Часть 17 Государственная преступница

Согён открыла глаза резко, будто её выдернули из ледяной глубины. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая безумный, неровный ритм. Лицо было мокрым от слёз, но она не помнила, когда начала плакать. В её сне он падал. Крылья, белые и могучие, вдруг сложились, как надломленные ветви. Небо разверзлось. Тёмная вода сомкнулась над ними. И она не могла крикнуть, не могла дотянуться, только смотрела, как море поглощает его силуэт, а ветер разносит её беззвучный крик. Она судорожно вдохнула, прижимая дрожащие ладони к животу. «Он не упал,» — подумала она, закрывая глаза, пытаясь вытеснить кошмар. –«Он не мог упасть. Он обещал.» Но предчувствие катастрофы не отпускало. Оно сидело под рёбрами тяжёлым, липким комом. Чтобы унять дрожь в руках, Согён встала и подошла к окну. Дождь барабанил по стеклу, размывая серый пейзаж улицы. На подоконнике, присыпанные пылью, лежали какие-то старые вещи, забытые предыдущими постояльцами: огрызок свечи, сухая ветка и пачка листов, стянутых грубой бечёвкой. В дверь вошла хозяйка, неся таз с водой. Увидев бумагу в руках Согён, она усмехнулась, вытирая руки о фартук. — Нашла? — хрипло спросила женщина. — Это оставил тот образованный господин, что жил здесь прошлой зимой. Странник. Говорил, что ездит по стране, собирает мифы и легенды, которые старики помнят. Забыл их, уезжая в спешке. Я уж хотела выбросить, да жалко стало — бумага добротная. Мне то, без разницы — я не грамотная. — Я могу прочитать. — Почитай, коли скучно. Может, найдёшь там сказку про то, как принц на белом коне спасает девушку. Хотя, — она хмыкнула, ставя таз на стол, — в наших краях сказки редко бывают со счастливым концом. Хозяйка вышла, громко хлопнув дверью. Тишина вернулась, но теперь она казалась другой. Согён села на край кровати и развернула первый лист. Почерк был нервным, чернила местами выцвели до серого, бумага истрепалась по краю. Это была не просто запись. Это была легенда. Старая, как сами горы. Она начала читать, и странный, древний ритм слов наполнил комнату: Легенда о белом драконе. Белый, как первый снег на вершинах высоких гор, Он лежал в пещере, скованный холодным чёрным железом. Его чешуя, подобная дорогому фарфору, Потускнела от пыли и человеческой злобы. Люди боялись его силы, его дыхания, Что могло сжечь целый город Они заковали небо над ним в клетку из стали. Она пришла туда, где другие видели лишь смерть. В руках её — кувшин с водой из горного источника, В сердце — страх, который она прячет за завесой ресниц. Ее пальцы, пахнущие полынью и землей, Касались его ран, глубоких, как русла рек. Она не просила золота, не просила чудес. Она просто видела в звере человеческую душу. И вот, когда цепи пали, распавшись со звоном, Он поднялся ввысь, разорвав белую ткань тумана. И прежде чем исчезнуть в серебряных облаках, Дракон опустил гордую голову, касаясь лбом ее ладони. — Жди, — прогремело в ее сознании без слов. — Я вернусь, когда луна станет полной трижды. Я принесу тебе жемчужину из дворца Дракона, Что лежит за границами этого мира И мы сможем быть вечно вместе. Три сезона сменили друг друга в долине. Рис созрел и был собран, листья опали, снег лег на землю. Он летел назад сквозь бури, не зная усталости, Сжимая в своих когтях светящийся шар бессмертия. Он представлял ее улыбку, свет в окне, Тепло очага, где когда-то согрелась его душа. Но деревня молчала, словно в ней никто не жил. Двери закрыты, тьма глядит из пустых окон. Он спустился на площадь, превратившись в человека, В одеждах из белого шелка, с печалью в глазах. — Где она? — спросил он и голос его был подобен зимнему ветру, Что гуляет в вершинах древних гор. Старейшина вышел, опустив взгляд в землю. — Та, что пожалела зверя, заплатила цену сполна, За связь с нечистым, за помощь врагу. Ее кровь впиталась в снег у Западной горы, Там, где лежат её кости. Он не закричал. Не выпустил огонь из груди. Гнев дракона страшнее землетрясения, Но горе тяжелее любой горы мира. Он понял тогда жестокость человеческих законов: Они убивают свет, чтобы не видеть своей тени. Он поднялся на холм, где земля была свежей. Никакого имени на камне, только трава. Он положил жемчужину на холодный грунт, И она засияла, как второе солнце над могилой. — Я выполнил обещание, — прошептал он в пустоту. — Но опоздал на целую вечность… Теперь он не улетает обратно в небесный чертог. Он свернулся кольцом вокруг этого холма, Став белой грядой гор, видной издалека. Его дыхание стало туманом, укутывающим долину, Его чешуя — снегом, что не тает даже летом. Он охраняет ее сон от злых духов и времени. Люди говорят, что в тихие ночи Можно увидеть, как белый дракон плачет росой. Он спас мир от своего гнева в тот день, Но свой собственный мир он потерял навсегда. И теперь его долг — не править небесами, А быть вечной памятью на холодной земле. Где любовь пришла слишком поздно, Но осталась навсегда. Столетия текли, как вода в реке, Менялись династии, стирались имена правителей. Жемчужина на холме всё ещё светила в ночи, Как страж, который не ведает сна и отдыха. Он не улетал далеко, он кружил над долиной, Становясь туманом, ветром, росой. Он ждал. Потому что драконы умеют ждать дольше, чем живут горы. Настал праздник фонарей, когда ночь становится днем, Когда грань между мирами истончается. Тысячи огней поднялись в небо, словно звезды упали вниз. Он спустился, приняв облик странника в длинном плаще. Толпа текла вокруг, шумная и пестрая, Но для него существовал только один силуэт. У реки стояла девушка, зажигая бумажный кораблик. Ее лицо было другим — мягче, без линий боли. Одежды были дороже, волосы украшены нефритом. Но когда ветер колыхнул рукав, Он уловил запах. Полынь. Так пахла её душа… Тот самый запах горькой травы и теплой земли. Запах, который остался на его чешуе сотни лет назад. Ее пальцы дрогнули, касаясь фитиля, Точно так же, как тогда, когда она прикасалась к его цепям. Она подняла глаза на небо, где плыл его драконий след. В ее взгляде не было страха, только странная грусть. Как будто она хотела вспомнить сон, что забыла при пробуждении. Как будто ее душа узнала его раньше, чем разум. Он подошел ближе, нарушив круг тишины вокруг. — Ты потеряла что-то? — спросил он, и голос его не дрогнул. Она обернулась. В ее зрачках отразился огонь фонаря. — Нет, — ответила она тихо. — Я будто что-то нашла. Что-то, что искала очень долго. Он не стал говорить о прошлом, о крови и снеге. Карма — это узел, который нельзя разрубить мечом. Его можно только развязать терпением. Он протянул ей не жемчужину бессмертия, А простой цветок, сорванный у дороги. — В этой жизни, — сказал он, — нет цепей, Нет клеток и нет казни за доброту. Я опоздал однажды, чтобы понять цену времени. Но теперь я буду идти рядом. Она взяла цветок и улыбнулась. Улыбка была той же самой, что однажды растопила лед в его душе. Смерть забрала ее тело, но не смогла забрать свет. Река жизни сделала изгиб и вернула их друг к другу. Он знал: она не вспомнит всего сразу, Ибо память души просыпается медленно, как весенний росток. Но ему не нужно слов. Ему достаточно знать, что она жива. Что она дышит. Что он успеет сказать «люблю» до того, как погаснет закат. Небо над ними было глубоким и милосердным. Белый дракон внутри него больше не выл от тоски, Он свернулся в кольце покоя, зная: Круг замкнулся. И в этом новом воплощении Любовь будет сильнее смерти. Согён перечитала последние строки. Бумага дрожала в её пальцах. Слёзы снова подступили к горлу, но теперь они были другими. Не от страха. От тихого, пронзительного узнавания. «Он ждал. Потому что драконы умеют ждать дольше, чем живут горы.» «Река жизни сделала изгиб и вернула их друг к другу.» Она перевернула лист и от туда, спрятанный между страниц, выпал сухой цветок. Тонкие, изогнутые лепестки цвета крови, застывшие в вечном танце. Ликорис. Паучья лилия. Цветок разлуки. Согён подняла его осторожно, боясь что он рассыплется в прах. И увидела ещё один листок, исписанный тем же почерком: «Ликорис — цветок незбыточной любви. Легенда гласит: когда-то жили два духа — Дух Цветка и Дух Листа. Они любили друг друга больше жизни, И боги позавидовали их чувству Они наложили на них проклятие, чтобы разлучить навсегда Когда расцветает цветок — листьев ещё нет. Когда появляются листья — цветок уже увядает. Они вечно стремятся друг к другу, Но никогда не смогут встретиться. Так и некоторые люди обречены любить, Но не быть вместе. Их пути расходятся, как цветок и лист, Их сердца бьются в унисон, Но руки никогда не сомкнутся. Ликорис цветёт на могилах, Напоминая: любовь сильнее смерти, Но иногда слабее обстоятельств. Он распускается красным огнём Там, где осталась несбывшаяся мечта. Если ты нашёл этот цветок между страниц — Знай: не всем историям суждено иметь конец. Некоторым суждено остаться легендой. Некоторым суждено цвести вечно В памяти тех, кто любил достаточно сильно, Чтобы отпустить.» Согён замерла, сжимая хрупкий цветок между пальцами. Ликорис. Цветок разлуки. Цветок могил. Она провела параллель мгновенно, как удар молнии. Дух Цветка и Дух Листа. Она и Хоши. Два мира, которые не должны были соприкоснуться. Она — целительница из леса, он — кронпринц, закованный в цепи долга и крови. Она — та, кто спасает, он — тот, кого спасают. Она остаётся здесь, чтобы он мог улететь туда. «Когда расцветает цветок — листьев ещё нет. Когда появляются листья — цветок уже увядает.» Разве не это их история? Когда он был в цепях — она была свободна исцелять. Когда она исцелила его — он должен улететь. Когда он вернётся — её уже не будет. Они никогда не будут вместе в одном времени, в одном пространстве. Как цветок и лист. Слёзы покатились по щекам, падая на засушенный ликорис. Но она не вытирала их. «Некоторым суждено остаться легендой.» Может, так и должно быть. Может, их любовь слишком велика для обычной жизни. Может, она должна стать мифом, который будут рассказывать у костра, как эту легенду о белом драконе. Но тогда… тогда почему в легенде о драконе есть надежда? Почему там говорится о возвращении? О новом воплощении? Оно существует? Она прижала цветок к груди, рядом с сердцем. Ликорис — символ разлуки. Но легенда о драконе — символ возвращения. «Река жизни сделала изгиб и вернула их друг к другу.» Может, они не цветок и лист? Может, они — дракон и целительница? Может, их история ещё не закончена? Она аккуратно вложила засушенный ликорис обратно между страниц. Не как приговор. Как напоминание. Напоминание о том, что любовь бывает разной. Иногда она остаётся в прошлом, как цветок на могиле. Иногда она летит в будущее, как дракон сквозь бури. Но она всегда стоит того, чтобы её прожили. До конца. До последней капли крови. До последнего вздоха. Согён подняла голову. Дождь за окном стих. Небо прояснилось, и первый луч солнца упал на её лицо. «Он вернётся, — подумала она.- И когда он вернётся, я скажу ему: «Я не была твоим листом. Я была твоей целительницей. И я буду ждать, даже если мне придётся стать легендой.» В дверь постучали. Тихо. Неуверенно. — Откройте. Это хозяйка. Согён вытерла лицо. Спрятала листки под подушку. Поднялась. Ноги не слушались. Но она сделала шаг. Потом ещё один. К двери. К судьбе. К своей легенде. — Что вам нужно? — Я принесла свежие полотенца. — Не нужно. Уходите. — Она снова размазала слёзы по щекам, но они текли без конца, горячие, бесконечные. — Мне ничего не нужно. Оставьте меня. Снаружи повисло напряжённое молчание. Потом послышалась странная возня. Шорох сапог. Приглушённый шёпот. Стук металла о дерево. — Мне нужно забрать посуду, — снова подала голос хозяйка. Теперь в её голосе не было дрожи. Была пустота. Согён замерла. Внутри всё сжалось, похолодело. — Хорошо, — выдохнула она. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Отодвинула тяжёлый железный засов. Дверь распахнулась не рукой хозяйки. Её выбили сапогом. В комнату ворвались вооружённые люди… — Согён, где кронпринц Хоши? — молодой солдат смотрел на неё с презрением. — Я не знаю, должно быть, уже дома.- она смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Он кивнул своему подчинённому и тот быстро связал её руки за спиной. — Как странно, что ты осталась здесь. Уже успела ему надоесть? Остальные солдаты нарочито громко засмеялись, подталкивая друг друга локтями и подмигивая. — Как-то это не по-мужски, оставить тебя разгребать последствия, зная, что тебя казнят, как государственную преступницу. Согён молчала, полностью погрузившись в свои мысли. — Мы доставим тебя к королю.- гвардеец толкнул её в спину, заставляя двигаться к выходу. — А моё вознаграждение? — вдруг подала голос хозяйка, заглядывая мужчинам в глаза, как дворовая собачонка. Начальник стражи грубо оттолкнул её со своего пути: — Будет тебе вознаграждение! — расхохотался он, идя прочь следом за арестованной. Её подсадили на низенькую лошадку местной степной породы и та послушно потрусила вслед за рослыми скакунами королевской гвардии. *** Хиро Такаши вошёл в зал быстро, словно спешил расправиться с неизбежным как можно быстрее. На нём было дорожное платье, испачканное пылью и дождём, чёрные перчатки плотно обхватывали пальцы. В руке он держал сложенную кожаную нагайку. Король был бледен. Тёмные волосы собраны в сложную, безупречную косу, уголок рта кривился в некоем подобии хищного оскала. Он остановился перед конвоем и пленницей, стоявшей на коленях. — Здравствуй, Согён. — Монарх склонил голову. Хлопнул рукоятью плети по раскрытой ладони. Звук прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. Потом сжал рукоять так, что кожа перчатки заскрипела. — Давно не виделись. Жаль, что пришлось встретиться при таких обстоятельствах. Как ты могла так поступить? Ты вылечила его. Проигнорировала мой прямой приказ о необходимости поддержания в бессознательном состоянии и отпустила. Да ещё и помогла сбежать. Не понятно, правда, каким образом… Он сделал паузу. Глубоко, неровно вдохнул. В его голосе зазвенела сталь, смешанная с чем-то личным, почти обиженным. — Знаешь, мой отец говорил, что нельзя доверять человеку, который истекает кровью семь дней и не умирает от этого. А я, идиот, позабыл эту простую истину и доверился женщине. Вы ведь не умеете думать головой. Вы думаете сердцем. Или вовсе не умеете этого делать. А вам нужно думать! Какой сегодня надеть наряд? Как ещё ублажить своего мужчину? Вот и всё! Это просто, Согён. Но не для тебя! Что касается тебя… то всегда было не просто! Твоё совершенно сумасшедшее желание быть равной с мужчиной в итоге не довело тебя до добра! Он развернулся. Принялся нервно ходить перед ней взад-вперёд. Сапоги отбивали чёткий, угрожающий ритм по мрамору. — Как грустно, что и ты попалась в эту ловушку. Ну как же было не влюбиться в прекрасного принца! Я не ожидал, что ты окажешься такой… глупой. Он снова подошёл ближе. Приподнял её голову за подбородок рукоятью плети. Кожа холодила. Он всмотрелся в её глаза. И не нашёл там страха. Только тихую, несломленную ясность. — Ты хоть понимаешь, что натворила? — голос упал до шёпота, отчего стало ещё страшнее. — Ты лишила свой народ надежды на мир. Из-за тебя умрут тысячи мужчин, женщин и детей. Ты предала их. И в итоге осталась ни с чем. Ты бы смогла с этим жить? Люди узнают. Проклянут тебя. И даже твоя хижина в лесу не спасёт тебя от людского гнева и желания отомстить. Смерть будет для тебя спасением. Согён не сводила с него широко распахнутых, сухих глаз. Голос прозвучал ровно, без дрожжи, без мольбы. — Ваш план не сработал бы в любом случае. Вам не показалось странным, как удалось взять Хоши в плен? Он владеет волшебным мечом и просто оказался раненым на поле боя, в окружении врагов… Это странно, не находите? Он, должно быть, попал к вам в руки не случайно. Его младший брат просто хотел избавиться от него и завладеть троном. Кронпринц не хочет войны. И, встав у власти, прекратит её. Он не такой, как его отец и брат. Король громко расхохотался. Звук эхом отразился от высоких сводов, ледяной и безрадостный. — Наивное дитя! Это он тебе сказал? А тебе не приходило в голову, что он просто лгал чтобы втереться тебе в доверие? Чтобы использовать твои руки, твоё тело, твой разум, твоё сердце? Ты ведь в итоге сделала всё, что он хотел. И ещё… — он наклонился ближе, дыша ей в лицо запахом дождя и металла. — Почему ты здесь? Почему, пройдя такой долгий путь, ты не с ним? И где он вообще? Мои люди нашли его проводника, который сказал, что довёл Хоши до моря. И сам вернулся домой. Что там было? Он видел, что там его никто не ждал. Не было корабля. И даже лодки. Мои люди прошерстили всё побережье. И никого, кроме гнездящихся на скалах чаек, они не обнаружили! Куда он делся? Испарился? Улетел? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, липкий. И Согён не сдержала улыбки. Она была маленькой. Тихой. Но в ней вспыхнуло столько облегчения, столько безграничной, тихой радости, что на мгновение затмило даже боль в запястьях, даже холод мрамора, даже страх. Расплата пришла почти мгновенно. Монарх размахнулся и что есть силы ударил девушку по лицу рукоятью кнута. Звук был глухим, мясистым. Боль вспыхнула мгновенно, ослепляющая, раскалывающая череп. Из разбитого носа хлынула кровь, горячая, густая, заливая губы, капая на платье, на белый мрамор пола. Она опустила голову, но он снова приподнял её, грубо, безжалостно, глядя в глаза, полные слёз. — Не смей так смотреть на меня! — в его голосе прозвенела сталь, глаза превратились в узкие щели, в которых плескался ад. — Ну как, оно того стоило? Ты ведь ни капли не жалеешь. Думаешь, он тебя спасёт? Тебя уже ничто не спасёт. Ты слишком много получила поблажек от меня. Достаточно, за моё спасение. Я заплатил свой счёт. Хватит. Завтра в полдень ты лишишься головы. Согён молчала. Кровь текла по подбородку, капала на колени. Король уселся на ступени перед троном. Тяжело. Сделал знак слуге. Тот принёс дымящуюся опиумную трубку. Хиро затянулся, с явным, почти болезненным удовольствием вдохнул дым. С прищуром вгляделся в её хрупкую, окровавленную фигурку. — Развяжите её, — бросил он, не поднимая голоса. — И дайте платок. Она испортит пол своей кровью. Его желание было исполнено мгновенно. Верёвки спали. Согён прижала грубую тряпицу, пахнущую полынью и старым табаком, к пострадавшему носу. Вдохнула. Выдохнула. Вкус меди и соли. — Поднимись, — он медленно взмахнул пальцами. Снова затянулся. Прикрыл глаза от удовольствия, от усталости, от чего-то, что пряталось глубоко внутри. — Я полагаю, что каким-то неведомым мне способом принц Хоши добрался-таки до дома… Он взойдёт на трон. Как ему и положено. Возьмёт в жёны причитающуюся ему с рождения девушку из знатного рода. Будет править. Развлекаться с наложницами. — Он снова ненадолго смолк, глядя на дымок, поднимающийся из трубки к расписному потолку. — А какую роль в его жизни играешь ты? Та, кто отдала ему всё и теперь стоит с разбитым носом, в ожидании своей казни? Мало того… твоё имя станет нарицательным. Как синоним предательства. Я сделаю для этого всё возможное. Чтобы другим неповадно было. Ты станешь хорошим, плохим примером. У тебя могло быть всё, но ты сделала неправильный выбор. Нужно было принять моё предложение тогда, когда тебе было шестнадцать. Согён медленно убрала тряпицу от лица. Кровь всё ещё сочилась, но уже не текла ручьём. Она поднялась. Ноги дрожали, но держали. Спина выпрямилась. Она смотрела на него. Не с ненавистью. Не с мольбой. С тихим, непоколебимым знанием. — Меня тогда смутило то количество внезапных смертей и травм молодых девушек, которые имели место среди ваших наложниц. А теперь я готова принять свою судьбу. Если вы позволите мне озвучить последнюю просьбу. — Говори, я сегодня добрый, получил радостную весть от своей жены, которая беременна нашим вторым ребёнком. — Я хочу посетить храм Аматерасу. Король смотрел на неё долго. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, смешанный с презрением. Он знал старые обычаи. Знал, что даже в дни казней право на последнюю молитву священно. Отказать — значило бы навлечь на себя гнев жрецов и шёпот народа. А он не любил выглядеть слабым перед богами, даже если не верил в них. — Пусть будет так, — сказал он наконец, махнув рукой. — Но если ты попытаешься бежать… мои люди снимут с тебя кожу ещё до рассвета. — Обещаю, что не буду делать глупости. Хиро замер. Трубка дрогнула в перчатке, в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на сомнение, на страх. Но он тут же погасил его дымом, гордым взглядом, привычной маской власти. Король усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Только холодное удовлетворение человека, который поставил последнюю точку. — Уведите её, — бросил он, отворачиваясь к окну. — В нижние камеры. До полудня. После того, как отведёте её в храм. Её провели по узким улочкам столицы. Город застыл. Люди прятались за ставнями, не смея взглянуть на ту, чьё имя уже шептали как синоним предательства. Храм Аматерасу стоял на склоне горы, окутанный дымом благовоний и вековой тишиной. Каменные ступени, отполированные миллионами босых ног, вели к главному двору, в центре которого, словно страж самого времени, возвышался пятисотлетний дуб. Его ствол был шире городской стены, кора — глубокая, как каньоны, а ветви, густые и могучие, были сплошь увиты лентами и исписанными деревянными табличками — эма. Они тихо колыхались на ветру, производя приятный для слуха сухой трещоточный звук, перекликаясь с шелестом листьев. Тысячи просьб. О дожде. О любви. О возвращении. О выздоровлении. О богатстве. О жизни. Стража осталась у ворот. Согён вошла одна. Ветер стих. Воздух стал густым, тёплым, пахнущим кедром и старым деревом. Из дверей храма ей на встречу вышел старый монах в оранжевой рясе. — Что привело тебя сюда, дитя? — он приблизился и положил руку на её плечо. — Я хочу обратиться к богине. — Я могу помочь написать имена. — Не нужно, я знаю иероглифы. Мне важно знать, действительно ли моё послание дойдёт до неё? Как это работает? Кто-то вообще, получал ответ? Бритоголовый служитель удивлённо вскинул седые брови. — Это вопрос веры, дитя. — Ладно, всё равно выбора у меня нет.- пробормотала Согён. Она подошла к каменному алтарю, взяла со столика чистую дощечку, покрытую цветным воском и тонкий стилус, шепча: «Великая Аматерасу. Мать всех начал и хранительница путей. Он летит сквозь бури, неся в сердце мой свет. Не дай ветру сбить его с курса. Не дай воде поглотить его крылья. А если законы этого мира требуют платы… если наш ребёнок должен ждать своего часа в ином месте… прими его искру в свой Сад Нерождённых. Храни его, пока мы не встретимся вновь. Дай ему память о тепле. Дай ему силу ждать, как умеют ждать драконы. И когда настанет время… сведи наши пути в один и дай нам прожить ещё одну жизнь и увидеть своего сына.». Согён нацарапала имя Хоши, а потом задумалась о том, что так и не придумала имя для их ребёнка. Осознание пришло, как вспышка. Сена. «Звёздное поле» или «Наследие звезды». Оно буквально состояло из имён его родителей. Согён знала, что раньше так назвали детей, родившихся в период великих перемен. Она добавила это имя, завязала красную ленту и повесила табличку на нижнем сучке рядом с сотнями других. И в тот же момент ветер вновь ожил. Листья дуба зашумели, словно тысячи голосов подхватили её слова. Тучи на мгновение разошлись, и узкий луч солнца, тёплый и тяжёлый, как жидкое золото, коснулся её живота. Тепло разлилось внутри. Тихое. Неоспоримое. Словно невидимая ладонь накрыла её руки. Словно сама Богиня услышала. И приняла. Согён закрыла глаза. Впервые за долгие дни страха и неизвестности она почувствовала не облегчение, а покой. Она сделала всё, что могла. Отдала всё, что имела. Теперь очередь судьбы. Она кинула в чашу для подаяний все оставшиеся у неё монеты и обернулась к монаху. — Спасибо, молитва мне очень помогла. — Приходи, если будет сложно. Она всегда готова выслушать. Мы все- её дети. — Я не приду.- Согён смотрела на игру солнечного света в резных листьях дуба.- Завтра утром меня казнят. — Тогда, прощай.- он повернулся и пошёл прочь. За воротами по-прежнему, топтались гвардейцы. Их лица были каменными. Время вышло. Она не оглянулась на дуб. Не оглянулась на храм. Шла прямо с гордо поднятой головой, с лёгкой улыбкой на бескровных губах Она была готова.