Часть 13

Когда машина Регины скрылась за поворотом, Витя все ещё стоял на крыльце ресторана. Он даже не заметил, как дверь за его спиной захлопнулась — порывом ветра или чьей-то рукой. Мороз пробирал до костей: рубашка промокла от тающего на плечах снега, пальцы едва слушались. Но Вите было всё равно. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту. И то, как внутри медленно, тупо и неумолимо разгорается злость — та, которая приходит лишь тогда, когда любишь слишком сильно. Сигарета в руке догорела почти до фильтра. Он выкинул её, даже не глядя, и тяжело сел на ступеньки, упершись ладонями в ледяной камень. Холод укусил кожу, но он будто специально заставил себя это чувствовать — чтобы хоть немного отвлечься от того, что рвало грудь изнутри. Он видел перед глазами её спину, как она уходила. Как даже не посмотрела на него напоследок. Как будто выбрала боль вместо него. И именно в этот момент в памяти обожгло сценой — той, что он сам хотел забыть. «Через несколько дней после той ночи Витя поджидал Барского возле кабака. Он стоял в тени, возле столба, и докуривал уже третью сигарету. Он знал, что поступает неправильно. Знал, что Регина бы этого не хотела. Но сердце шло впереди логики. Сердце шло впереди всего. Витя увидел Льва, когда тот вышел из кабака — слегка покачиваясь, но трезвее, чем обычно. Пиджак криво застёгнут, взгляд наглый, самодовольный. И это самодовольство вспыхнуло у Вити в висках особенно ярко. Он подошёл без приветствия — просто схватил Барского за грудки и прижал к кирпичной стене. Лев ударился затылком о холодную кладку, заматерился, но вырваться не смог. — Отвали от Регины, — прошипел Витя, сдерживая себя из последних сил. Лев усмехнулся. Такой улыбкой, от которой кулаки сами сжимаются. — Может, это тебе стоит отстать от моей жены, а? — выплюнул Барский, чувствуя превосходство. — Что ты себе позволяешь, Пчелкин? Его наглость была последним спусковым крючком. Витя медленно достал пистолет. Без резких движений — спокойно, уверенно. Направил его Льву под подбородок, поднял голову того стволом. Лев сразу напрягся, дыхание сбилось. Всё хвастовство испарилось моментально. — Ты плохо меня понял, — тихо, почти шёпотом сказал Витя. — Повторю один раз. И, клянусь, повторять не буду. Подашь на развод, останешься живой. Не подашь… решу вопрос по-другому. Лев сглотнул. Глаза забегали. Он попытался сохранить достоинство, но вышло жалко. — Если она захочет развод, я дам, — выдавил он. — Она… Она не хочет. Потому что любит меня. А с тобой просто интрижка. Эти слова ударили Витю куда больнее, чем любой кулак мог бы. Лев увидел это — и попытался пройти мимо. Но не успел. Витя, сжав зубы, ударил его кулаком в живот. С такой силой, что тот согнулся, упал на колени, хватая воздух. — Я предупредил, — бросил Витя и отвернулся, даже не посмотрев на него. Он тогда не знал — что этим только сильнее разрушил всё.» Сейчас, сидя на крыльце ресторана, Витя резко выдохнул. Грудь сжало так, будто там лёд вместо сердца. Он понял лишь одно: «он сам сделал её больнее. И теперь боится, что потерял навсегда.» Возле него присел Саша, закурил, выдохнул дым и спросил: — Чё, уехала? Витя лишь опустил голову вниз, достал сигареты и молча закурил. Внутри — пустота. Саша уже строже: — Я не понял, Пчела, это что за сопли? Ты же всегда всего добиваешься. Так что поднялся и поехал к ней. И пока всю дурь из её головы не выбьешь, не являйся. Витя горько усмехнулся: — Я уже сам начинаю сомневаться… нужно ли мне это вообще. Саша фыркнул: — Ты на себя посмотри. Ты без неё пропадаешь. Или ты адреса её не знаешь, а? — Да знаю я, — тихо бросил Витя. Он поднялся, бросил окурок на снег и махнул Саше: мол, поеду я. Сел в машину, завёл двигатель. Он узнал её адрес давно. Несколько раз приезжал, стоял в темноте, смотрел, как свет горит в её окнах. Но подняться… не решался. Витя ехал решительно, уверенно. Внутри него все кипело: злость, любовь, отчаяние. Эти недели спасал лишь алкоголь — хоть на время он мог забыть, хоть на мгновение отпустить боль. Но теперь путь был ясен, и нужно действовать. Подъехав к её подъезду, он резко вышел из машины и поднялся по ступенькам. Стучал в дверь, сердце билось быстро, как будто могло вырваться наружу. Сначала тишина, потом дверь медленно приоткрылась. Регина. Всё ещё в платье, волосы растрепаны, глаза красные. И как только она подняла взгляд, Витя без колебаний шагнул к ней, обхватил за плечи и поцеловал. Требовательно, с болью, с любовью — словно держал её последний воздух. Она попыталась отстраниться, но не смогла: тело сдалось, губы ответили. Сквозь поцелуй Витя тихо шепчет: — Не могу без тебя, Барская… хоть убей, не могу. Черт с ним, можешь быть хоть замужем, только будь моей. Она смотрит на него, глаза мягкие, руки скользят по его щеке. — С вчерашнего дня я официально разведена, Пчелкин… Улыбка Вити расширяется. Он тянется руками к молнии её платья, осторожно растягивает ткань. Сердце стучит в унисон с её дыханием. Потом аккуратно поднимает её на руки и несёт в спальню, где каждая секунда их близости словно отвоёвывает у прошлого утраченное счастье. Утро первого января. Комната окутана мягким светом, а воздух ещё наполнен теплом недавней близости. Регина лежит, глаза закрыты, пока Витя уже проснулся, тихо наблюдает за ней. Он боится пошевелиться — не хочет разрушить этот момент, когда она рядом, так близко. Сердце стучит, мысли крутятся вокруг одного — больше не отпускать её. Регина пошевелилась, потянулась, открыла глаза. Ещё сонная, она улыбнулась при взгляде Вити. Он тянется к ней, поцелуй почти нежный, почти трепетный. — Переезжай ко мне… — тихо сказал он. Она нервно смеётся, почти шепотом: — Не спеши, Пчелкин… Регина осторожно выскользнула из объятий, накинула на себя его рубашку и подошла к окну, закуривая сигарету. Витя нахмурился, натянул штаны, чувствует внутреннее раздражение — такая её реакция ему не нравится. Подошёл к ней, развернул к себе, и строгим голосом, нарочно используя её девичью фамилию: — Я не понял, что за реакция такая, Колесникова? Регина взглянула на него, тихо: — Вить… ты слишком торопишь события… Он перебивает её, пытаясь говорить спокойно, но эмоции берут верх: — Что торопить?! Нам хорошо вместе! — схватил её за руки, с силой, но не больно. — Я хочу детей от тебя. Регина горько усмехнулась: — Один тоже так говорил… И что в итоге? Вить, дай мне время отойти от развода с Львом, понять, чего хочу. Витя, тяжело вздохнув, чуть усмехнулся, глаза блестят от смеси боли и понимания: — Всё понятно с тобой… — и медленно развернулся к выходу. Регина тихо: — Вить… Он останавливается, взгляд серьёзный: — Я устал, Регина. Разберёшься в своей голове. И если действительно любишь меня… — достал ключи из кармана, положил их на тумбу. — Вот ключи от моей квартиры. После этих слов он ушёл. Регина тяжело вздохнула, села на кровать, схватилась за голову и тихо прошептала: — Почему всё так сложно… Прошло ещё, наверное, две недели после того утра. Регина держала ключи от его квартиры в руках почти каждый вечер. Казалось бы, они должны были приносить спокойствие, но вместо этого она ощущала тревогу. Она боится, что всё повторится: что её снова используют, сломают, что её сердце снова будет разбито. И всё же, внутри, где-то глубоко, живёт желание быть рядом с ним, идти навстречу, даже если это риск. Он приходил на один из показов. Его взгляд скользил по залу, останавливался на ней, но когда Регина выходила на улицу после показа — его уже не было. Он всё ещё обижен, всё ещё на своём месте, сдерживая слова и чувства. И сегодня было похоже… но нет, сегодня что-то изменилось.  Когда показ подходил к концу, зал гудел овациями, свет прожекторов слепил, а музыка вибрировала в ребрах. Регина шла по подиуму уверенно, как будто всё под контролем… но внутри у неё уже несколько минут что-то неприятно тянуло. Слабость накатила резко, будто её кто-то толкнул изнутри. Мир слегка поплыл. Как только занавес опустился, она еле дошла до гримерки, схватилась за стол и тяжело выдохнула. Но вдохнуть глубоко не успела — тошнота взвилась волной. Регина сорвалась с места, почти бегом бросилась в туалет. Захлопнула дверь, опёрлась на раковину… и её резко вырвало. Шум показался ей громче аплодисментов. Она держалась руками за прохладный металл, закрыв глаза. Лоб покрылся испариной. Когда она наконец поднялась, лицо было бледным, как бумага. Волосы сбились, взгляд — затуманенный. Валя уже стояла у двери, встревоженная: — Регинка, что случилось? Ты как? Регина еле вымолвила, глухо: — Нормально… стошнило. — и махнула рукой, будто это ничего не значит. Валя хотела что-то сказать, но Регина прошла мимо, села на стул, прикрыла глаза. Таша, увидев её состояние, тут же поставила перед ней чашку крепкого чая: — На, держи, горяченький. Выпей. Может, что-то не то съела, у меня так было и полегчало. — Спасибо, — тихо сказала Регина, почти без голоса. И в этот момент, когда она подняла руку, чтобы взять чашку, её осенило. Как ледяной ветер по спине. Два месяца. ДВА. Она замерла. Чашка дрогнула в руках. — Нет… — прошептала она почти беззвучно. — Нет, это не возможно… Внутри что-то кольнуло. Сердце пропустило удар. Дыхание сбилось. Образы мелькнули перед глазами: Витя. Та ночь. Его руки. Его взгляд. Регина тихо выдохнула, будто боялась сама себя услышать. — Господи… — одними губами. Она закрыла глаза, прижала ладонь к животу — как будто в этом жесте уже была догадка. Страшная. И одновременно… желанная. Тошнота, слабость, задержка. Все кусочки сложились. И в её груди что-то дрогнуло — мягкое, пугающее, живое. Регина сидела на жестком кожаном стуле, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. В кабинете было тихо, даже слишком — только тиканье настенных часов срезало тишину, как ножом по стеклу. Она смотрела на свои колени, на идеально выглаженный подол пальто, лишь бы не встречаться взглядом с доктором. Когда женщина в белом халате снова вернулась к столу, она присела напротив, открыла папку и мягко улыбнулась: — Поздравляю. Беременность шесть недель. Слова повисли в воздухе. И ударили сильнее, чем могла ударить любая правда, любой скандал, любой Витя, любой Лев. Регина замерла. Казалось, даже воздух в лёгкие перестал входить. — Это… точно? — её голос был тихим, дрожащим, будто она боялась услышать ответ, но ещё сильнее боялась не услышать его. Доктор кивнула уверенно: — Абсолютно. Анализы и ультразвук, все данные совпадают. Регина моргнула. Один раз. Второй. И вдруг всё внутри будто распахнулось — страх, радость, растерянность, нежность. Доктор продолжила спокойно, будто говорила о будничном: — Это ваша первая беременность? Регина отвела взгляд, дотронувшись пальцами до горла: — Нет… Была… одна. Я сделала аборт. В восемнадцать. — голос сорвался. — Это… не повлияет? — Нет, конечно, — тепло ответила врач. — Всё хорошо. И только тогда Регина позволила себе выдохнуть. По-настоящему. Губы сами дрогнули в улыбке — почти детской, ранимой, настоящей. И тут женщина чуть наклонила голову, приглядываясь: — А я тебя помню. Ты была у Беловых на Новый год. Я Катя. Тётя Саши. Регина смутилась: — Простите… я… правда не помню вас. Катя засмеялась — легко, добродушно: — Не удивительно. Ты там так страстно выясняла отношения с Пчёлкиным, что вряд ли замечала что-то ещё. Щёки Регины порозовели — впервые за недели. Катя, уже мягче, спросила: — Это от него ребёнок? Регина подняла глаза — и в них было столько тихой любви, что слов не нужно было. — Да, — улыбнулась она. Катя кивнула: — Ну и правильно. Пчёлкин горячий парень, вспыльчивый. Но он… будет замечательным отцом. Регина прикрыла глаза — и медленно положила ладонь на живот. Малыш. Он. И она. То, о чём мечтала столько лет — вот оно. Живое. Настоящее. Но с этой радостью пришёл и страх. Глухой, почти болезненный. — Не знаю… — шепнула она. — Должна ли я сказать ему… Мы ведь после Нового года не виделись. Катя чуть сжала её руку: — Конечно должна. У этого ребёнка есть отец. И он его любит уже сейчас. Поверь. Регина кивнула, но внутри продолжало колоть. Она боялась. Боялась снова подходить к нему. Снова открываться. Снова обжечься. Но теперь она была не одна. И отступать больше нельзя.