Часть 11

Утро. Квартира Вали Юдиной ещё дышит сонной тишиной. Валя, едва проснувшись, волочит за собой плед и, зевая, заходит на кухню — и замирает. Регина уже там. Сидит за столом в одной футболке, бледная, с босыми ногами, поджатыми под стул. Перед ней — чашка горького кофе, почти нетронутого. Меж пальцев — сигарета, дым от которой вьётся тонкой усталой спиралью. Она не просто не спала — она будто и не существовала этой ночью. Только мысли. И пустота. Валя трёт глаза кулаками и хрипло спрашивает: — Ты уже проснулась?.. Регина даже не поворачивает головы: — Я и не ложилась. Голос ровный, спокойный — слишком спокойный.  Валя садится рядом, наливает себе кофе, внимательно смотрит на подругу. — Ты… из-за Льва, да? — осторожно. Регина едва заметно качает головой, взгляд уходит в сторону, в стену, в ночь. Валя тихо выдыхает: — А… из-за Пчелкина, значит. Регинка, ну чего ты… Всё у вас будет. Он придурок, да, но... Всё наладится. Регина молчит. Слова Валиного утешения падают мимо — она думает о его лице, о его крике, о той секунде, когда он сунул ей деньги… и как больно резануло внутри. Валя смотрит на неё — и впервые за долгое время видит на лице подруги настоящую, не скрываемую усталость. Настоящую боль. — Короче… — Валька хлопает ладонью по столу, будто прогоняет эту вязкую тишину. — Давай собирайся. У нас утром репетиция. А вечером показ. Ты должна быть там, слышишь? Регина делает затяжку, медленную, как будто пытается выкурить из себя всю ночь, и глухо отвечает: — На репетицию я не пойду. Валя округлила глаза. — Ты чего? Калерия тебя сожрёт! Регина гасит сигарету, наконец поднимает на неё взгляд — усталый, но уже решивший что-то. — Пусть сожрёт. На показ приду. А утром не пойду. Передай им что хочешь. Валя какое-то время просто молчит, всматриваясь в неё. Понимает — спорить бесполезно. Понимает — подруга на грани. Понимает — её разорвало пополам этой ночью. — Ладно… — тихо отвечает она. — Передам. Встаёт, уходит собираться. Регина остаётся за столом одна, проводив её взглядом. И снова тянется к сигарете. Потому что пока дым — единственное, что не режет внутри. Вечером, почти в самый последний момент, Регина вошла в дом моды так, будто и не отсутствовала утром. Спина ровная, шаг уверенный, на лице — та самая ледяная маска, к которой все давно привыкли. Никто и не догадался бы, что внутри у неё всё гудит от бессонной ночи, сигарет и мыслей, от которых больно дышать. Гримерка встретила обычным гулом — фенами, шуршанием тканей, перешёптываниями моделей. Но когда Регина появилась на пороге, шум будто стал тише. Девочки скользили по ней взглядами: кто — с любопытством, кто — с завистью, кто — с пониманием. Она была в доме моды особенной, как всегда — недосягаемой. Регина прошла к своему столику, не удостоив никого взглядом. Села, достала помаду, пудру. Чёткие, уверенные движения — будто у неё внутри не было ни разбитой ночи, ни той проклятой сцены с Пчелкиным, ни боли, которая всё утро стояла комом в горле. Валя наблюдала за ней из-за зеркала. Лишь тихо покачала головой — она знала, что подруга держится на силе воли. И тут в гримерку ворвалась Калерия Кузьминична будто ураган. — Барская! — голос раскатился, как выстрел. — Почему тебя не было на репетиции?! Регина даже не вздрогнула. Она медленно закрыла помаду, положила её на стол и только после этого ответила: — Мне они не нужны. Я и так всё знаю. Калерия вспыхнула. — Чтобы это было в последний раз! Ещё раз такое и вылетишь из основного состава! Поняла?! Регина молчала. Даже не подняла глаз. И эта тишина вывела Калерию из себя куда сильнее, чем любой ответ. Но Кузьминична уже переключилась на других девочек, а Регина стала готовиться к выходу.  Наряд плотно облегал талию, тонкая ткань ловила свет, превращав её в статуэтку — идеальную, холодную. Но руки чуть дрожали. Не от страха сцены. От мысли: он должен был прийти. Витя никогда не пропускал её показы. Ни один. Наступил её выход. Она глубоко вдохнула, будто нырнула под воду, и шагнула на подиум. И в ту же секунду… остановилась едва заметно. На долю дыхания. Его не было. Он ни разу не пропустил её показы. Ни разу. За полгода — ни одного. Он приходил даже когда был в рискованных встречах, когда пацаны орали ему в трубку, что он сумасшедший. Приходил, садился в самый крайний ряд и смотрел так, будто она — единственная реальность, которая ему нужна. Сегодня его не было. Больно кольнуло под рёбрами. Будто кто-то протянул руку и сжал сердце. Он не пришёл. Значит… всё. Конец. Настоящий. Регина подняла подбородок выше, улыбнулась — безупречно, профессионально — и прошла подиум, словно ничего не случилось. Шаг уверенный, взгляд холодный. Аплодисменты как будто были не ей — проходили мимо, пролетали через неё, не касаясь. Ни один человек в зале не догадался бы, что внутри у неё треснуло что-то важное. Когда она вернулась за кулисы, портниха уже протягивала ей следующий наряд. — Быстро, Региночка, переодевайся, ты потом снова… Но Регина даже не посмотрела на платье. Механически сняла подиумный наряд, надела своё, успела застегнуть пальто — и почти выбежала. Ослепительно, стремительно. Так быстро, что никто не успел остановить.  Если бы она осталась ещё на минуту — хоть на секунду — она бы заплакала прямо там, на глазах у всех. А Регина Барская не плачет на людях. Никогда. На улице мороз ударил в лицо как пощёчина, но он хотя бы был честным — холодным, резким, настоящим. В груди же болело совсем иначе. Болезненно. Глухо. Там, где когда-то было сердце. Витя не пришёл. А значит… для него всё действительно кончено. Регина переступила порог их с Львом квартиры — уже чужой, уже холодной. Когда-то этот дом казался золотой клеткой, теперь стал просто клеткой. Она прошла в спальню, где ещё пахло духами, которыми Лев всегда просил её пользоваться, и начала собирать вещи. Платье за платьем, коробка за коробкой. Каждое движение — как маленький разрыв с прошлой жизнью. Она почти закончила, когда внизу хлопнула дверь. Лев пришёл. Регина на секунду задержала дыхание — не от страха, от усталости. И продолжила молча складывать последнее платье. Закрыла чемодан. Взяла его за ручку. И пошла вниз. Лев стоял у лестницы, будто вкопанный, и смотрел на неё с выражением человека, который понимает: всё. Он шагнул ближе. — Не дури, Регина… ты потом пожалеешь, — тихо, уверенно, как будто ещё имел право. Она остановилась на ступеньке выше, посмотрела на него сверху вниз — ровно так, как он один раз сказал, что ненавидит. — Я жалею только об одном, Лев, — голос её был ровный, ледяной. — Что вышла за тебя. Она хотела пройти, но он резко схватил её за руку. Сильной хваткой, как всегда. И сразу — такая тишина, что слышно её дыхание. Регина, не отводя взгляда, взяла другой рукой статуэтку со столика — тяжёлую, острую — и подняла её, как оружие. — Отойди, — сказала она спокойно, почти мягко, но в голосе лежала сталь. — Я ударю. И рука не дрогнет. Лев замер. Он знал — дрогнуть действительно не могла. И он отступил. Регина прошла мимо него, взяла чемоданы и направилась к двери. Но прежде чем выйти, услышала его голос: — Да уходи! Быстрее бы нас развели. Я, между прочим, скоро женюсь! Она остановилась. На секунду. Повернулась, и уголок её губ приподнялся в той самой насмешливой ухмылке, от которой Лев всегда бесился. — Счастливо. — сказала она тихо, но так, будто ставила точку. И пошла дальше. Дверь уже почти закрылась, когда Лев выкрикнул ей вслед: — Ты сгниёшь там без меня! Слышишь?! Она не обернулась. Не дрогнула. Ничего в ней не откликнулось — пусто. Регина вышла в холодный воздух, вдохнула глубоко, будто впервые за долгое время. Села в машину. Завела. И поехала — прочь из прошлого, которое давно перестало быть домом. Прошло три недели после той ночи, которая перечеркнула всё. Регина исчезла. Сняла маленькую квартиру на окраине — такую тихую, что казалось, сама тишина шепчет ей о прошлом. Никто не знал её адреса: ни девочки с работы, ни… он. А без него дни становились бесцветными. Она почти не вставала с кровати. Лежала, глядя в потолок, будто ожидая, что тот рухнет и раздавит боль внутри. Иногда рыдала — тихо, почти беззвучно, как будто боялась нарушить собственную пустоту. Королева, которую знали все, сломалась. Теперь вместо королевы — лишь хрупкая оболочка, дышащая по инерции. Валя приходила пару раз, она знала адрес но молчала, приходила стучала в дверь, пыталась прорваться внутрь, уговаривала вернуться на работу. — Регинка, так нельзя… тебя уволят! — тянула жалобно. Регина стояла за дверью, обняв себя руками, и устало отвечала: — Скажи, что заболела. Всё. И закрывала замок, будто отрезала себя от мира. Витя… его она отгоняла как могла. Но мысли возвращались к нему каждую минуту. Как он смотрел. Как прижимал. Как говорил, что болит здесь — и клал её руку себе на сердце… И от этого воспоминания внутри всё выворачивало. Она улыбнулась криво, почти безжизненно. — Ну, значит так и надо… — сказала себе. Завтра — 25 декабря. Развод с Львом назначен на 31-е. Странная ирония судьбы: уход из старой жизни в последний день года. Символично… но ей уже всё казалось неживым. Вечером она сидела на маленькой кухне, в обнимку с чашкой холодного чая. Курила одну за одной — пепельница была переполнена. Волосы спутаны, под глазами тени, лицо бледное. Ей было всё равно. Она почти шептала: — Какая же я дура… Пчелкин… Домашний телефон, который за три недели, казалось, умер, вдруг ожил. Первый звонок она проигнорировала. Второй — настойчивый, дерзкий — заставил её поднять трубку. — Барская! — голос Калерии Кузьминичны резанул по тишине, как нож. — Чтобы завтра была на показе. Ты меня поняла? Завтра важные люди. Они хотят видеть тебя. Не придёшь, считай себя уволенной. Регина молчала. Её голос будто отняли. Показ? Работа? Какие-то важные люди? Какая разница, если внутри — обугленное место, где раньше жила любовь. Калерия продолжала, строго, но уже не так жестко, скорее… тревожно: — Регина! Не губи свою жизнь из-за мужика. Жду завтра. И отключилась. Тишина вернулась, давящая, густая. Регина положила трубку, провела пальцами по лицу, размазывая тушь. Сигарета в её дрожащей руке догорела до фильтра. Она прошептала в пустую кухню — почти неслышно: — Я уже погубила. Только не жизнь… сердце. И снова затушила сигарету о край переполненной пепельницы. Утро. Офис «Курс Инвест» дышал холодным светом ламп и запахом кофе — привычным, но теперь почти давящим. В кабинете Саши за закрытой дверью сидели трое: Саша, Валера и Леня. Документы были разложены по столу, но никто толком не смотрел в них — все делали вид, что работают. — Подписи тут, всё как ты просил, — сказал Леня, протягивая папку. Саша только кивнул, собираясь ответить что-то по делу, но дверь резко открылась. На пороге появился Витя. Почти небритый, серый лицом, с тяжёлыми шагами. Взгляд — пустой, сквозной, такой, будто он не видел ни людей, ни стен. Прошёл к бару, сорвал с полки две бутылки виски. Не сказал ни слова. Даже не поднял головы. Просто развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Тишина ударила так, будто из комнаты выбили воздух. Валера первым выдохнул, тяжело, почти с усталостью: — Сань… Надо что-то делать. Он же сопьётся. Саша смотрел на дверь, будто надеялся, что Витя вернётся. Но тот не вернулся — как всегда последние три недели. — Я знаю, — тихо сказал Саша. — Я знаю. Ленчик поёрзал на стуле и спросил: — Это он из-за Регинки, да? — Ага, — Саша потер виски. — Из-за неё. — Так… — Леня понизил голос. — Сегодня же показ? Валька говорила, что Барская вроде должна явиться. Может… ну… поговорить с ней? Саша поднял голову. Взгляд стал жёстким, собранным — тем, каким он становился только тогда, когда брался за действительно тяжёлые дела. — Во сколько заканчивается показ? — спросил он. — В восемь, кажется, — ответил Валера. Саша встал. — Значит, я поеду. — он взял пиджак, щёлкнул зажигалкой, будто собираясь с мыслями, и добавил: — Если кто может на него повлиять, это только она. Регина стояла у служебного входа в Дом моды и смотрела на свое отражение в холодном стекле двери автомобиля. Чужое лицо, но маска — знакомая, выверенная, безупречная. Она вдохнула, будто собирая остатки сил по крупицам, и вышла. Каблуки уверенно зацокали по плитке. Ни одного лишнего движения. Только сталь. Когда она вошла в гримерку, по помещению будто пронёсся ток — девочки замерли, словно бы перед ними появилась не коллега, а королева, которой давно не видели. Никто не ожидал, что она придёт. Её отсутствие три недели висело над Домом моды невысказанными шепотами и слухами. Но Регина шла так, будто никогда не исчезала. Без единого взгляда по сторонам, прошла между столиков, как по красной дорожке — ровная осанка, подбородок чуть приподнят, глаза холодные, глубокие, ни капли эмоций. Она опустилась на свой высокий стул перед зеркалом, достала кисть и стала поправлять идеально нанесённый макияж, будто ей было абсолютно всё равно, что за спиной десяток взглядов прожигают воздух. Валя подбежала почти бегом. Осторожно, будто боялась спугнуть её хрупкое равновесие, обняла за плечи. Тепло, по-настоящему. — Я рада, что ты смогла… ну… — прошептала она. Регина слегка, еле заметно, дернула уголком губ. — Ничего я не смогла, — холодно отметила она. — Я просто пришла работать. Она уже тянулась к помаде, когда за спиной раздался противный, нарочито звонкий смех. — Девочки, смотрите! — Лилька вытянула руку вперёд, демонстрируя кольцо, как кубок. — Лёва мне предложение сделал! Свадьба скоро. Регина даже не подняла глаз. Внутри — тишина. Пустота. Мёртвый звук. Около Лильки собралась кучка моделей. Вздохи, восторги, щебет. Лилька посмотрела в зеркало, убедилась, что Регина слышит — и подалась ближе, почти вплотную. — Барская, — произнесла она с ядовитой усмешкой, — Вот такого мужика упустила. Дура ты, Барская. Теперь его любят по-настоящему. В гримерке наступила секундна тишина — все ждали взрыва. Но Регина медленно подняла взгляд. Её глаза стали ледяными. Вся боль исчезла за гранитной стеной. Она слегка наклонила голову и произнесла ровно, тихо, но так, что мороз пробежал по коже: — Посмотрим, Лиля… кто из нас будет дурой в конце. У Лильки дрогнули губы, она начала что-то огрызаться, но Регина уже отвернулась. Для неё Лилька была как муха за стеклом — шумная, но ничтожная. И тут дверь гримерки резко распахнулась. Калерия Кузьминична влетела, как буря. — Барская! — голос резал воздух. — Есть!? Регина даже не повернула головы, неподвижна, как мраморная статуя. — Есть, — сухо ответила она, устав от шума, но не показывая ни капли раздражения. Калерия, сама удивлённая её спокойствием, чуть смягчилась, кивнула, будто признавая силу, и пошла дальше раздавать распоряжения. Регина выдохнула. Медленно, почти незаметно. Королева вернулась. Но под короной — сердце, разбитое в пыль.  Показ закончился оглушительными аплодисментами. На долю секунды — всего на вдох — Регина снова почувствовала, как под ногами твердеет земля. Как будто на неё снова смотрят с восхищением, как будто она всё ещё умеет сиять. Маска королевы, так тщательно ею вылепленная, снова легла идеально: прямая спина, холодный взгляд, шаг уверенный, ни грамма слабости. С Валей они вышли на холодный воздух. Зимний вечер обжигал лицо, но этот мороз был даже приятней той внутренней пустоты. Валя, кутаясь в шарф, улыбнулась — слишком тепло для такого вечера — и Регина ответила такой же дежурной улыбкой. — Леня! — позвала Валя, когда к ним подошёл парень с папкой подмышкой. Он поздоровался с обеими, но взгляд его чуть дольше задержался на Регине — будто хотел подбодрить, но не решился. Они ушли вдвоём, а она осталась стоять одна посреди освещённого дворика дома моды. Регина выдохнула, собираясь идти к своей машине. Ступила пару шагов — и услышала позади: — Регина Николаевна… можно вас? Голос мужской, знакомый, но редко слышанный. Она обернулась и увидела Сашу — друга Вити. Стоял серьёзно, без привычных усмешек, будто нес на плечах что-то тяжелое. — Александр, вроде? — уточнила она ровно, почти вежливо. — Точно, — кивнул он. — Я по делу. Она чуть вскинула подбородок, давая понять: говори. — Буду прямо, — сказал он, не сводя с неё взгляда. — Поговори с Пчёлкиным. Регина едва заметно усмехнулась уголком губ — холодно, почти язвительно. Он продолжил: — Ему плохо без тебя. Три недели, как с похорон вернулся. Не просыхает, совсем. Пожалей парня. Она посмотрела мимо него — небо, фонари, снег, всё что угодно, лишь бы не его глаза. — Ничем помочь не могу, — ледяным тоном произнесла она. — Если нужна «поддержка» закажите ему проститутку. Она уже собиралась пройти мимо, когда он лёгким движением коснулся её руки — не грубо, просто чтобы задержать. Она сразу посмотрела вниз на его пальцы, и Саша мгновенно убрал руку. — Мне нужен в здравом уме мой друг и компаньон, — сказал он отчётливо, почти с отчаянием. — А не тот… пьяный Витя, которого сейчас приходится собирать по углам. Он страдает из-за тебя. Регина усмехнулась, но теперь в улыбке звучала боль. Острая, честная. — Страдает… — тихо повторила она. — Забавно. Потому что то, что чувствую я, никого не волнует. — Волнует, — твёрдо ответил Саша. — Поэтому я здесь. Он полез во внутренний карман и протянул ей сложенный листочек — адрес, написанный его рукой. — Здесь мы будем отмечать Новый год. Все свои. Думаю… — он на секунду отвел взгляд, взвешивая слова, — Он будет рад видеть тебя. Регина молча смотрела на бумажку. Долго. Как будто этот маленький клочок весил килограммы. Как будто от него зависело что-то слишком важное. Потом она очень медленно взяла листок. Пальцы дрогнули — она надеялась, что он этого не заметил. Регина после выдохнула — коротко, устало, будто окончательно приняла решение. Посмотрела на Сашу прямым, спокойным взглядом: — Хорошо, я буду. — И после короткой паузы добавила тихо, но твердо: — Но не одна. Бровь Саши хитро дрогнула. — А-а… — протянул он, ухмыляясь. — Хочешь, чтобы Пчелкин ревновал, да? Регина подняла на него спокойный, холодно-рассудочный взгляд — тот самый, от которого мужчины обычно теряли уверенность. — Нет, — произнесла она твердо. — Хочу, чтобы он пожалел. О каждом слове, которое сказал. Улыбка исчезла с лица Саши. Он понял всё без лишних слов. Легко кивнул — уважительно, даже немного сочувственно. Она развернулась и ушла, не попрощавшись, шаг уверенный, спина прямая — королева, которая сама выбирает, как начинается и как заканчивается любая игра. Саша смотрел ей вслед, кинул взгляд вверх, будто обращаясь к небу, и хмыкнул: — Пчелкин… брат,  ну ты, конечно, красавец. Нашёл себе женщину? Так выбрал не девочку, а королеву. С характером, который и нас троих разом бы переломал. Он с усмешкой покачал головой, открыл дверь машины и уже, садясь внутрь, пробормотал: — А теперь расхлёбывай сам, раз обидел такую. Не подведи, Пчела! Мотор взревел, и Саша уехал — оставив за собой пустую улицу и осознание, что впереди будет буря. И в эту бурю Пчелкин полезет сам. Потому что по-другому он не умел.