Часть 15

Утро уже серело, когда машину с Витей тихо подкатили к его дому. Город медленно просыпался — холодный, мокрый, будто с похмелья вместе с ним. Витя сидел, уставившись в окно, а мысли возвращались туда — в кабинет главврача, в тот запах крови и спирта, в напряжённые лица пацанов и в её глаза… холодные на вид, но он-то знал, что она испугана до дрожи. «Как хорошо, что Оля успела выудить ту чёртову запись с камеры… иначе бы уже копали ему могилу.» Потом — ночь. Тяжёлая, мутная, пропитанная водкой и нервами. На кушетке, опершись спинами о стену, сидели Витя и Саша. Оба уже прилично поддали. Витя держал сигарету, огонёк дрожал от лёгкого тремора пальцев. Саша обнял его за шею, притягивая ближе, как старшего брата, которого в детстве таскал за собой по двору. — Прости, брат, — выдохнул он, тяжело, по-мужски. — Прости, что вообще подумали на тебя… Витя махнул рукой, глаза прикрылись. — Да брось, Сань… — сиплый голос сорвался. — Я бы сам на себя подумал. Но в голове была только она. Регина. Её бледное лицо, когда Шмидт держал её за локоть. Как она пыталась держать маску, но он увидел страх. Увидел, потому что знает каждую её черту, каждое её дыхание. Саша, будто прочитал мысли, продолжил: — И ещё… прости за то, что Регинку сюда привезли. Не думай фигни, а? Она у тебя… — он хмыкнул, подбирая слово, — Кремень, брат. Холод держит так, будто ей всё по барабану. Я аж офигел. Такая… стальная. Витя усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Она испугалась, Саня… — произнёс он тихо, затягиваясь. — Я её слишком хорошо знаю, чтобы не увидеть. Тут дверь хлопнула, из туалета, пошатываясь, вышел Космос, вытирая руки о джинсы. — Ну чё, орлы… — протянул он. — Всё? Поревели? — подошёл, хлопнул Витю по плечу. — Пчела, ну извините. Ты ж сам такую бабу захотел. Вот и расхлёбывай теперь. Витя вскинул на него глаза — красные, уставшие. — Знаю, — выдохнул он. — Уже жалею… Она ж развод получила. Свободная… а всё равно не моя. Космос присел рядом, приобняв Витю за шею, заглянул ему в лицо, как-то неожиданно серьёзно. — Да я не понимаю, что ей вообще надо… — сказал он уверенно. — Если бы я был бабой, я бы точно втюрился в тебя. Серьёзно! Ты посмотри на себя: мужик - сказка! На секунду было тихо. А потом оба, и Витя и Саша, заржали так громко, что эхо прокатилось по коридору. — Кос, иди ты… — выдохнул Витя, пытаясь отдышаться. — Чё, правду сказал! — возмутился Космос. — Ты чё, себя в зеркало не видел!? Смех был горьким, отчаянным, пропитанным страхом за друга и за будущее. Но всё же смех. Живой. И этот смех оборвала тихая, почти шёпотом произнесённая фраза: — Ребята… — на пороге стояла Оля, глаза красные. — Валера… в коме. Смех мгновенно умер. Замер. Упал на пол, как разбитое стекло. Саша медленно встал, словно его подкошило. Космос побледнел так, что стало заметно даже в тусклом свете лампы. А Витя… Витя просто закрыл глаза. «Мир снова дал ему по рёбрам. С размаху.» Витя с тяжёлым, почти физическим грузом на плечах поднялся по ступенькам до квартиры. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках — сказалось и переливание, и ночь без сна, и вся эта треклятая история. Он открыл дверь ключом, который едва не выпал из дрожащих пальцев. В прихожей было темно и тихо. Слишком тихо. Он устало сбросил пальто прямо на пол, разулся, будто ноги перестали слушаться, и почти на автопилоте направился на кухню. Ему нужно было выпить — иначе он просто развалится. А потом… потом надо будет решать, как жить дальше, что делать… со всем этим кошмаром. Но стоило ему ступить на порог кухни, как он застыл. Возле окна стояла Регина. Как будто всегда здесь стояла — в этой тишине, в полосе тусклого утреннего света. В руках — зажжённая сигарета, но она её не курила, просто держала между пальцами, и дым лениво поднимался вверх. Она почувствовала его взгляд, но даже не повернулась. Стояла неподвижно, смотрела в окно, словно боялась обернуться и увидеть то, что увидит. У Вити внутри что-то странно дрогнуло — смесь усталости, боли и такой тихой, острой радости, что аж в горле запершило. Он молча прошёл к столу, достал из холодильника виски, налил полный стакан. Сел тяжело, как будто стол мог выдержать его мысли и вину. Сделал глоток — и только потом, хрипло, серьёзно, устало сказал: — Чё здесь делаешь? Регина слегка усмехнулась — он увидел это только по отражению в стекле. Усмешка вышла нервной, хрупкой, но всё равно колючей. — Ты ведь сам ключи мне дал, — ответила она. Голос спокойный, но в нём слышалась тонкая дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Он тоже криво усмехнулся, снова налил… и снова выпил. — Дал, — выдохнул. — Но я ждал тебя раньше. Она наконец повернулась. Скользнула взглядом по нему — по уставшему лицу, синеве под глазами, по трясущимся пальцам, которые всё ещё держали стакан. Скрестила руки на груди, будто защищалась. — Смотрю, не убили тебя, — сказала, затягиваясь. — Хорошие у тебя друзья. Слова прозвучали так, будто она пыталась шутить… но получилось резко, почти грубо. Витя поднялся и медленно подошёл к ней. Он забрал сигарету из её пальцев — коснулся их тепла — и сам докурил. Глубоко затянулся, будто надо было выдохнуть всё, что накопилось. — Что ты хочешь от меня, Регин? — спросил он тихо, но серьёзно, без защиты. Она впервые за всю ночь выглядела по-настоящему уставшей. Даже хрупкой. — То… что ты говорил насчёт детей… — её голос сорвался. — Это правда? Он поднял на неё взгляд. И ответил без тени сомнения: — Да. Она опустила глаза, будто боялась увидеть в них ложь. Витя сделал шаг ближе, аккуратно поднял её лицо за подбородок, заставив смотреть в глаза. И прошептал, так близко, что его дыхание коснулось её губ: — Я тебя больше не отпущу. Мне плохо без тебя. Понимаешь? Плохо. Её губы дрогнули. Словно она хотела что-то сказать, но не могла. Тогда она просто взяла его руку — осторожно, будто боялась спугнуть что-то хрупкое — и положила себе на живот. — У нас будет малыш… — прошептала она. Тихо, с дрожью, будто признавалась в самой страшной и самой счастливой тайне. Витя замер. Сначала просто не понял. Или не поверил. Слишком много всего за последние часы — мозг отказался принимать новое. А потом… спустя вечность… его лицо медленно изменилось. Глаза расширились. Он опустил взгляд на её живот, на свою ладонь — и спросил почти беззвучно: — Ты… не обманываешь? Она покачала головой. Серьёзно. Тихо. Абсолютно уверенно. И в следующую секунду он притянул её к себе, поцеловал — так, как будто впервые за долгое время начал дышать. Шептал в её губы, сбивчиво, горячо: — Спасибо… Господи, спасибо… Ты не представляешь, как я счастлив… Регина улыбнулась — настоящей, мягкой, тёплой улыбкой, которой он не видел тысячу лет. — Ты правда хочешь этого ребёнка? — спросила она тихо, будто боялась услышать другое. — Конечно хочу, дурочка моя, — Витя провёл пальцами по её щеке. А потом его взгляд стал строгим, почти отцовским. — И чтобы я этой дряни с тобой больше не видел, — кивнул на окурок в пепельнице. Она послушно кивнула, не споря — впервые за всё время. Он снова потянулся к ней за поцелуем, прижимая её к себе, будто боялся, что исчезнет. И в этот момент Витя точно понял:«Жизнь постепенно, осторожно, но уверенно начинает налаживаться.» На следующий день Регина сидела в машине, поджав губы и глядя на дорогу перед собой. Мотор ровно урчал, скользя по утреннему шоссе, а Витя держал руль так уверенно, будто давно знал, куда едет и зачем. Вот только Регине он так ничего и не сказал. — Куда? — наконец не выдержала она, облокотившись локтем о подлокотник и вперив взгляд в его профиль. — Пчёлкин, ну серьезно. Не люблю сюрпризы. Витя лишь ухмыльнулся, не отрывая внимания от дороги. — Терпи, Барская. Сюрпризы часть жизни. Тебе полезно. — Мне полезно знать, куда меня везут! — буркнула она, закатывая глаза, но уголок губ дрогнул, сдержать улыбку она не смогла. Витя, уловив это, коротко хохотнул. Его рука легла на коробку передач, пальцы расслабленные, но взгляд — мягкий. Он постоянно поглядывал на неё так, будто в голове у него крутилась одна фраза: Моя. «Вчера они еще долго стояли, обнявшись посреди его кухни, как будто боялись, что кто-то снова их разорвёт. Витя всё повторял — тихо, горячо, уверенно: — Теперь всё будет по-другому. Обещаю. По-другому. Она слышала его шёпот в висках даже сейчас. Позже они поехали в её квартиру. Регина собирала вещи быстро, без привычной аккуратности, словно боялась, что если задержится лишние пять минут — снова останется одна. Витя ходил по комнате за ней, молчал, но взгляд был твёрдый, непреклонный. — Вить… — попыталась было она, держа в руках коробку. — Даже не начинай, — перебил он резко, но не грубо. — Ты переезжаешь ко мне. И это не обсуждается. Она хотела возразить — по привычке, — но увидела выражение его лица и просто выдохнула: — Ладно.» Теперь они ехали по трассе, солнце пробивалось сквозь стекло, золотило её волосы и заставляло Витю снова и снова переводить взгляд — не мог насмотреться. Знал, что рядом сидит его женщина. Мать его будущего ребёнка. Регина это замечала. — Пчёлкин, — протянула она, щурясь. — Ты на меня так смотришь, будто я торт. — А ты и есть торт, — парировал он. — Самый вкусный. Она фыркнула. — Ты дурак. — Твой дурак, — легко бросил Витя. Он повернул голову, улыбнулся шире — той искренней, почти мальчишеской улыбкой, от которой у неё всегда дрожали колени. Молчание между ними стало тёплым, уютным. Через пару минут Витя, будто вспомнив что-то, снова взглянул на неё и сказал уже другим тоном — задумчивым, но уверенным: — Кстати… Пчёлкина тебе бы подошла фамилия. Регина моргнула и медленно повернулась к нему. — Нууу нет, — протянула она. — Регину Барскую все знают. Витя хмыкнул. — Ну… — отозвался он загадочно. — Мы ещё вернёмся к этому вопросу. Она почувствовала, как сердце ударилось сильнее, чем нужно. И отвернулась к окну, чтобы он не увидел её улыбку. Как только машина притормозила у массивного серого здания, окружённого высоким забором с кольцами свежей колючей проволоки, Регина будто наткнулась на холодный воздух. Сердце болезненно дернулось, пальцы сами сжались в кулак. — Зачем мы здесь?.. — еле слышно выдохнула она, будто боялась, что здание услышит. Витя заглушил двигатель и повернулся к ней. В его глазах — твёрдость, но и мягкость одновременно. — Я давно хотел это сделать, Регин. Давно. Просто раньше… — он выдохнул. — Мы тогда были… сама знаешь. Регина резко мотнула головой: — Нет, Вить… Нет. Нет! — голос сорвался, стал высоким, дрожащим. — Я не пойду туда! Она задыхалась, будто стены машины начали сжиматься. Витя спокойно, но настойчиво взял её за руку. — Я с тобой. Ты должна это сделать. Это твоя мама. Она ждёт тебя. — Я боюсь… — прошептала она. — Я слишком… виновата перед ней. — потом повернулась, вцепилась в его куртку. — Пожалуйста… поехали домой. Вить… я не смогу… И Витя впервые за всё время увидел её такой — сломанной, маленькой, уставшей от собственной вины. Не железной. Не холодной. Просто… девочкой, которой больно. Он притянул её к себе, крепко-крепко, так что она спрятала лицо у него в груди. — Тсс… — тихо шептал он, гладя по волосам. — Ты сильная. Ты же моя девочка. А я рядом. И никуда не денусь. Регина судорожно втянула воздух, выдохнула горячо ему в шею. Он поднял её лицо за подбородок и мягко сказал: — Пойдём. Вместе. Она кивнула. Очень маленькое, слабое движение — но это был шаг. У входа Витя что-то тихо сказал охраннику, незаметно сунул несколько купюр. Тот понимающе кивнул, махнул рукой — проходите. Регинины ноги дрожали так, что каблуки едва не цеплялись за пол, но Витя держал её за руку крепко, как привязанный. — Не отпускай меня… — шепнула она. — Никогда, — ответил он уверенно и сжал её пальцы сильнее. Они вошли в кабинет начальника тюрьмы. Там пахло бумагой, металлом и чем-то затхлым. Регина почти не дышала. Витя стоял рядом, плечом прикрывая её. Сзади щёлкнула дверь. Регина обернулась. Медленно. Будто поворачивала не голову, а всю жизнь. На пороге стояла женщина — с поседевшими висками, усталыми глазами и знакомыми чертами лица. Постаревшая. Помятая. Но — её мама. Мама подняла взгляд… и замерла. На секунду стала такой же, как раньше — живой. — Зойка… — сорвалось у неё. — Доченька… Регина закрыла рот ладонью, будто хотела удержать всхлип, но не смогла — слёзы сами хлынули. Она бросилась к матери, прижимаясь, крепко-крепко, будто боялась, что та исчезнет, если отпустить. Витя стоял чуть сзади, наблюдая, как два человека пытаются вернуть друг друга после пяти лет тишины. — Мам… прости… — шептала Регина, всхлипывая. — Прости меня, пожалуйста… Я виновата. Я должна была прийти… много лет назад… Прости, что я всё время молчала… мне так стыдно… Мама гладила её по щеке, по волосам, как маленькую. — Доченька… главное, ты здесь. И ты жива. И у тебя всё хорошо. Только это важно. — Она отступила на шаг, всматриваясь. — Ты… совсем взрослая стала. И красивая какая… Потом перевела взгляд на Витю, махнула в его сторону подбородком: — Это… муж твой? Регина смутилась, утирая слёзы: — Да… муж. Витя подошёл, чуть склоня голову: — Виктор. Мама обняла его так неожиданно тепло, что Витя растерялся на секунду. — Как хорошо, что у моей девочки такой мужчина… Регина снова прижалась к маме. Снова — слёзы, шепот, тихие извинения. В кабинет заглянул охранник: — Время вышло. — Пожалуйста, ещё пару минут, — Регина умоляюще посмотрела на него. Охранник перевёл взгляд на Витю. Тот кивнул. Пара секунд — и в карман охранника что-то «утяжелилось». — Две минуты, — пробурчал тот и закрыл дверь. Регина повернулась к матери: — Я приду ещё. Обещаю. — Я так счастлива тебя видеть… — сказала мама и прижала её к себе. — Ты даже не представляешь… Регина глубоко вдохнула, собираясь с духом, и тихо призналась: — У меня будет ребёнок… мама. На лице матери появилось такое светлое, настоящее счастье, что даже Витя отвёл взгляд — слишком интимно, слишком честно. Она обняла дочь крепко-крепко. — Поздравляю, моя девочка… Господи, как же я рада… Но время снова кончилось. Им пришлось выходить. Регина оглянулась ещё раз — глазами, полными слёз и света. Мама улыбалась, держась за ручку стула, будто так удерживала момент. И когда дверь за Региной закрылась, Витя взял её за руку — так же крепко, как при входе. Только теперь она не дрожала. Витя вел машину уверенно, одной рукой держась за руль, а второй — мягко положив ладонь на колено Регины. Она сидела, чуть повернувшись к окну, будто боясь спугнуть то теплое послевкусие встречи, что все еще горело внутри. Сквозь стекло тянулись улицы, солнце резало горизонт, и впервые за долгое время спокойствие не казалось ей чем-то временным. Регина глубоко вздохнула, провела пальцами по ремню безопасности и повернулась к нему. Глаза блестели — не от слез, а от переполняющей, непривычной радости. — Спасибо тебе… — тихо произнесла она, почти шепотом. Витя сместил взгляд на дорогу, но улыбка все равно тронула его губы. — Пустяки, — буркнул, будто это ничто. — Нет, — покачала головой Регина мягко, но твердо. — Не пустяки. Ты сделал… самое главное. Она не могла подобрать слова, но Витя и не ждал. Он чувствовал. И поэтому легко, будто специально желая сменить тему, усмехнулся и спросил: — Ну что, Пчелкина, готова к ещё одной встрече? Регина сразу напряглась, приподнимая бровь: — Виктор… что ты опять задумал? Он бросил на неё быстрый взгляд — хитрый, слишком довольный собой. — С твоей мамой я уже знаком, — сказал он напевно. — Теперь очередь за моими родителями. Регина округлила глаза. — Вить… ну… — она растерянно посмотрела в окно, потом снова на него. — Я боюсь. А если… если я им не понравлюсь? Витя засмеялся — тепло, уверенно, как человек, который уже знает исход. — Поздно, — сказал он. — Ты им уже нравишься. Сильно. Очень хотят познакомиться. С тех пор как я им о тебе рассказал. Дом родителей встретил их запахом пирогов и чем-то до боли домашним. Как только они переступили порог, мама Вити выбежала навстречу, даже не скрывая блеск восторга в глазах. — Вот она! — воскликнула женщина, будто встречала невестку, которой ждала всю жизнь. — Какая красавица! Заходи, доченька, проходи! Регина смутилась, порозовела, но мама Вити уже взяла её под руку, засуетилась, усадила за стол. Витя только фыркнул: — Мам, не напугай её. Но было уже поздно — Регину затопило теплом, которое она так редко чувствовала за свою жизнь. Весь вечер мама Вити рассказывала истории: как сын в детстве спрятал соседского кота, как однажды сбежал ночью «на приключения», как в восемь лет разбил нос, падая с качели, но уверял, что «катался как мужик». Регина смеялась — искренне, свободно — а Витя сидел рядом, краснея и бурча: — Ма-а-м… хватит… Картошка пахла укропом, в духовке гудел пирог, где-то тикали часы — и всё это казалось Регине невероятным. Таким простым. Таким недостижимым раньше. Потом, под конец вечера, Витя взял её за руку и, не отпуская, поднялся. — Ма, па… — он перевел дыхание, и взгляд стал почти торжественным. — У нас… будет ребенок. Тишина замерла на секунду. А потом мама Вити вскрикнула — радостно, звонко — и обняла Регину так крепко, будто та была её собственной дочерью. — Господи… наконец-то счастье пришло в наш дом, — говорила она, едва сдерживая слёзы. — Спасибо тебе, доченька… спасибо… Регина растерянно улыбалась, но в глазах вдруг появилось то же светлое тепло, что было у Вити вчера, когда он впервые положил руку на её живот. На обратном пути Регина уснула, даже не пытаясь бороться со сном. Она устроилась на сиденье, поджав ноги. Витя скосил на неё взгляд. Аккуратно убрал выбившуюся прядь с её лица. Машина мягко плыла по ночной дороге, а сердце Вити заполняло странное, тихое, но очень настоящее счастье. Вот оно, подумал он. «Счастье. Которое не купишь. Не заработаешь. Не выпросишь. Только удержишь — если не отпустишь.» И он знал — не отпустит. Никогда.