Шарф

Дети появляются в саду не сразу. Первые дни Микаса слышит чужие голоса за забором, быстрый шёпот, хихиканье, осторожные шаги — как у зверьков, которые не уверены, что территория безопасна, но любопытство пересиливает. Новое поколение воинов, которым, возможно, наконец-то удастся жить мирно. Они приходят за яблоками, пока ещё мелкими, жестковатыми: чего ещё ждать от совсем молодых деревьев. Но дети редко ждут, когда что-то дозреет, они хотят всё здесь и сейчас. Их трое: две девчонки и мальчик лет семи, худой, в слишком тонкой куртке. Они сперва не замечают её за деревьями, и это, пожалуй, к лучшему. Микаса не знает, что делать с детьми. Одна из девчонок тянется к яблоне слишком резко, ветка хлёстко бьёт её по рукаву, и она вскрикивает, но тут же смеётся, будто ей стыдно признаться, что больно. Вторая сначала осматривает сорванный плод со всех сторон, деловито, как взрослая, а потом кусает и тут же морщится: — Кислое… — Дай попробую! — тут же бросается к ней первая. Мальчик всё это время стоит чуть в стороне. Микаса замечает, что он выбирает глазами самое высокое яблоко — то, до которого девчонки явно не дотягиваются. Он тянется пару раз, подпрыгивает, ловит пальцами воздух, но каждый раз не хватает совсем немного. Он не просит помощи, просто пробует снова и снова, стирая ладони о кору. Микаса сама не понимает, зачем, но подходит, без слов хватается за ветку и аккуратно наклоняет её вниз — так, чтобы яблоко само оказалось прямо перед его лицом. Мальчишка вздрагивает от неожиданности, но намёк понимает и срывает-таки плод. Кусает — резко, решительно, по-эреновски, сразу большим куском. Жмурится недовольно, с видом обиженного на весь мир сразу. — Кислое. Гадость, — честно сообщает он. — Я же говорила, — фыркает одна из девчонок. И ойкает, наконец-то замечая Микасу. — Бежим! — Подождите, — говорит Микаса. Её голос звучит слишком строго для такого момента, и дети замирают, как птенцы под взглядом хищника. — Вы не мешаете. Только все яблоки не оборвите, оставьте нам немного. Мальчик всё это время смотрит на неё, и Микасу будто кто-то резко ударяет под рёбра. Этот взгляд слишком знакомый. Так же смотрел Эрен, когда был маленьким: будто мир ему что-то должен, и он собирается это забрать любой ценой. — Тебе холодно? — спрашивает она неожиданно для самой себя. Мальчик пожимает плечами, но пальцы у него посиневшие. Куртка явно не по погоде. Она медлит секунду. Подходит, приседает перед ним, неловко и осторожно обматывает шарф вокруг его шеи. — Дарю, а то замёрзнешь. — А как же ты? — удивленно спрашивает мальчишка. Его глаза восхищенно блестят, и Микаса не может сдержать тёплой улыбки. — Я уже давно не мёрзну. И это почти правда. Холод, который она чувствует теперь — совсем из другой категории.        Когда дети наконец убегают, Микаса остаётся стоять посреди грядок. Прохладный осенний воздух касается непривычно голой кожи — как будто вместе с тканью с неё сняли тонкий слой прошлого. — Ты линяешь? — сухо спрашивает Леви за ужином. — Или у нас продолжается эпоха добровольных жертвоприношений аксессуаров? — Я отдала его мальчику, — отвечает она. — Он был похож на Эрена. Леви одобрительно хмыкает. — Первый шаг к психическому здоровью: отдать веками хранимую святыню случайному ребёнку. Пожалуй, это лучше, чем пытаться всё ненужное закопать в нашем многострадальном саду. Микаса не отвечает. Она задумчиво смотрит в сторону дороги — туда, куда ушёл мальчик, так напомнивший ей старого друга. Как будто всё ещё видит его спину, тонкую куртку, слишком прямую, почти солдатскую походку. — Знаешь, раньше я думала, что если отпущу этот шарф, то исчезну вместе с ним. Кажется, не вышло. — Ты не из тех, кто может так просто исчезнуть, Микаса, — уже гораздо мягче заверяет её Леви. Впервые за долгие годы потеря шарфа ощущается не как предательство. Не отказ от Эрена — а передача подаренного им тепла дальше, по цепочке. Глядишь, когда-нибудь снова дойдёт и до неё.