Кенозис, или Ничья земля

В академии почти всегда царила тишина, и только поэтому неизбежно начинало казаться, что в этих стенах ты абсолютно один — не только душевно, но и физически всё вокруг испарялось, само собой уничтожалось. Лишь прижавшись к ледяной стене, можно было уловить хоть какие-то звуки. N казалось, что стены пели детскими голосами. Пели и молились, то ли пытаясь успокоить, то ли оплакивая все эти потерянные в заблуждении души. Что ж, в отличие от голосов, N не было дела до остальных. К сожалению, все они верили в Бога, которого вырисовывало католичество, — в того, что за непослушание покарает. А значит, пытаться их убеждать, а уж тем более рассказывать про иного Бога, благосклонного и терпимого, и вовсе не стоило. Не поверят. N иногда даже жалела, что они так утонули в этой лжи — настолько, что правды по собственной воле не услышат, начнут отрицать, бояться и дрожать в ожидании темной комнаты. N давно поняла, что единственный их Создатель — Академия и сёстры. Кто тогда создал её? Чьи мысли засели в голове, чьи повадки — в движениях? Или всё это пустота, не имеющая никакого содержательного ответа? Выжженная пустыня. Ничья земля. --- Это был день купания. Даже эта обыденная человеческая потребность существовала исключительно по графику или перед какими-то важными мероприятиями. Сначала процедура казалась N унизительной — вероятно, так оно и есть. Унижение — стоять почти нагой перед сёстрами, перед другими, точно так же униженными. Грудь и бёдра закрывала лишь старая белая тряпка, которую постоянно приходилось поправлять, чтобы не спала. N только хмурилась, когда в очередной раз узелок развязывался. Со временем пальцы машинально стали вязать новый — потому что привыкли. Человек такое существо: ко всему привыкает. Сначала — к боли, потом — к своей кровати, затем — и к новому, хоть и страшному миру. Так и к купанию привыкал каждый, кто попадал в комнату, выложенную кафелем, два раза в неделю. Вода редко была хотя бы чуть тёплой, а руки сестёр — всегда грубые, как и черты лиц, когда «приходилось делать то, что девочки не в состоянии». Вполне легко было заметить, что не всегда это было правдой. Многое решалось лишь из личной неприязни, потому они старались сделать всё ещё более убийственным для чего-то внутри. Люди зовут это надеждой. Говорят, что она умирает последней. В лучшем случае. Здесь же первым делом уничтожали именно её. Называли это подготовкой к счастливому браку в будущем. И, похоже, нужно пройти несколько кругов ада, чтобы рядом с мужчиной думать, будто ты счастлива. Для N и это не было секретом. Всё шло из семьи. От злого взгляда отца. От сильных рук, которые только и знали жестокость, — рук, что приносили тошнотворную боль. И кто только её творец? Матушка часто пыталась изобразить себя счастливой, хоть и получалось скверно. Всякий раз, когда она начинала с ним говорить, на лице появлялась вымученная улыбка — такая неестественная и неживая, что N становилось не по себе. Отец отвечал грубо, очень редко — спокойным тоном, заставляя её ночами плакать. Покидая дом, N жалела мать. Хотела подарить ей весь этот мир. Но в Академии поняла, насколько ошибалась. Со временем, вместе с привычкой, пришло осознание: домой возвращаться уже не хочется. И лучше бы дверь их особняка навечно осталась закрытой. Если и существовать в её жизни, то поверхностно — и никогда больше так близко и погружённо. Но дом не спешил покидать её. Зарылся в укромном местечке сердца и всякий неудобный момент напоминал о своём существовании, провоцируя N разодрать всю плоть в клочья — вместе с воспоминанием уничтожить и себя. --- Девочка как обычно завязала ткань, закрывая голое тело. По коже пошли мурашки от холода, пронзающего её через ноги. Кафель под ними обжигал этой низкой температурой — стоять было невыносимо, но в воде будет только хуже. Тактика всегда одна: нужно быстрее окунуться с головой, вызвать моментальную привычку и не мучиться долго. Некоторым это страшно. Волосы намокли, и девочку тут же передёрнуло, когда каждый её кусочек почувствовал ледяную воду. Ткань тут же прильнула вплотную, соски выпирали, но никто не обращал на это внимания — все были заняты своим стыдом. N прошлась хозяйственным мылом по открытым частям тела, затем намылила волосы, которые потеряли прежнюю шёлковую фактуру, стали ломкими и похожими на солому. Внешний вид N очень испортился: кожа сохла, ломались ногти, отекало лицо. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, как медленно уродовалось её нутро, как учились врать глаза, которые не врут. Долго тратить время на мытьё не было желания, как и задерживать других. Потому девочка поспешила смыть с себя мыло и выйти из воды. Никаких голосов. Глухая тишина и надменные взгляды. Смотрительница обычно редко отлучалась и оставляла девочек одних, но бывали моменты, когда появлялась возможность поговорить, стать на несколько секунд собой. Но каждая здесь пребывала в забвении — они не общались, даже когда была возможность. Как отличить их от истуканов? Не живые. Мёртвые. В этот раз сестре что-то понадобилось, или её кто-то позвал, но она вышла, гаркнув напоследок, чтобы девочки не расслаблялись, — ведь она скоро вернётся. Почти в то же время из соседней ванны вылезла другая ученица. Она-то и решила нарушить всеобщее молчание. — Прошу внимания, внимания! — В комнате было мало учениц, вместе с N — десять. Каждая повернула голову, выпучив глаза от удивления, и N не стала исключением. — Я думаю, каждая из вас знает, что нашего Бога нужно любить и почитать. И если мы не будем этого делать, то станем грешны, и дорога тогда ведёт в Ад. Её тон, взгляд, да и жесты N отчего-то не нравились. Постепенно она начала рыться в архиве своей памяти и отметила, что эта смелая, среднестатистическая стукачка очень удобно прячет свою злость под личину благого помысла. И сразу стало неинтересно, что она скажет дальше. — В таком случае вам так же должно быть известно, что мы должны помогать и остальным понять, что «хорошо», а что «плохо». «Тц, как складно рассудила», — подумала N и недовольно сощурилась. — Только вот среди нас есть та, что не любит и не верит в нашего Спасителя, — она выдавила из себя нечто, напоминающее грусть. Вот и первый шедевр Академии греха. Каждая в комнате напряглась. — N, расскажи, кому ты молишься перед сном? N тотчас повернулась к ней всем телом, всем видом показывая, что недовольна этим проникновением в то, что её не касается. — Хотя подожди, не отвечай. Мы же все прекрасно помним, кто живёт в твоих гнусных, влажных фантазиях. Ты же только о Дьяволе мечтаешь, о его искушении. В таком случае скромность вовсе не про тебя. На подобный выпад вряд ли можно было среагировать быстро. Да и как понять, что именно чувствуешь, слыша эти слова в свой адрес? Злость? Скорее, обиду. N даже не знала эту девочку, не помнила, чтобы они хоть раз встречались взглядами, не то что говорили. Но этой пакости она не изумилась — подсознательно ожидала чего-то столь же подлого. Сестра только на это и надеялась. Ученица сделала резкий, в её мыслях — грандиозный выпад и дёрнула ткань, прикрывающую тело. Тряпка упала на пол, а нагота, по которой стекали холодные капли, теперь была видна всем. Чего она желала? Чего ждала? Страха? Может быть, стыда? Ненависти? Всё, чего хотела эта неудачница, — чувства, которое подпитало бы её эго, повысило значимость в глазах N. Это даже мило. N молчала. Просто стояла, вслушиваясь в хихиканья на фоне, а за ними — в острую, как лезвие, тишь. Она даже не моргала. Лицо её не исказилось от боли, глаза не тронули слёзы, лишь слегка сгорбилась под лавиной накрывшего холода. N смотрела на неё безразлично, казалось — даже спокойно. Но внутри, в глубине, вспыхнуло нечто хуже ненависти, гораздо страшнее обычного смущения. Это была ярость, но не привычная — не та, когда раздуваются ноздри и брови хмурятся домиком. Эта ярость не отдавала — она забирала. Вызывала эмоции в них, обволакивала и лишала, питалась недоумением, непониманием, последующим ужасом. Убью. Разорву. Уничтожу. Следа не останется, чтобы задались вопросом, существовала ли ты вовсе. N не произнесла этого вслух, но от одной мысли по венам растеклось тепло. Оно грело, успокаивало и дарило радость. Просто подойти — рук достаточно, чтобы заставить её пожалеть. Но не в этом суть. Это будет забавно, и девочкам определённо понравится. На скольких из них она уже успела настучать? Какие зверские наказания они получили? Тишина стала громкой. Девочка слышала, как капают капли, как разбиваются о пол, как ветер шумит за стенами, словно подыгрывая ей, вынуждая продолжать выступление. Но чего-то не хватало. Последнего, решающего толчка, который определил бы все роли. — Знаешь, — N не отводила взгляда. Она выжигала в ней дыру, и девочке действительно стало не по себе. — Ты сродни паразиту. Толку никакого, одни неприятности. Понимаешь ведь? Поэтому и стараешься хоть что-то значить для остальных. Девочка наконец позволила себе нахмуриться. В комнату же пулей влетела старшая сестра, эта старая карга… Что она здесь забыла? Будто знала и специально поджидала нужный момент, чтобы ворваться и испортить и без того поганое настроение. — Что здесь происходит? — Её истерично сорвавшийся голосок только сильнее изводил. Тогда N потеряла последние человеческие черты. На внешний вид ей было плевать, как и на взгляды. Кто они, если смотрят так бесстыдно? Это им расскажет их Божество. — Чего уставились? Постыдились бы хоть, грешницы! А ну, живо вон! Они послушались, убежали, поджав хвосты и опустив головы. N же не шевельнулась. Тогда сестра встала перед ней, нависая угрозой и возмущением. Вены на её лбу так вздулись, что, казалось, ещё немного — и лопнут, разорвут голову на мясные ошмётки. Интересная получилась бы картина. N сдерживалась, чтобы не усмехнуться. Сестра не торопилась открывать свой поганый рот, хоть и безумно хотела. Просто взгляд её опустился ниже — будто оценивающе. И N это не понравилось. Заставило скривиться, очнуться и наконец поднять упавшую ткань, чтобы спрятаться. Она заметила в глазах старухи довольство и ощутила прилипающую к костям мерзость, липкость по телу, будто она не мылась несколько минут назад. — Объяснитесь мне позже, мисс N. Обязательно объяснитесь. Спорить было бессмысленно. Нужно было уходить. Только бы не чувствовать, укрыться, спрятаться — что угодно. И, получив дозволение, девочка убежала, чтобы нацепить на себя не только форму Академии, но и лживо-прекрасную улыбку. --- Прежде чем вернуться на место преступления, Кайро пришлось выждать несколько дней и прийти днём, а не поздно ночью, когда вероятность встретить Аластора была максимальна. Лес в это время был по-особенному прекрасен, светел и жив. Хоть туман по-прежнему парил над землёй, он был менее густым, полупрозрачным. Кайро нравилась такая пасмурная, по-своему божественная погода. Ей полюбился и лес с первого взгляда, словно они уже давно были знакомы. Но чувствовать себя свободно всё равно не получалось. Тело сковывали страх и осознание риска: если мужчина окажется здесь и заметит её, вряд ли ей удастся в очередной раз выйти сухой из воды. Тогда причин убить её станет куда больше. Девушка нервно сглотнула при этой мысли. Искренне не хотелось лишаться жизни — особенно так глупо, зная убийцу в лицо, так и не сумев спасти из его лап ни одного человека. В лесу пахло сыростью и свежестью, гниющими листьями и почвой. Много шорохов, звуков, шуршаний — лес был жив, а Кайро — всего лишь гость. Потому злоупотреблять расположением могучей природы не стоило. Девушка чётко помнила дорогу до места убийства, нарисовала себе примерную карту, но искать всё равно не получалось быстро. Все деревья выстроились так, чтобы казаться одинаковыми, да и тогда была ночь — можно было многое упустить. В конце концов, так и не найдя своего прежнего укрытия, она нарушила тишину болот, возле которых притаилась маленькая, но довольно ухоженная хижина. Кайро спустилась по небольшому склону, смяв траву под ногами. Нужно было подойти ближе — иначе ничего нового она не узнает. Вдруг её поразила мысль, что Аластор в принципе может жить здесь. Тотчас грянул гром, заставив её передёрнуться. И погода недовольна. В последнее время небеса только и делали, что плакали. Она отмела эту догадку — слишком далеко до города, тем более до Французского квартала. Разве что Аластор вставал в пять часов утра. Вблизи домик уже не казался таким маленьким, зато стали видны все недостатки: потёртости, нажитые временем, и дверь, что так манила, так призывала скорее отворить её и выполнить задуманное. Кайро не стала противиться. Подошла медленно, опасаясь, но решительно схватилась за ручку, чтобы открыть все секреты. — Тц, заперто, — разочарованно буркнула она и развернулась к лесу. — Ну конечно, Кайро. Неужели ты надеялась, что он ждёт в гости? Тяжёлый вздох. А дальше — сомнения и неизвестность, подвешенное состояние и утекающее время, которого вечно не хватает, и вкус металла во рту от прикушенной губы. Обычно ключи прячут рядом с дверью: под ковриком, в раме, под крыльцом. Вариантов было много, но Кайро проверила самые очевидные и осталась ни с чем. И всё же — вряд ли он носил их с собой. Большая вероятность потерять, а если кто-то увидит — возникнут вопросы. Хотя, скорее всего, она просто подстраивала реальность под собственное удобство. Доводы были весьма посредственны, и девушка скривилась. Будет скверно, если ключи всегда при Аласторе. Тогда достать их будет невозможно, а дверь придётся выламывать — и как-то умудриться не сломать при этом себя. Тогда её проникновение точно будет замечено, и мужчина, обнаружив это, наверняка уничтожит все улики. На подобный случай она взяла с собой фотоаппарат — чтобы зафиксировать находки. Дома рассматривать спокойнее и безопаснее, хотя для обращения в участок этого всё равно недостаточно. Если Аластор потащил труп к этой хижине, значит, прячет он их не так уж далеко. Кайро сильно сомневалась, что это было его первое убийство. И всё же… Почему он это делает? Девушка выискивала следы, смотрела на траву, где она примята сильнее, пыталась анализировать. Куда бы она спрятала тело, если бы убила человека? Попутно размышляла, что вообще может толкнуть на то, чтобы забрать чужую жизнь. Наверняка — боль, отчаяние, всё самое мерзкое, созданное отродьем дьявола в Аластора. Но почему-то Кайро с трудом представляла мужчину без улыбки, не то что плачущим или испуганным. Может, только потому, что знала, что скрывается под кожей, что таится под рёбрами. Обратила бы она на него внимание, если бы не знала, насколько он грешен и потерян? — Кто только высек в тебе этого монстра? — тихо проговорила она, вовсе перестав следить за дорогой, глядя лишь под ноги. Вскоре, по чистой случайности или удаче, она заметила, как ноги сами привели её к очередному болоту — более обширному и, вероятно, глубокому. — Точно. Где же ещё ты будешь их прятать? Никакой дурак в болото не полезет. И тут позади раздался шорох — слишком громкий, чтобы его не заметить. Кайро вздрогнула и резко обернулась, ожидая увидеть то, чего боялась с самого начала. Из-за кустов на неё смотрел олень — большой, красивый, с изящными рогами. Девушка затаила дыхание. Немного полюбовавшись, она поднесла палец к губам, прося тишины. — Чшш… Ты меня здесь не видел, хорошо? Улыбка сама появилась на лице. Животное, испугавшись звука, умчалось. Волшебное создание. Кайро раньше не доводилось видеть кого-то дикого так близко, так явно. Раньше казалось, что это сказка, сродни драконам, — только в случае с оленями люди утверждали, что видели их. Теперь и она стала одной из них. Может, стоит чаще гулять по лесу? Девушка почти виновато опустила взгляд. Только и делает, что гниёт в четырёх стенах, а вокруг — целая вселенная. Ещё чуть-чуть — и превратится в среднестатистического обитателя Обломовки. Русская литература… Сколько человеческих бесов в себе таит. На каждый день своя история, и всё — как наяву. Кайро пыталась осмотреть каждый угол, каждую корягу — найти хоть какую-то зацепку, ключ, который направит, подскажет, что делать. Но с каждой минутой попытки становились всё тщетнее. Не оставил и следа… Стёр с лица земли, будто того человека никогда и не существовало. Девушка не ужаснулась — почувствовала благоговение. Потом мотнула головой, сбрасывая наваждение прошлого. По своим же следам она вернулась обратно, вышла к той же хижине и слишком обречённо опустилась на ступеньки, вжавшись коленями в грудь, и начала смеяться. Смеяться так ясно, с граничащей истерикой, но всё это — только от удовольствия, переполнявшего её, восполнявшего всё самое желанное и недостающее. Девушка легла на крыльцо, не переставая хохотать — восторженно, безумно, хватаясь руками за волосы. — Как же хорош… Как же прекрасен… Она принюхивалась к дощечкам, словно пытаясь уловить его запах, воспроизвести то, как он проходил, открывал дверь, заходил внутрь. Улыбается ли он, когда его никто, кроме леса и его обитателей, не видит? — Я совсем обезумела, если решила, что я не ебаная пустота. Надеяться на его неосторожность и глупость с самого начала не стоило. Тратить время попусту больше не было смысла, но не всё так уж плохо. Теперь она точно знала, что искать, что взламывать. За Аластором не помешало бы проследить ещё раз — убедиться, его ли это дом, и ключ при нём или где-то спрятан. До нужного района добираться долго, но всё же ближе, чем до Французского квартала. Время тянулось медленнее, чем когда Кайро следила за мужчинами, но зато мысли опустели, а дрожь возбуждения сошла. Теперь она не чувствовала того воодушевления, что было прежде. Но собственное поведение её вовсе не смущало. — Благословенная ночь, мисс Кайро. Выглядишь задумчиво. Лесная прогулка не взбодрила? Прямо у её входной двери, сливаясь с тенью, стоял Аластор. А в реальности и впрямь ночь — его время. В висках застучало, запищало. Знает?! Следил?! Теперь точно убьёт, уничтожит?! «Спокойно, Кайро, всё не так», — выдохнула она про себя, пытаясь унять беспокойство. «Всё из-за напряжения. Он ничего не знает. На ботинках и штанах грязь, да и листья прилипли к подошве. Он же часто бывает в лесу — а значит, знает, какие последствия всегда сопутствуют». Она не стала спрашивать, откуда ему известно, откуда она идёт. — В последнее время тревожно. В лесу воздух чище, — ответила Кайро, почти сразу отводя взгляд на входную дверь. Ей это не казалось оправданием — скорее, пояснением. — Думается проще. Да и фигуру нужно поддерживать, физическая активность не помешает. — Не сомневаюсь, — с хитринкой и едва заметным удовольствием произнёс он, заходя за её спину. Его руки вновь легли на её плечи, как при первой встрече, почти насильно возвращая её в тот момент, заставляя её руку инстинктивно ухватиться за его и сжать. — Но я не спрашивал. — Тц, — её реакция была мгновенной. Кайро закатила глаза, когда Аластор освободил её из этого плена и отошёл, обращая взор на уже чистое небо, его звёзды и спутницу-луну. Ему, похоже, нравилось то, что он вызывал, как действовал. О да, Аластор определённо был собой доволен. Но девушку это не раздражало — почему-то даже не задевало. Ведь быть ему по-настоящему интересной было чем-то за гранью фантастики. А так… всё вставало на свои места. Как иначе не ощущать себя ничем? — Я тоже тебя не звала. Но ты же пришёл. Так что, прошу, не удивляйся моей дерзости. — А-ха-ха! Кому ты врёшь — мне или себе? Я же знаю, что ты ждала меня каждую секунду с того момента, как я ушёл. Он говорил это с энтузиазмом, сладким, как сироп, — почти слизывал слова с губ. — Не изменяешь себе. Всё такой же лжец. Это не больше, чем твои домыслы, — выгнув бровь, ответила она. — Мисс Кайро… — Он облокотился на дверь, подперев голову. — У вас всё слишком плохо с внушением. Он пародировал общение с ребёнком, специально обращаясь на «вы» — уважительно, но это Кайро только забавляло, а не злило. — Ничего. Я обязательно научусь. Девушка наконец отворила дверь, и Аластору пришлось отойти. Она заметила, насколько он на самом деле гиперактивен — как носится из стороны в сторону, как резки его движения и те эмоции, что бесчисленным количеством стояли за обворожительной улыбкой. К певице невольно пришла мысль, что и он сам начал чувствовать себя комфортнее в её обществе. Но, в действительности, это вновь было слишком высокомерно с её стороны — предполагать подобное. Может, просто располагало настроение. Но он явно не мог усидеть на месте. Как только дождался этого веселья в лице Кайро… Она прошла в проём, но дверь не закрыла, лишь обернулась на мужчину. Тот спрятал руки за спину и просто стоял, ухмыляясь, провожая её взглядом. — Ты идёшь? — вдруг сказала девушка. — У меня чай вкусный, китайский. — Ненавижу чай, — ответил Аластор и нахмурился, но улыбка по-прежнему блестела на устах. — Кофе? — Так уж и быть, — наигранно согласился он и шагнул в тьму, закрывая выход на свободу. Кайро лишь выдохнула со смешком, но особо не волновалась. Все свои записки и карты она спрятала. Вряд ли Аластор станет шариться при ней по ящикам, а ничего более провокационного, способного обернуться кровавым месивом, у неё быть не могло. Девушка сняла грязные ботинки, закрыла дверь на замок, затем пошла ставить чайник. Стёрлись как-то эти грани. Не было дрожи от того, что главный страх последних дней сейчас в её доме. Взросла уверенность: пока ему незачем её убивать. Кайро сразу поставила турку на огонь, на глаз отмерила ложки горького кофе — совсем другого, не новоорлеанского. Стала наблюдать, используя всю свою внимательность, чтобы получилось идеально, без оплошностей. Их никто не любил — особенно Кайро. Кофейная гуща завораживала, унимая мысли и беспокойство. Аластор же с интересом рассматривал интерьер вокруг — девушка чувствовала это каждым нервом. — Без сахара, верно? Он не ответил, лишь издал довольный смешок — и Кайро поняла всё без слов. Они мало говорили, но большего и не требовалось. Странное чувство — встретить человека, с которым нет нужды разговаривать и неустанно пояснять, почему, зачем и по какому поводу. Аластор всё схватывал на лету. Не сказать, что и Кайро отставала. — В квартире почти нет фотографий. Почему? — вдруг спросил мужчина, усаживаясь на свободное место за столом, менее заваленное книгами и нотами. — Не вижу смысла. Я мало фотографировалась в жизни, да и не то чтобы были моменты, которыми можно похвастаться, — она ответила честно и без прикрас, наливая в кружку только что сваренный кофе, даже наслаждаясь его ароматом. Затем поставила её рядом с Аластором. — Осторожней только, горячо. Она сказала это не подумав, не сводя глаз с залитой до краёв кружки. Только через несколько секунд поняла, что именно произнесла. Не нахмурилась, не удивилась — просто приняла. И вместе с этим вспомнила, что с губ слетела мамина фраза. Как всё же трудно сбежать от прошлого — даже такого далёкого. — Благодарю. И непременно, — лишь ответил мужчина, прежде чем отведать напиток. Кайро же налила себе тот самый китайский чай. С повышенной тревожностью пить на ночь кофе было равносильно самоубийству. — Так зачем ты пришёл? — вопрос взаправду её интересовал. Признаться, она не ждала его именно так — думала, он выловит её после выступления или на очередном мероприятии. — Невероятно соскучился по твоим вопросам, — наклонив голову, он лишь похихикал, а затем вновь устремил на неё взгляд, словно зрел в самую душу. — С трудом в это верится, — заметила Кайро, а затем и сама отпила чай. Кипяток ощутимо лился по глотке, по телу, даря тепло, успокаивая и расслабляя. — Очень зря, моя милая Кайро. Развлечение — единственная ценная валюта в этом мире, и стоит оно очень дорого, поверь. Бессонные ночи, паранойя, разные… мысли… Кайро поняла, к чему он клонит, и слегка нахмурилась. Зато он признал — всё это ради веселья. Так даже лучше. — Тебе стоит меньше задумываться «почему» и «зачем». Более глубокого смысла просто не существует. Мне интересно, мне весело — значит, я здесь за этим. Ты, как погляжу, тоже разделяешь моё веселье. Аластор вновь отпил кофе и с наслаждением промычал, прикрыв веки. Девушка ответом не была разочарована — она всё это прекрасно знала, просто теперь получила официальное подтверждение. — И всё же — красивый снимок. Кто на нём? Аластор кивнул в сторону стола. Там стояла фотография — единственная детская, с сестрой. Кайро и сама толком не знала, зачем её хранила, почему не убрала, не сожгла, как всё остальное. — Я и моя кузина, — чётко, быстро пояснила она, но потом поспешно добавила, переводя взгляд на собеседника: — Она давно не живёт в Новом Орлеане. Мало ли что происходит в голове Аластора. Если Кайро он не трогает — не факт, что остальные в безопасности. — Какая очаровательная ревность, Кайро, — он всегда выделял её имя особым оттенком голоса — говорил либо тише, либо ниже. В груди трепетало от этого. Голос у мужчины был определённо создан по божьему замыслу — без изъяна. Девушка усмехнулась — хоть и нарочито, но ведь он не попал в цель. Они посидели ещё совсем немного в тишине, каждый по-своему наслаждаясь ею. Кайро чувствовала, как слипаются глаза, как хочется окунуться в безмятежный сон, — хотя последние недели такого состояния в её жизни попросту не существовало. С ним слишком многое менялось, а тело будто не успевало реагировать. — Что ж, думаю, мне пора, — сказал мужчина, быстро вставая и уже направляясь к выходу. Кайро такой скоростью осталась лишь ошеломлена. — Уже уходишь? — прозвучало грустно, но вовсе не чрезмерно. Девушка не переживала по этому поводу, но в её голосе наконец-то ожили чувства. — А тебе есть, что ещё мне предложить? Кайро слышала эту надменность, но в ответ лишь устало помотала головой, прикрывая глаза, словно тут же уснёт. И Аластор смягчился — как-то невольно кожа ощутила, что улыбнулся он уже не показательно, а искренне. Но и это были лишь домыслы. — Спокойной ночи, моя дорогая. Надеюсь, твой сон будет светлее твоих мыслей. --- Кайро открыла глаза всё той же ночью. Щека неприятно саднила от неудобного положения на руке, а шея затекла. Аластора рядом не было — и сразу нахлынула привычная пустота. Спала она недолго, всего полчаса. Пришлось встать, чтобы закрыть дверь, убрать кружки и лечь в кровать. Но как только девушка заметила очертания чужих губ на кружке из-под кофе, то резко остановилась, присмотрелась. Был здесь. Значит, не сон — реальность. Она не стала мыть кружку, вода смыла бы это невероятное значительное, что скрывал в себе след, прибрала, оставила на рабочем столе в комнате, как личный трофей. Что-то это точно значило, но сил разбираться уже не оставалось. Только переодеться и утонуть в нескончаемых мыслях, мечтах и фантазиях.