Академия Св. Сердца

Мрак сгущался по углам. Словно дымом, он полз по голым, серым и холодным стенам комнаты, служившей личным Адом, устрашающей угрозой и обыденным рычагом давления на умы, погрязшие в страхе и несвободе… Здесь из раза в раз становилось только холоднее. Руки сначала слегка подрагивали, на следующий день перестали, потому как обледенели, как и другие конечности, но отчего-то до них никогда особо не было дела. И правда клетка, укромная и сырая в продуманности своей, что было абсурдно. Ученицы все до единой боялись этой комнаты, боялись быть неугодными и неправильными. У страха этого могли быть разные причины: может, они верили в то, что будут грешны и Вседержитель отречётся от них; они также могли страшиться одиночества, собственных мыслей и желаний, ведь только в кромешном одиночестве наши помыслы невероятно с нами честны; а кто-то настолько преисполнился в лицемерии и самодовольстве, что боялся только потому, что не хочет потерять своей безупречной репутации средь сестёр. Разве можно было хоть одну в этом винить? Здесь существует целый мир, в котором, подобно реальному, каждый выживает, как может. Девушки никогда не были равными, как должны быть равны перед Создателем. Эта комната — лишь доказательство того, насколько он несправедлив, не знает милости и прощения в лицах этих стервятников, кружащих над ученицами, как над добычей жалкой и беспомощной, называющих себя учителями и просветлёнными. Девочка (чьё имя в настоящем давно утеряно, поэтому мы будем называть её просто N) попадала сюда довольно часто и никогда не дрожала при мысли оказаться здесь вновь. Печалило её только то, что запрещали заниматься музыкой, без которой N едва ли воспринимала себя человеком, но уж точно не одиночество и боль в коленках от долгого стояния на горохе. Нет, не из-за какой-то невероятной особенности или непоколебимой силы духа. В Академию она попала довольно поздно, уже со сформированной личностью, ей просто повезло, повезло чуть больше, чем остальным. Именно она сидела этой ночью в комнате за очередной проступок, лишённая уже всякой веры, что крики, биение двери, уж тем более ругательства помогут ей и она вернётся домой. Какая глупая, поистине детская наивность! Но что же такое истина? Разве может такое слово поддаваться человеческой, искушённой мысли? Сёстры уверяли, что знают эту истину, но девочка, когда в очередной раз успешно обманывала их, считала, что все они не больше чем идиотки. Истина их тоже посредственная, как и вера. Некоторые девочки, чьё сердце ещё могло познать сочувствие и сожаление, твердили, что идиотка именно она, раз противится подчинению. «Взгляни на свои руки! Разве тебе это нравится?» или «Будь же мудрее, глупая» — со шлейфом отчаяния в голосе. Тогда глаза N горели яростным огнём, оставляя после себя лишь жжёную землю отрицания этой, с какой-то стороны, правды, которую признать было бы равносильно отречься от себя самой, что стало бы убийством, а девочка не убийца и никогда ею не станет. Нет, нет, нет! Сейчас её глаза пусты и опущены к земле, познавшие сокрушение и противоречие, чувство того, как медленно и тяжело угасает собственное убеждение верности подобного протеста. Эта льдиность помещения на конечностях не остановилась: она поселила лёд в глазах, придавая текстуру стекла; она расстелила в душе бесконечные снега и воющий ветер, пустошь без конца и края. Если раньше она была готова ненавидеть даже Бога за эту жестокость, то теперь, вновь обратив внимание на уже почти зажившие следы линейки на пальцах, она тихонько приподнялась, тело передёрнуло, после чего она села у окошка, которое служило единственным источником света, и начала молиться. Разговаривать на несуществующем языке, имея в виду этим свои мысли, которые не могла сказать вслух на своём, и в слогах, прерывистых и тихих, звучащих сакральным шёпотом, проливался этот белоснежный свет, попадая на бледное лицо и дрожащие ресницы, показывая, как густа и опасна тьма не только вокруг, но и в душе, что не пришла к смирению. Тогда до ушей донеслось это ангельское пение, высокое и стройное, тонкое звучание голосов, успокаивающих и заполняющих пустоту. — Мисс N, на выход, — дверь резко и громко отворилась, нарушая обретённый девочкой покой так унизительно безразлично, что пришлось скривить губы и стиснуть зубы, дабы не ляпнуть очередную колкость и лишиться занятий на ещё один неопределённый срок. Пение затихло, исчез и яркий свет, ставший центром вселенной на какое-то время. Приказной тон, режущий сталью, подобный звучащему в более раннем детстве каждый день, был ею так ненавистен, как плевок в душу, но больше в лице она не менялась, только лишь послушно встала с колен, ощутив неприятную боль, а затем покорно последовала за сестрой. В этот раз девочка даже не могла предположить, что ждёт её за проступок, потому шла с такой же устрашающей всё живое пустотой в мыслях. Проходя коридоры и повороты, похожие все друг на друга, они дошли до трапезной, где сестра дочитывала житие одного из Святых. Царила полная тишина, все слушали её внимательно, но у них особо и не было выбора. Они все пали на поле битвы, предпочтя камере вот это — духовный плен. Девочка презирала их за это, за ведомость и слабость, хотя, вероятно, не имела на это никакого права. Атмосфера накалилась, когда ученицы увидели весьма истощённую N, зная, что та была вновь наказана. Некоторые даже начали перешёптываться, но умолкли сразу, как только самая старшая сестра крикнула: «Молчать!» Голос у неё был требовательный, властный, с просачивающейся надменностью; N всегда казалось, что она считает себя лучше других, но, справедливости ради, она убеждала и учениц в их превосходстве над остальными людьми. И всё же девочка не переносила её — не только потому, что именно эта старая придумывала ей наказания, но и потому, что та всегда относилась к ней предвзято, с самого первого дня учёбы здесь, ведь знала, что кровь N не такая уж и чистая. И девочке приходилось не реагировать на эти нападки, а карга не унималась, постоянно упоминала это при любом проступке, мол, «Чего и следовало ожидать от вас, видно, что нрав матери, грешный», — специально так, чтобы слышали все. Каждой, кто только посмотрел на N с превосходством, она обязательно выцарапает глаза, заставит понять, насколько те ничтожны на самом деле. Та женщина, что привела девочку, удалилась, но совсем быстро вернулась с деревянной дощечкой в руках, углы которой были прицеплены к цепи. — Вот, что бывает с теми, кто своевольно живёт и не придерживается правил, — старшую сестру слушали даже тише, чем чтение до этого, что невозможно, но ощущалось именно так. Женщина с табличкой подошла к N и повесила её на тонкую шею, не встретив сопротивления, отошла, встав позади старой сестры, пугающей остальных. — Какой позор… — Дощечка была увесистой, из-за чего цепь давила на шею. Всё читалось на чужих лицах, а на них застыл лютый ужас. Видимо, это должно быть унизительным, ведь на шее девушки висела надпись: «I'm a liar. I'm a sinner.» — Ученицы, которые пойдут против Бога, будут жестоко наказаны. Вам не стоит брать пример с тех, кто грешен и совершенно не сожалеет об этом! — сестра с гневом посмотрела в сторону N, которая не обращала на неё внимания, смотря в неопределённую точку, похоже, и вовсе витая в своих мыслях. Заметив это, женщина подошла и встала напротив излишне близко, чтобы у девочки не было и шанса увильнуть. — Потому что Отец твой и Бог тот, который в Аду. Может, то достраивало воображение, но казалось, что молния в этот момент разрезала небеса, когда совсем безжизненный взор обратился к старушонке, выглядящей теперь обычным червяком под ногами, которого стоило бы раздавить. N улыбнулась, улыбнулась так безумно, так довольно, будто в неё действительно вселился Дьявол, — тогда она наконец увидела страх в глазах, которые должны были его вселять. «Наконец-то вы честны с нами». Это должно быть унизительно — бояться слов, которые произнёс своими устами. Произошло это в 1923 году, в католической частной академии Святого Сердца Нового Орлеана, расположенной на Сент-Чарльз-авеню. --- Прошла неделя с того самого дня, когда Кайро пришлось смириться со своей скорой смертью, — целая неделя, похожая скорее на пытку: бессонница, повышенная тревожность, кошмары, а самое главное — паранойя. Хоть девушка и видела того мужчину всего несколько минут, но его образ впечатался в её сознание на всю жизнь. Она видела его везде: за столиками в баре, за углами домов, со спины в магазинах, — а потом тяжело и напряжённо выдыхала, понимая, что просто ошиблась, и человек всего-навсего невероятно похож на него. Через время в голову начали закрадываться навязчивые мысли, что ей могло это всё просто присниться, потому что она совершенно не помнила, как вернулась домой, действительно ли убийца отпустил её; а затем она включала радио и, заслышав такой же голос, быстро нажимала на кнопку отключения, вновь осознавая реальность происходящего. До того у девушки никогда не было провалов в памяти, потому тревожность только возрастала в ней, когда любые попытки вспомнить концовку маленькой истории заканчивались очередной неудачей. С тем же Кайро размышляла о том, что чувствовала, к примеру, желание увидеть мужчину вновь, дабы окончательно разобраться и убедиться в том, что она не сошла с ума, потому что эти муки были ужасны. За эти дни она не раз проходила мимо районного участка, но ни разу так и не осмелилась зайти и рассказать об этом. И причина этой неспособности убивала её изнутри, потому что не была известна. Страх настигал её даже в собственном доме: просыпаясь поздно ночью, она чётко слышала, как открывается входная дверь, как кто-то ходит по комнатам, но никогда не заходит. Девушка вновь засыпала, ощущая свою парализованность слишком явно. Наутро, проверяя дверь, она понимала, что никто не проникал, и воспоминания взаправду ложные, но уж точно не самоощущения. Одним вечером Кайро сидела за столом и пыталась на листочке бумаги описать тот день в мельчайших подробностях, ведь она могла что-то забыть или упустить, а от этого зависело её состояние. Погрузилась в ту ночь вновь — и сердце начало биться быстрее, а голова кружиться. Только тогда, вместе с отголоском прошлого, к ней пришло новое ощущение, которое до этого она успешно игнорировала, разумеется, не специально. Душу с её волнением охватило страшное, животное чувство наслаждения. Только ли боязнью за свою собственную жизнь вызвана та улыбка? По груди разливалось это чувство, как свежий мёд стекал с деревянной ложки, и тогда уголки губ вновь дрогнули в этом безумии. Вопросов было много, конкретно к себе, но ответы ускользали, подобно песку сквозь пальцы. Девушку охватывал ужас, но она чётко понимала, что вся ситуация ей безусловно понравилась, очень странно понравилась, со своим больным оттенком. Понравилось само убийство или тот, кто убивал? Может, всё вместе? У Кайро с детства нездоровая тяга к жестокости, но поняла она это только сейчас. Один раз мальчик на улице ударил другого кулаком по глазу, выглядело это страшно, сбежалась куча взрослых, но он не чувствовал своей вины. Пострадавший бедняга чуть не ослеп на один глаз, весь залился кровью, но виновник не сдавался и даже под осадой взрослых смотрел на него глазами лесного дикого зверя, намеревающегося разорвать свою жертву в клочья. Кайро тогда видела эту драку, а после расплакалась и застыла. Подбежавшая к ней матушка решила, что девочка испугалась, и поскорее увела ребёнка, даже не догадываясь, что были это слёзы восторга, который в таком возрасте сложно понять. В голове сам собой возник образ маленькой белой девчушки с едва заметной улыбкой и очарованным, словно заколдованным взглядом, направленным на него… мальчика, что засел в её голове на долгие годы, в её фантазии, сны и мысли, как и его разбитые костяшки рук. Кайро влюбилась в него всем своим сердцем; потом он ей рассказал, как избил собственного друга до полусмерти, но должного отвращения у девочки не возникло, она слушала его с ухмылкой на лице и заинтересованными глазами. Сейчас она и вовсе не помнит, куда тот исчез, как она про него забыла и почему вспомнила именно при таких обстоятельствах. Кайро слишком обречённо просидела на стуле ещё час, просто перебирая всё своё прошлое по крупицам; тревога снова накрыла её с головой, она боялась выключить свет, начала подрагивать. На душе стало паршиво и тягостно, но покоя не давало ощущение того, что должно произойти что-то нехорошее, и это предчувствие её ещё ни разу не обманывало. Ближе к ночи юная певица подошла к окну, из которого выглядывала каждый день, боясь, а с тем же молясь увидеть на улице знакомого мужчину, который вызовет дрожь. Она уже собиралась идти спать и хотела задвинуть шторы, чтобы утренний солнечный свет не попадал ей на глаза. Не хотелось рассматривать улицу, ведь это только поспособствовало бы бессоннице; девушка отговаривала себя, но глаза сами опустились вниз. Время остановилось, зрачки суетно задрожали и уменьшились в размерах, кролик пробежался по её могиле. Возле уличного фонаря, будто болтая с тенью как со своим другом, стоял мужчина, а главное — взгляд его был доброжелательно направлен на окна Кайро; он точно знал, что она живёт здесь, точно знал, в чьи именно окна он смотрит. Лёгкая улыбка держалась на его губах, а рука поднялась и помахала, как только он увидел ту, которую ждал. Девушка сильно пожалела, что побоялась выключить свет, и, повергнутая истерикой наповал, закрыла шторы и отключила торшер, освещающий комнату. Свернувшись калачиком, она начала что-то усердно бубнить себе под нос, словно читала мантру. Образы оживали, собственный разум сводил её с ума, а мужчина только этого и добивался. Он смотрел на неё через зеркала и проём, следил за каждым действием, вынуждая и требуя отреагировать. Кайро не знала, что ему может быть нужно кроме смерти, но неизвестность лишала рассудка. Она чувствовала себя полной дурой, готова была убить себя сама за то, что выйти ей всё-таки хочется — чтобы покончить со страхом, и потому что действительно было интересно, почему он её отпустил, зачем пришёл сейчас, и это «хочу» навязчивое, ядовитое в сочетании с постоянным взвинченным состоянием выдало опасную и безрассудную смесь. Кайро решила, что дальше так продолжаться не может. Страх этот абсолютно бесполезен, даже вреден, и если ничего не изменится, то он будет преследовать её всю оставшуюся жизнь, ведь убийца, похоже, не планировал покидать её. Чтобы убедиться в этом снова, она приоткрыла ближнюю штору и посмотрела на фонарь. Мужчина там так и стоял, только теперь взгляд был опущен вниз, довольно скучающе; он облокотился телом о фонарный столб, с полуулыбкой напевая себе какую-то песню под нос. Девушка поняла это, потому что он качал головой в такт и совсем явно притоптывал ногой. Брови нахмурились, и певица наконец прошла на кухню, взяла нож, будто была способна им воспользоваться, но мнимое чувство безопасности она всё же обрела. Одевшись в более приличную одежду и собравшись с мыслями, взвесив все за и против, она вышла на улицу, не веря себе самой и своей мании. Первые шаги были лишены всякой уверенности, последующие стали более ровными, отчего-то спокойными, возможно, от принятия неизбежности. Лёгкий ветер коснулся её чуть-чуть растрёпанных волос; казалось, на улице стало холоднее. Мужчина выглядел довольным, и Кайро поняла, что пока другим она его не видела. «Пока?» — ужаснулась она своим мыслям. — Доброй ночи, мисс. Уж думал, не выйдешь, — он до сих пор предпочёл стоять с опорой на фонарь, только теперь сложил руки на груди и сощурился. Это обаяние только пускало пыль в глаза. Кайро сильнее сжала ручку ножа, а мужчина сразу его заметил. — Надеялся? — Он по-доброму рассмеялся. — Я знал. Не прими за оскорбление, но у тебя же всё на лице написано. — Тц, — фразу девушка явно не оценила. Это самодовольство только раздражало, но складывалось ощущение, что они просто отыгрывают какую-то сценку, и персонажу Кайро сюжетом прописано довольствоваться происходящим и пожирать его, как излюбленный деликатес. Что ж, с ролью она справилась отлично. — Ты следишь за мной? — Твоя фантазия. — Ты стоишь возле моего дома, — с большим недовольством подметила Кайро, потому что тот явно считал её глупой, а она не выносила подобного. — Случайность! — он улыбнулся так, словно играл с маленьким ребёнком, но вышло искренне, из-за чего девушка тоже улыбнулась, но лишь от растерянности из-за абсурда. — Может, сама судьба свела нас снова? М? — Враньё. Не верю в случайности с такой же силой, как не верю тебе, — девушка неосознанно скрестила руки на груди, повторяя позу мужчины. — Зато в себя ты, похоже, очень сильно веришь, раз считаешь, что это тебе хоть как-то поможет, — он начал подходить ближе, а рукой указал на лезвие, которое теперь отражало свет фонаря. Девушка не раз замечала по ходу диалога, что руки её расслабляются, а затем вновь сжимала пальцы, лишь бы не терять бдительность. Стоило отдать ему должное, он профессионально заговаривал зубы. Теперь становилось ясно, как проходят убийства. — Как забавно, учитывая то, как шарахаешься целыми днями от теней, — даже умилительно. — Значит, всё же следил, — Кайро не испугалась сокращения расстояния между ними, тем более вышла она сама. Это была её маленькая победа, но тот и не слишком пытался скрыть что-то столь очевидное. Он специально над ней издевался, она уверена в этом. — Упс, — наигранная досада, но девушку это действительно рассмешило, ведь он даже дотронулся кончиками пальцев до губ, словно в достоверном изумлении, а после натянул на себя обыденную ухмылку. Она каждую секунду напоминала себе, что он перерезал горло мужчине, но с каждой последующей фразой верилось в это с трудом. Словно не Кайро видела это собственными глазами, а кто-то другой оклеветал его. Какое же хрупкое всё же человеческое сознание, на какую ложь оно готово пойти даже во вред себе. Главное — этому не поддаваться. Мужчина зашёл за спину девушки, но не обернулся и не коснулся, хотя она подумала, что будет именно так. — Menteur et pécheur, — бросила в ответ девушка и обернулась, увидев, как мужчина протягивает руку, словно приглашает пройтись по ночной улице. Эта идея не шибко вызывала восторг, Кайро лишь напряглась; из мира фантазий её вернули в реальность, в которой перед ней не человек, а безжалостный монстр. Правда, она о другой компании никогда не грезила. Чувство собственной глупости и безрассудства пожирали её изнутри, но поддаваться было интересно. Тешило эго, которое всю жизнь об этом и мечтало… — Какой прекрасный французский. Пройдёмся? — он замечал её страх и смятение; не только у Кайро всё было написано на лице — у мужчины очень говорящий взгляд, его можно было читать по уровню насмешливости и озорства, иногда и демонического. Выглядело красиво, несмотря на то, что он не был белым; отвращения девушка не испытывала, и это была очередная странность, с которой она выбрала смириться. Рука медленно легла на его холодную, будто подписывая этим жестом контракт или приговор, безмолвно соглашаясь. Может, в его словах была доля правды. Не боялась всё это время, а жаждала, желала встречи, в конце концов получила и теперь ведётся на любую уловку, даже с пониманием, что это всего-навсего игра, в которой хочется разобраться до яростного фанатизма. — Я, кажется, знаю, кто ты, — обозначила Кайро, смотря под ноги от усталости. — Сначала подумала, что голоса просто похожи, но сейчас уверена. Это ты говорил по радио. Я даже слышала, как тебя обсуждали в баре… — она задумалась и слегка нахмурила брови, имя вертелось на языке, но постоянно убегало, точно всё, что с ним связано, глумилось над ней, — Аластор? Он перевёл глаза с дороги на неё. — Какие шикарные дедуктивные способности. — Какая наглая лесть. — Верно! — Они усердно пытались подловить друг друга хоть в чём-то, и всё же Аластор был галантным, но иногда неправдоподобно строил из себя святошу, и Кайро усмехалась, замечая в нём это. Чем дольше он не пытался её убить, тем больше она начинала сомневаться в подлинности происходящего, но и спросить не получалось — отчего-то думалось, что это будет выглядеть невпопад, хотя вопрос крайне логичен. Они остановились возле скамейки, и Аластор решил покурить, достал пачку сигарет и сразу предложил спутнице тоже; вообще, подобного она старалась избегать, но, не найдя более веской причины отказывать, кивнула и взяла сигарету из его пальцев. Мужчина зажёг свою зажигалкой, а после подошёл и нарушил её личное пространство, проник в него так быстро, что Кайро даже не успела среагировать. Его лицо было совсем близко, а кисть руки легла на чужое, слегка сжимая щёки; он коснулся тлеющим сигаретным концом её, давая подкурить. И тогда дым наконец проник в лёгкие, заставляя прикрыть глаза и окунуться в это блаженство, убивающее и губительное; похоже, Кайро всё-таки была любительница. Больше они ни о чём не говорили, просто смотрели, как в воздухе вырисовывался витиеватый узор и с таким же успехом растворялся в нём. А главное — кожа слишком точно запомнила то, как от прохладных касаний хорошо; в этой тишине стало так спокойно, и тело столкнулось с шоком от параллельности: несколько минут назад она билась в истерике, и голова болела, как от быстрой смены температур. Причина, по которой Кайро так и не смогла рассказать в участке о том, что произошло, была неубедительна. Но ведь ей банально могли не поверить, да и доказательств у неё нет, как и имени — до сегодняшнего дня. Сейчас она и вовсе вместе с ним стоит и пускает дым, специально или назло себе забывая о произошедшем до этого. Или не забывая? Кайро смотрела на его лик, на каштановые волосы, гармонию всего — от одежды до цвета глаз, — тогда она вспомнила, в чьих руках сейчас острое лезвие, кто стоит и смотрит сверху вниз. Если бы Аластор хотел, то убил бы её ещё неделю назад, но нет — она жива, дышит и зрит, обходит, ищет пути. Что ж, девушка надеялась, что он пожалеет об этом. Он достаточно подлил масла в огонь её самодовольства; она заключила свой взор на лёгкой улыбке и шлейфе безнаказанности. Нет доказательств — значит, они будут. — Спасибо, — тихо прошептала она, потушив сигарету о мусорку, стоящую возле скамейки. Аластор лишь одарил её удивлённым взглядом. — В последнее время было тревожно и скучно жить. Сейчас спокойно, — решила пояснить Кайро. — Что ж, тогда за тобой должок, — ответил мужчина и поднялся, таким же образом потушил и свою сигарету, а затем выкинул окурок. Он подошёл и подставил руку, чтобы девушка взяла его под локоть. В этой густой, похожей на домашнюю, тишине они дошли до начала их пути и там попрощались, как самые обычные люди. Кайро могла только догадываться, почему Аластор поступает с ней так; о его принципах ничего неизвестно, но одно она знала точно: жалости и сочувствия в этом человеке не найдётся для неё и крупицы. И сразу стало пусто; она смотрела на то, как он уходит так же, как и появился, — в своей манере сумасшествия. Кайро никогда, с самого детства, в человеке искать было нечего. А за Аластором тянулся багровый след.