Отчаяние

Вокзал Кинг-Кросс, платформа 9¾. 1 сентября, ровно 11:00 утра. Гермиона и Том стоят рядом с багажной тележкой, на которой громоздится клетка с полярной совой (Гермиона настояла на том, что сова — это необходимый минимум) и старый, но крепкий чемодан. Вокруг кипит жизнь: дети бегают, родители обнимаются, паровоз «Хогвартс-экспресс» выпускает клубы рыжего пара. Том одет с иголочки: мантия идеально отглажена, на шее — шарф, который Гермиона связала сама (секретным заклинанием, чтобы он был мягче шелка). Он держится прямо, но его рука мертвой хваткой вцепилась в ручку тележки, словно это якорь, спасающий его от бури. Гермиона поправляет ему воротник мантии, хотя он сидит идеально: -Так... палочку положил в карман мантии, а не в чемодан? В поезде она тебе понадобится, чтобы практиковаться. Только осторожно, не дури, не свети перед магглами. Книги по зельям я переложила сверху, потому что если они помнутся... Том перебивает, но мягко: -Мама. Ты уже в пятый раз проверяешь список. Он смотрит на неё. В его глазах — паника, которую он отчаянно пытается скрыть под маской спокойствия. Ему 11, он впервые покидает "логово" — маленький мир, который она для него построила. Гермиона замирает, сглатывает ком в горле: -Прости. Это профессиональное. Я... привыкла всё контролировать. Пока могу. Том прищуривается: -Ты много раз говорила "привыкла". Привыкла где? Что значит «пока»? Гермиона улыбается, пряча глаза: -Да, Томми. На очень старой работе. Всё в порядке, милый, я просто устала. Не бери в голову. Гул толпы стихает для них двоих. -Я буду писать тебе. Каждую неделю. Если заставляют писать только раз в месяц, я буду посылать сов по ночам. Никто не узнает. Гермиона смеется сквозь слезы: - Ах, ты мой маленький нарушитель. Не надо по ночам, бедная птица устанет. И вообще... ты должен знакомиться с ребятами, учиться, смотреть по сторонам. Хогвартс — это... это чудо, Том. Там движущиеся лестницы, говорящие портреты, библиотека, от которой у меня до сих пор поджилки трясутся. Том вдруг резко переводит на неё взгляд и спрашивает: -Ты там училась? Ты знаешь замок? Гермиона понимает, что проговорилась. Она не знает, что будет с Томом в Хогвартсе. Она очень за него боится. Выдумывая на ходу, она говорит: - Я... я много читала. Очень много. Я знаю о Хогвартсе всё. Том смотрит на неё долгим, изучающим взглядом. Взглядом, который однажды сделает его величайшим легиллиментом. Но сейчас в нем нет подозрительности, есть только жажда понять этот секрет, который всегда витал между ними. Том говорит тихо: - Ты самая умная, мама. Ты знаешь всё на свете. И иногда... иногда мне кажется, что ты знаешь даже то, что будет завтра. Ты смотришь на меня иногда так... будто боишься, что я исчезну. Гермиона берёт его лицо в ладони: -Потому что я боюсь. Я боюсь, что ты забудешь одно простое правило... Том повторяет вместе с ней, хором, как выученный годами стих: -...Сила не в том, чтобы подчинять. Сила в том, чтобы защищать. Они улыбаются друг другу. Это их мантра. -Ты будешь самым талантливым учеником за сотню лет, я знаю. Но талант — это нож, Том. Им можно хлеб резать, а можно... пораниться. Не дай замку украсть твое сердце. Не дай никому сказать, что ты особенный, если ради этого нужно стать плохим. Ты для меня особенный просто так. Просто за то, что ты есть. Голос Тома срывается на шепот, он впервые прижимается к ней при всех, чего раньше никогда не делал из гордости: -Я не хочу уезжать. Гермиона гладит его по голове -Я знаю, родной. Знаю. У меня для тебя кое-что есть. Я сделала это для тебя совсем недавно. Обещай, что будешь беречь его и никогда не снимешь. Она достает из кармана пиджака кольцо, над которым работала очень долгое время, и передает его Тому. – Это кольцо непростое. Я наложила на него чары, которые только знала. Оно будет защищать тебя от проклятий и различного вида Ядов. Ничего не бойся, если кольцо нагреется, значит рядом опасность. В Хогвартсе безопасно, но предосторожность никогда не повредит. Я хочу обезопасить тебя от беды. Верь мне, Том. Ты очень дорог мне. Чтобы не случилось, запомни, ты в моем сердце навсегда. Мой особенный мальчик. Из паровоза раздается свисток. Проводники начинают закрывать двери. -Давай. Бегом. И помни: чистить зубы заклинанием, а не щеткой — вредно для эмали, я проверяла! Том хватает её за руку, когда она уже почти отпускает его. -Мама. Ты... ты дождёшься меня на Рождество? -Я буду ждать тебя всегда. В любой день. В любом году. Том кидается ей на шею, прячет лицо у неё на плече. Она чувствует, как он дрожит. Маленький мальчик, который должен был стать монстром, но стал просто мальчиком, боящимся расставания с матерью. Потом он резко отстраняется, поправляет мантию, напуская на себя важный вид, и быстро, почти бегом, запрыгивает на подножку уходящего поезда. Том забегает в тамбур и прижимается лицом к стеклу. Он больше не скрывает слёз — стекло запотевает от его дыхания, и он отчаянно машет рукой. Гермиона стоит на платформе. Она улыбается сквозь слёзы и машет в ответ. В ее голове проносится тысяча мыслей. Я изменила историю. Он едет в Хогвартс не тем сиротой, полным ненависти, а моим мальчиком. Но что, если этого мало? Что, если стены замка пропитаны той тьмой, из которой он вышел? Что, если Дамблдор… Поезд набирает ход. Том всё машет. …Я вернусь. Я узнаю все тайны магии. Я стану сильным. Но только ради того, чтобы она никогда больше не плакала. Никто никогда не посмеет её обидеть. Никто не отнимет её у меня. Она — единственное, что у меня есть. Она — моё всё. Платформа пустеет. Гермиона стоит одна, пока последний вагон не скрывается за поворотом. Только тогда она позволяет себе разрыдаться, прижав к губам платок, который пахнет его одеколоном. Она шепчет в пустоту: -Прости меня, Томми. Прости, что я не твоя настоящая мать. Прости, что я ворвалась в твою жизнь и изменила её. Но если бы ты знал, от чего я тебя спасла... ты бы понял. Ты бы простил. Паровозный гудок звучит вдалеке как обещание новой жизни.

***

Том сидит в пустой гостиной. Перед ним лежит лист пергамента, перо застыло над чернильницей. Он пишет уже третью версию письма. Первые две были изорваны в клочья — в них было слишком много правды, слишком много слабости. Он решает, что это письмо будет сдержанным. Спокойным. Таким, каким должен быть наследник Слизерина. Таким, каким его учила быть она. **Дорогая мама,** Пишу тебе уже не первое письмо. Ты обещала ответить. Но ты молчишь. Я не сдаюсь. Первое, что ты должна знать: распределение прошло. Шляпа хотела отправить меня в Слизерин сразу, как только коснулась моей головы. Кричала про амбиции, про жажду величия, про кровь. Но я вспомнил твои слова. Ты говорила: «Не дай дому определить тебя. Ты сам определяешь себя». Я попросил её подумать. Представляешь? Я *просил* старую тряпку подумать. В голове я перебирал всё, чему ты меня учила: упорство, трудолюбие, верность. И Шляпа... она дрогнула. Она сказала: «Редкое качество. Хорошо. Но ты не изменишь свою судьбу.**СЛИЗЕРИН!** » Том останавливается, вытирая пот со лба. Воспоминание о гробовой тишине, наступившей после этого крика, до сих пор отдается звоном в ушах. Мама, ты бы видела их лица. За столами никто не хлопал. Никто не улыбнулся. Тот мальчишка с нашего курса, с которым я пытался заговорить в поезде — его, кажется, зовут Эйвери — он смотрел на меня так, будто я предал его ещё до того, как мы стали друзьями. Дамблдор улыбался. Знаешь, есть улыбки теплые, как твой плед, в который я кутался зимой. А есть улыбки холодные, как стекло. Его улыбка была стеклянной. Он смотрел на меня с профессорского стола и кивал, будто говорил: «Все идет по плану». А потом начались дни. Я думал, здесь будет легче, чем в приюте. Я ошибся. В приюте дети боялись меня, потому что вокруг двигались вещи. Здесь дети... они просто проходят мимо. Это хуже страха, мама. Страх — это хоть какая-то эмоция. А здесь — пустота. На зельях меня посадили одного. У всех были пары, а у меня — пустота за соседней партой. Слагхорн посмотрел на список, увидел мою фамилию, хмыкнул и сказал: «А, Реддл. Сирота, да? Ну ничего, ничего, прорвемся». Он не спросил, откуда я. Он не спросил, у кого я учился. Он уже всё знал. Как будто ты не забрала меня домой. Как будто тебя и не было. На защите от темных искусств профессор Мерлин-его-знает-как-там-его-зовут спросил, знаю ли я базовые щиты. Я ответил, что мама купила мне все книги по защите. Он рассмеялся. Вслух. Перед всем классом. Сказал: «Мама? Милый мальчик, у таких, как ты, обычно нет мам. Не выдумывай». Класс захихикал. Перо Тома продавливает пергамент. Он заставляет себя дышать ровно. Я не понимаю, мама. Я не понимаю, что происходит. В библиотеке, когда я подхожу к столу, студенты собирают книги и уходят. Старосты перешептываются за моей спиной. В коридорах я слышу обрывки фраз: «...тот самый... из приюта... Дамблдор сказал, что он...» Что он сказал, мама? Что он обо мне говорит? Почему никто не хочет со мной разговаривать, даже чтобы просто спросить, как пройти к классу трансфигурации? Я пытался. Честно, пытался делать так, как ты учила. Я подошел к мальчику, который сидел один в углу гостиной. Он испуганно посмотрел на меня и убежал. Буквально убежал, мама. Бросил книгу и убежал. Я не чудовище. Я ничего им не сделал. Я просто хочу, чтобы кто-то посмотрел на меня так, как смотришь ты. Том откладывает перо. Он сидит несколько минут, глядя в одну точку. Потом снова берёт перо, и почерк становится более нервным, рваным. Мама, я написал тебе три письма за эту неделю. Ты не ответила. Совы возвращаются с пустыми лапками. Сова из Хогвартса не может найти адресата. Мне сказали, что «ты вышла замуж, и я больше не нужен тебе». Это неправда. Я знаю, что это неправда. Я чувствую. Ты бы никогда не ушла. Ты бы никогда не бросила меня. Что бы ни случилось, ты бы дралась. Ты бы сообщила мне. Правда? Где ты сейчас? Почему молчишь? Сегодня ночью я не спал. Я стоял у окна в гостиной и смотрел на озеро. Оно черное, мама. Совсем черное. И мне показалось на мгновение, что я никогда больше не увижу света. Что этот холод — навсегда. А потом я вспомнил твой голос. Ты пела мне колыбельную, когда я боялся темноты. Помнишь? Ты говорила, что это древняя магия, которая защищает от чудовищ. Я не знаю, работает ли она здесь, в замке, полном магии. Но я шептал её про себя, лёжа в кровати. И мне стало чуточку теплее. Том останавливается. Он смотрит на последние строчки и злится на себя за слабость. Он хочет порвать и это письмо, но останавливается. Вдруг она ответит? Вдруг это письмо дойдет? Мама, если ты читаешь это... если ты жива... ответь. Пожалуйста. Я не знаю, сколько ещё смогу держаться. Сегодня я поймал себя на мысли, что если бы у меня была сила заставить их всех бояться, я бы это сделал. Ты учила меня, что это неправильно. Но сейчас... сейчас мне кажется, что страх — это единственное, что они поймут. Я не хочу становиться злым. Я хочу быть тем, кого ты воспитала. Но мне очень страшно, мама. Страшно, что ты исчезла. Страшно, что я один. Страшно, что этот мир проглотит меня, и ты меня больше не узнаешь. Пожалуйста. Пришли хоть слово. Просто "я жива". Просто точку на пергаменте. Я пойму. Твой сын, Том. P.S. Я всё равно буду писать тебе каждую ночь. Даже если совы перестанут прилетать. Даже если никто не ответит. Потому что если я перестану писать, значит, я поверил, что тебя нет. А я не верю. Я никогда не поверю. Ты- моя незабудка. Я нашел эту нишу, мама. Том сворачивает пергамент, запечатывает его сургучом. На сургуче он выдавливает букву «Г» — Гермиона. Единственная буква, которая имеет для него значение. Он откидывается на спинку дивана в гостиной и крутит кольцо, которое ему подарила мама на пальце. Глаза сухие — он выплакал всё ночью, когда никто не видел. Она не отвечает. Не потому что не хочет. Не потому что забыла. Она бы никогда. Это они. Этот замок, этот Дамблдор с его сладкой улыбкой — они что-то сделали. Перехватили письма. Заперли её. Угрожали ей. Или... Мысль, от которой сводит живот: или она узнала. Узнала, кем я должен был стать. И испугалась. Решила, что проще сбежать, чем смотреть, как я превращаюсь в чудовище. Том мотает головой, отгоняя это. Нет. Она не такая. Она дралась за меня. Она любила меня. Любит. Должна любить... Внутри разрастается холод. Не тот холод, который приносят дементоры (он о них пока не знает), а тот, который рождается, когда мир говорит тебе: «Ты один. Ты никому не нужен. Даже той, кто обещала быть всегда». Том смотрит в окно. В стекле отражается мальчик с темными волосами и пустыми глазами. Мальчик, который начинает понимать: если у тебя никого нет, остаёшься только ты сам. И твоя сила. Том шепчет в пустоту: -Я не сдамся. Я не стану тем, кем они хотят меня видеть. Я дождусь тебя, мама. И когда ты вернешься... я докажу, что ты не зря меня спасала. Я буду достоин твоей любви. Даже если весь мир будет против. Я буду играть в эту игру, которую начал Дамблдор. Он еще пожалеет об всем… За окном начинает моросить дождь. Капли стекают по стеклу, и Тому кажется, что это замок плачет по нему. Или это он плачет — просто снаружи. Том просыпается среди ночи с дикой болью в груди. Ему кажется, что кто-то вырвал кусок его сердца. Он садится на кровати, хватая ртом воздух. Том шепот в темноту: -Мама? Что они с тобой сделали? Он чувствует её боль. Он чувствует её отчаяние. И в этот момент в его душе что-то ломается окончательно. Из осколков боли начинает расти нечто тёмное и холодное — решимость. -Я найду способ разорвать эти узы. Даже если мне придётся изучить всю магию смерти. Даже если мне придётся стать самой смертью. Я верну тебя. Клянусь.

***

Прошло несколько месяцев. Комната выглядит почти так же, как прежде: те же книги на полках, тот же камин, то же кресло, в котором Гермиона читала Тому сказки на ночь. Но есть неуловимая фальшь. Цветы на подоконнике завяли, но их не выбрасывают. В камине нет огня, хотя на улице холодно. И в кресле напротив Гермионы сидит Теодор — мужчина с гладкими волосами и пустыми глазами, преданный слуга Дамблдора. Он связался с ней через несколько недель, после отправки Тома в Хогвартс. Изложил свои планы на её счёт. И переехал в этот дом. Теперь он контролировал каждый её шаг. Он запретил писать письма Тому, связываться с ним, отвечать ему. Она могла лишь украдкой воровать письма, которые он писал ей. И каждое письмо разрывало её сердце. Прошло некоторое время, прежде чем Гермиона догадалась, кто держит под Империусом Теодора. И это был ещё один сюрприз. Потому что никакого империуса не было. Теодор был преданным слугой Дамблдора. Он хотел услужить ему и верил несмотря ни на что. Они провели древний ритуал брака на крови. Ей до сих пор страшно об этом вспоминать. Воспоминания Гермионы Зал высечен из чёрного камня, стены покрыты древними рунами, которые светятся багровым, когда участники входят. В центре стоит алтарь — не свадебный, а жертвенный, с высеченными на нём цепями. **Этап 1: Очищение кровью.** Гермиону (в белом платье, похожем на саван) подводят к алтарю. Теодор разрезает свою ладонь специальным кинжалом с рунической надписью «Possessio» (Владение). Кровь капает в серебряную чашу. Затем Теодор берёт руку Гермионы. Она не сопротивляется — Империус не даёт. Он проводит тем же кинжалом по её ладони. Гермиона чувствует боль, но не может даже вскрикнуть. Её кровь смешивается с его в чаше. **Дамблдор** *(голос эхом разносится по залу)* *Sanguis ad sanguinem. Corpus ad corpus. Terra ad terram.* (Кровь к крови. Тело к телу. Земля к земле.) **Этап 2: Связывание душ.** Дамблдор выливает смешанную кровь в углубление на алтаре. Кровь закипает, превращаясь в багровый пар. Этот пар окутывает Гермиону и Теодора, проникая в рот, нос, уши. Гермиона чувствует, как что-то живое, холодное и склизкое вползает в неё, обвивается вокруг сердца, вокруг магии. Это не Империус. Это хуже. Это привязка на уровне души. Теперь часть её магии принадлежит Теодору. **Теодор** *(шепчет, глядя на неё с вожделением)* -Ты моя. **Этап 3: Клятва нерушимости.** Дамблдор подаёт им две золотые цепи (не украшения, а настоящие магические артефакты). **Дамблдор** Повторяйте за мной. *Теодор и Гермиона (механически) берут цепи.* **Дамблдор** Я, [имя], отдаю свою магию в узы брака. **Теодор и Гермиона** *(эхом)* Я отдаю свою магию в узы брака. **Дамблдор** Отныне и вовек я не могу причинить вред своему супругу. **Теодор и Гермиона** Отныне и вовек... **Дамблдор** Я не могу покинуть его/её. Я не могу возжелать другого. Я не могу воссоединиться с кровью, что не от этого союза. *Здесь Гермиона внутренне содрогается. Последняя фраза — специально для неё. «Кровь, что не от этого союза» — это Том. Она никогда не сможет быть с ним. Ни как с сыном, ни как с родным человеком. Магия убьёт её, если она попытается.* **Этап 4: Печать.** Дамблдор накладывает цепи им на запястья. На одно мгновение цепи раскаляются добела, прожигая кожу и оставляя шрамы-татуировки: у Гермионы — знак Теодора, у Теодора — знак Гермионы. Эти шрамы никогда не заживут и будут светиться, если один из супругов попытается нарушить узы. **Дамблдор** *Vinculum perpetuum.* (Вечные узы.) *Цепи исчезают, но шрамы остаются. Ритуал завершён.* 2 Воспоминание Гермионы. *Она стоит в новой комнате, в доме, который больше не её. На запястье пульсирует багровый шрам. Теодор спит в спальне. Она выходит на кухню, берёт нож, смотрит на свою руку.* *(Я могу перерезать вены. Кровь вытечет, и я освобожусь.)* *(Она подносит нож к коже. Лезвие холодное.)* *(Но если я умру, Том останется совсем один. Он никогда не узнает правду. Он будет думать, что я его бросила. Он станет монстром. А если я жива — у него есть шанс.)* *(Она убирает нож.)* Я выдержу. Я выдержу всё. Этот ритуал — идеальная тюрьма, построенная Дамблдором. Но, как и любая тюрьма, она лишь закаляет того, кто хочет сбежать. И Том, и Гермиона теперь заперты в своих клетках, но их любовь — единственное, что Империус и древние узы не могут убить. Гермиона стоит у окна. Она смотрит на дорогу, ведущую к дому. Она всегда смотрит на эту дорогу. Её глаза открыты, но в них нет жизни — только отражение лунного света. Теодор не отрываясь от газеты, голос монотонный. -Отойди от окна, дорогая. Сквозняк. Гермиона не двигается. Её рука медленно поднимается к стеклу, палец рисует букву «Т» на запотевшей от её дыхания поверхности. Буква получается кривой, дрожащей. Теодор резко складывает газету: -Я сказал — отойди. Гермиона вздрагивает. Её тело подчиняется помимо воли. Она делает шаг назад, но взгляд всё ещё прикован к окну. К той букве. Теодор подходит, стирает букву рукавом, грубо: - Глупости. Этого мальчишки больше нет. Забудь. Ты теперь моя жена. Он принадлежит Дамблдору. Гермиона молчит. Внутри неё — крик. Крик такой силы, что, кажется, стены должны рухнуть. Но снаружи — только лёгкое подрагивание губ. Теодор берёт её за подбородок, заглядывает в глаза: -Дамблдор был прав. Ты слишком привязалась к этому... феномену. Но теперь всё кончено. Ты свободна от своей одержимости. Гермиона смотрит на него. В её зрачках на долю секунды вспыхивает ненависть — чистая, древняя, как сама магия. Теодор отшатывается, но импульс гаснет, подавленный заклинанием. Она вспоминает все моменты, после ритуала, когда Теодор насильно брал ее на всех поверхностях этого дома. Помнит все прикосновения и синяки. Гермиона говорит ровным и механическим голосом. -Да, дорогой. Ты прав. Она проходит мимо него, садится на диван, складывает руки на коленях. Идеальная кукла. Теодор довольно кивает и возвращается в кресло. Пока её тело сидит неподвижно, разум борется. Империус — это не полное порабощение. Это клетка, в которой узник может думать, но не может двинуть и пальцем против воли хозяина. Гермиона использует всё, чему научилась за годы борьбы с тёмными искусствами, чтобы сохранить ядро личности. Том. Томми. Мой мальчик. Ты там, в этом холодном замке. Ты ждёшь моих писем. Ты думаешь, что я тебя бросила. Перед глазами встаёт картина, когда она забирала Тома из приюта. Его глаза и взгляд полный неверия. А теперь ему больно. Больнее, чем тогда. И я не могу даже отправить письмо. Теодор прерывает ее мысли: -Завтра приедет Дамблдор. Будь добра, приготовь чай. С мёдом. Он любит с мёдом. -Хорошо, дорогой. Чай. С мёдом. Я бы всыпала тебе в чай яд, старый манипулятор, если бы могла пошевелить пальцем. Ты забрал у меня сына. Ты сделал меня женой этого ничтожества. Ты запер меня в моём же теле.) Но я знаю то, чего не знаешь ты, Альбус. Я знаю будущее. Я знаю, что Том Реддл, лишённый любви, становится монстром. Но Том Реддл, которого предали — он станет чем-то похуже. Он станет праведным мстителем. И когда он прорвётся сквозь твои барьеры, сквозь твои заклинания, сквозь твою ложь... Она мысленно улыбается. Страшно. Пусто. Но улыбается. ...он придёт за мной. И горе тебе тогда, Альбус. Горе всем вам.