. Он снял с неё кольцо, кольцо брака, кольцо-приковку… но сердце всё равно ухнуло вниз. Витя завёл двигатель и твердо, бесстрастно сказал: — То, что давно должен был сделать. Он смотрел перед собой, на дорогу, будто на решение, от которого не свернёт. Регина чуть развернулась к нему, то ли злость, то ли паника дрогнула в её взгляде. — Ты не имел права… Витя усмехнулся глухо, почти темно: — Ты еще не поняла, что я за человек!? Он сильнее сжал руль, костяшки побелели. Регина шумно выдохнула и отвела взгляд в окно. Она опустила голову, пальцы дрожали — на коже ещё чувствовалась пустота, где всегда было кольцо. Пустота, которая теперь жгла сильнее, чем само золото. В салоне повисло молчание, густое, как дым его сигарет. Молчание двух людей, которые слишком любят — и слишком поздно нашли друг друга. Было около девяти вечера. Комната пахла его сигаретами и её духами — тёплый, почти домашний запах, который она полюбила сильнее, чем признавалась себе. Регина лежала в его руках, слушала едва уловимое биение его сердца… но время снова подошло, как приговор. Она осторожно выбралась из его объятий. Витя нахмурился, будто почувствовал холод вместо неё. — Опять уходишь? — голос низкий, сдержанный, но в нём уже накипала злость. Регина выдохнула устало: — Вить… прошу. Не начинай. Она встала, начала одеваться, пальцы дрожали на застёжке платья. Он смотрел, как будто его рвали изнутри. — Что не начинай? — его голос стал резче. — Ты ещё два месяца назад обещала, что всё закончится. А в итоге продолжаешь играть со мной. Витя резко поднялся, натянул штаны и подошёл к ней. Она отчаянно пыталась застегнуть молнию, но нервно сбивалась. Он схватил её за плечи, развернул к себе. — Я устал, Регина. — тихо, но в этом тихо был удар. — Я не железный. Он смотрел ей прямо в глаза, будто пытаясь там найти хоть одно честное объяснение. — Ты меня любишь, Регин? Она подняла взгляд полный боли, вины, и… любви. — Люблю, Вить. Люблю. Он вскинул руки: — Тогда я ни хрена не понимаю! Почему ты до сих пор с ним? Чем он тебя держит? Деньгами? — Витя усмехнулся зло. — У меня больше денег. Ты только скажи и завтра у тебя будет всё, что угодно. Ответь! Почему ты не подаёшь на развод?! Она вздрогнула от его крика. — Вить… — тихо, — Не всё так просто… — Нет! — он сорвался окончательно. — Не понимаю! И уже не хочу терпеть! Ты хоть представляешь, что у меня внутри творится?! Он взял её руку и прижал к своей груди, к тому месту, где сердце билось быстро, болезненно. — Вот тут… — прошептал он, — Болит. Каждый раз, когда я думаю, что ты спишь рядом с ним… что он может к тебе притронуться. Регина сдерживала слёзы, веки дрожали. — Поговорим потом, — едва слышно. — Мне нужно идти… Он зло фыркнул: — Я не пущу тебя. Завтра же сам поеду и скажу ему про развод. Раз ты не можешь. Она резко схватила его за руку: — Не смей, Витя. Дай мне… Он перебил её смешком — горьким, почти отчаянным: — Время? Опять время? Да сколько можно?! Потом закрыл глаза, тяжело вдохнул, будто что-то внутри ломалось. — Уходи, Регина. Она застыла. Хотела подойти, взять его за руку, но он резко отдёрнулся. — Ты хочешь идти? Иди! — почти закричал он. — Или… — его голос стал опасно спокойным, — Или ты ждёшь оплату за свою работу? Она замерла. Витя подошёл к тумбе, открыл кошелёк, достал деньги. Подошёл вплотную. Его лицо было каменным, но глаза, полными боли. — Надеюсь, этого хватит. Вы ведь манекенщицы этим и занимает… Она не дала ему договорить, звонкая пощёчина разорвала воздух. Он даже не моргнул. Регина бросила деньги на пол, развернулась. На пороге, не глядя на него, сказала глухо, тихо, но так, будто ножом: — Я думаю, нам больше не стоит встречаться... Никогда. И ушла. Витя остался стоять — будто кто-то выстрелил ему в грудь. Лишь через минуту его лицо дрогнуло. Он выдохнул одними губами: — …идиот. Регина, выйдя на улицу, не выдержала. Слёзы хлынули сами собой. Её всю трясло — холод, нервная дрожь, обида, боль от его слов… и боль от того, что часть его злости она понимала. Она остановилась, сделала глубокий вдох, будто пытаясь вернуть себе маску. — Успокойся, Барская… — прошептала она дрожащим голосом. Но слёзы всё равно катились, горячие, неконтролируемые. Она пошла по улице, а внутри всё разрывалось — от любви, от страха, от того, что, возможно, потеряла его. Регина шла по зимней улице, почти не чувствуя холода — мороз кусал кожу, цеплялся за шелк её пальто, но настоящий холод разрывал грудь изнутри. Она шла быстро, будто спасалась бегством от собственных мыслей, но боль настигала её снова и снова. На углу парка она остановилась, дыхание сбилось. Хотела сделать вдох — и сорвалось… Слёзы выступили сами, предательски, горячие, как будто обжигали кожу. Она отвернулась, чтобы никто не видел, но вокруг — ни души. Только пустые аллеи, желтый тусклый свет фонарей и снег, который тихо падал на землю. Она села на лавку, пальцы дрожали. Но не от ветра. И память сама распахнула дверь — будто оттуда ворвался другой мороз: холод того разговора, который случился два месяца назад. «Тогда они с Лёвом только вошли домой, после той репетиции… после встречи с Витей. Регина старалась держать себя в руках — скользнула на кухню, сняла пальто, открыла шкаф, лишь бы не смотреть мужу в глаза. Но Лев вошёл следом. Мягко, почти ласково — и от этого ей стало хуже. — Твой любовничек… — произнёс он хладнокровно, как будто обсуждал прогноз погоды. У неё внутри всё сжалось, но лицо оставалось каменным. Она давно научилась, ради выживания. — Или думаешь, что я ничего не вижу? — Лев прошёл ближе, как хищник, который знает, что добыча загнана в угол. Регина медленно повернулась. Ледяной взгляд. Выпрямленные плечи. — Хочешь поговорить о любовниках? — её голос звучал ровно, почти мягко, но в нем звенел лёд. — Давай поговорим. О Лильке. На долю секунды лицо Льва дрогнуло. Мгновение — но этого было достаточно. Регина поняла, что попала прямо в нервы. Она попыталась пройти мимо, но он резко схватил её за руку и притянул к себе. Его пальцы впились в кожу, как железный обруч. — Мы же взрослые люди, Регина, — сказал он почти шепотом, опасно низким голосом. — Ну… были ошибки. И были. Так бывает. Он обнял её одной рукой, будто ставил клеймо. Она смотрела прямо ему в глаза и произнесла: — Я люблю его, Лев. Он лишь усмехнулся, но глаза вспыхнули злостью. — Ну конечно… Я знаю, к чему ты ведёшь. — он шагнул ближе. — Развода не будет. Никогда. Хочешь развлекаться с ним, развлекайся. Пару раз. Не больше. Но ты моя. И всегда будешь моей. Слово «моя» прозвучало как приговор. Она вырвалась — резко, всем телом — и ушла, чувствуя на затылке его тяжёлый, собственнический взгляд. А её ноги сами привели к Вите. В ту же ночь. В ту же постель. К единственному человеку, рядом с которым она могла дышать.  Но утром… Когда она вернулась домой, Лев уже ждал. Стоял посреди прихожей, руки в карманах, будто просто прогуливался по дому. — Ты была с ним, — сказал он. Не спрашивал. Утверждал. Регина прошла мимо, не задержав на нём взгляда. Но он схватил её за плечо, резко развернул. И прежде чем она успела сказать хоть слово — удар. Пощёчина. Глухой хлопок по коже. Голова дернулась в сторону. Он вышел из прихожей, даже не произнеся ни слова. Только её дыхание осталось, тяжёлое, рваное. Она приложила ладонь к щеке. Эта боль — была не самой сильной. Даже близко.» Регина очнулась от воспоминаний, вдохнула глубоко. Холод ночи вернулся. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, заставила себя подняться. — Соберись… — шепнула она самой себе.  И пошла дальше по пустой улице. Не зная, куда ведут ноги. Или есть ли вообще место, куда ей ещё есть путь. Лев даже не сразу понял, что именно увидел, когда Регина вошла. Она стояла в дверях — бледная, с размазанной тушью, с разбитым взглядом. Но по-настоящему его выбило из колеи другое: она стояла по-другому. Не как жена, не как оппонент… а как человек, который окончательно дошёл до края. Он оторвался от мольберта. На столике рядом стояли два бокала, один — с отпечатком чужой помады. Он даже не попытался это спрятать. — Что за вид? — раздражённо спросил он. Регина подошла ближе. Голос был тихий, но в нём не дрожал ни один нерв. — Я хочу развода, Лев. Слова ударили его неожиданно — будто гололёд под ногами внезапно провалился. Он вскинул брови, медленно поднимаясь с кресла. — Что?… Это… это из-за твоего бандита? — в голосе появилась холодная ехидца. — Из-за этого Пчёлкина? — У меня с ним всё покончено, — она сказала правду. Жёстко. Ровно. — Но я хочу развод. Я больше не могу так жить. Не будешь согласен, подам в суд. Что-то щёлкнуло в Льве… что-то мрачное, цепкое, собственническое. Он подошёл ближе, шаг за шагом сокращая расстояние, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. — Региша… — голос потеплел, стал тихим, почти нежным. — Не пали горячку. Успокойся. Дай мне шанс, слышишь? Она покачала головой. Твёрдо. — Нет. Я всё решила. Лев схватил её за руки, не больно — но слишком настойчиво. Слишком отчаянно. — Регин… — он заглянул ей в глаза так, будто пытался вытащить её обратно. — У нас всё будет хорошо. Я исправлюсь. Всё сделаю правильно. Хочешь детей? Будут дети. Я хочу. И ты хочешь. Слово «дети» кольнуло её сильнее любого упрёка. Годы, когда она молча мечтала о семье, о тепле, о нормальной жизни… Но не с ним. Никогда с ним. Она закрыла глаза на миг — и внутри всё оборвалось. — Нет, — выдохнула она. — Между нами всё кончено. Он будто не услышал. Или не хотел. Плечи его дрогнули — и Лев медленно опустился перед ней на колени, обвивая её за талию, прижимаясь лбом к её животу, словно моля. — Регина… прости меня, а? — голос ломался, почти срывался. — Клянусь, больше ни на одну не посмотрю… Ты только не уходи. Только не ты. Ты моя. Моя королева… Она смотрела на него сверху вниз — и впервые не чувствовала ни злости, ни жалости. Только пустоту. Стылую, мёртвую. Она аккуратно высвободилась из его рук. — Я за вещами приеду позже. Развернулась и пошла к двери. Лев поднялся, шагнул за ней. — Регина, подожди! Регина! Но она не обернулась. Даже не дрогнула. Выйдя на улицу, она вдохнула морозный воздух полной грудью — как человек, который только что вынырнул из-под воды. Машины проезжали редкими огнями, снег тихо ложился на ресницы. Она подняла руку, поймала такси и села внутрь. Закрыв за собой дверь, она впервые за долгие месяцы почувствовала… свободу. Горькую, ошарашивающую, обжигающую. Но настоящую. И всё, что она смогла прошептать себе под нос, было: — Всё. Хватит.