Часть 18 Не люблю слезливые дорамы...но это не точно

Древний камень хранил холод, который проникал сквозь ткань платья, кожу и мышцы, заставляя суставы и кости ныть. Подземелье пахло сыростью, гнилой соломой, ржавым металлом и чем-то неуловимо горьким — запахом страха, въевшимся в пористые стены за столетия. В углу, прибитый к камню обгоревшим крюком, горел чадящий факел. Его пламя было тусклым, рыжим, беспокойным; оно не освещало, а лишь выхватывало из темноты дрожащие тени, похожие на длинные, цепкие пальцы палача. Копоть ложилась на низкий свод, словно пепел после погребального костра. В одной из этих камер раньше был заточён Хоши, возможно в той самой, в которой сейчас она находилась. Согён сидела, подтянув колени к груди, чтобы сохранить хотя бы крохи тепла. Тяжёлые железные кандалы впивались в щиколотки, запястья были натёрты до мяса, но боль давно притупилась, уступив место странной, звенящей пустоте. Она слушала, как капает вода где-то в глубине туннеля. Кап. Кап. Кап. Ровный, неумолимый ритм. Как отсчёт оставшегося у неё времени, как удары сердца, которое ещё бьётся, но уже точно знает: они сосчитаны и их количество не может быть изменено в сторону увеличения. «Он прилетит.» Мысль вспыхивала, слабая и трепетная, как огонёк факела, готовый погаснуть от сквозняка. «Он обещал. Драконы не нарушают слова.» «Он не долетел.» Ответ приходил сразу, ледяной и беспощадный, как сырой воздух темницы. «Море слишком широкое. Ветер слишком сильный. А я… я просто девушка из хижины. Ликорис не цветёт на плахе. Ребёнок не родится в этом мире.» Она закрыла глаза, прижимая ладони к животу. Там, внутри, было тихо. Она вспомнила храм. Пятисотлетний дуб, увешанный эма. Шёпот ветра в листьях. Луч солнца, тёплый и яркий, коснувшийся её живота. «Храни его, пока я буду здесь…» Разве не это она просила? Разве не это получала? Не спасение тела, а покой души. Но тело дрожало. Оно категорически не соглашалось умереть. Сердце колотилось, отбивая безумный, неровный ритм. Ей было страшно. Она закрыла глаза, пытаясь осознать, сколько прошло времени и сколько ещё осталось. — Согён. Она подняла голову и удивлённо расширила глаза. Перед ней стоял, вцепившись в ржавые прутья камеры начальник королевской стражи. — Как ты, девочка? — в его глазах она видела тревогу и жалость. -Тебя накажут, если поймают. Ты не должен так рисковать из-за меня. — Возьми.- он протянул сквозь прутья кулак и разжал его. На ладони лежал маленький пузырёк темного стекла с притёртой пробкой, в котором плескалась мутноватая жидкость. — Что это? — Согён недоумённо разглядывала подношение, но не спешила брать его в руки. — Кичиро передал. Настой опия. Сказал, что если ты выпьешь половину, то сможешь спокойно спать этой ночью, а если весь- то палач лишится работы на утро. — Не нужно.- она упрямо тряхнула головой.- Но всё равно, спасибо. — Я оставлю его здесь.- Накамура присел на корточки и поставил склянку на каменный пол, потом отошёл вглубь коридора и вернулся со скрученным одеялом.- Моя жена передала тебе.- он просунул его сквозь горизонтальное отверстие для подачи еды.- Никто его у тебя не отберёт. Там, внутри пирожки со свининой, поешь, до ужина далеко. — Спасибо.- она улыбнулась, заворачиваясь в мягкий, пахнущий домом плед.- Значит, есть ещё люди, которые от меня не отвернулись. Он кивнул, глядя себе под ноги. — Спокойной ночи. Не отказывайся от ужина. Он будет вполне сносным, я надеюсь.- Соро глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.- я мог бы тебя отпустить, но они очень быстро тебя поймают. — Я понимаю.- Согён откусила кусочек дивно пахнущего пирожка.- Я смирилась. Передай привет и большое спасибо своей жене и дочери. И Кичиро. Он всегда хорошо ко мне относился. — Мне очень жаль, девочка.- он тряхнул головой и вышел из душного помещения. Она медленно доела выпечку и запила свою трапезу водой из кувшина, стоявшего на каменном выступе. Встала и взяла в руку склянку, поглаживая её идеально ровную прохладную поверхность пальцами. «Половина, чтобы уснуть до утра, Полностью- чтобы никогда не проснуться». Согён сунула флакон в карман и тяжело вздохнула. Мне это не нужно. У меня и так мало времени… Согён легла на прелую солому, завернувшись в одеяло и закрыла глаза. «Зачем я осталась?» — шептал внутренний голос, тот, что цеплялся за жизнь зубами и ногтями. «Могла бы уйти в горы. Спрятаться. Переждать. Выжить. Родить его в тишине, назвать Сена. Растить вдали от тронов, от корон, от ядов и пересудов, от стрел, пущенных из тени. Но я осталась. Почему? Потому что знала: если я убегу, я предам не его. Я предам себя. Ту, что лечила его раненое тело, ту, что держала его ладонь, когда он дрожал от боли превращения, ту, что поверила в сказку про белого зверя и сделала её своей правдой. Я осталась, потому что любовь — это не побег. Это якорь. И я бросила его в самое сердце бури.» Вспомнилась хижина. Запах сушёной полыни. Тёплый хлеб на столе. Его смех, когда она учила его есть палочками, а у него от слабости тряслись пальцы. Как он, наследник императорского трона, дрожал над миской риса, боясь уронить, а она смеялась и поправляла его. Как он впервые назвал её не «целительница», не «девушка», а просто — «Согён». Словно это имя было заклинанием. Словно он вложил в него всё, что не мог сказать вслух. «Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одной ночи без сна. Ни о том, что отдала ему всё, что имела. Даже если завтра моё имя станет синонимом предательства. Даже если летописцы напишут, что я обманула короля и погубила себя. Они не будут знать того, что знаю я. Что любовь не измеряется длиной жизни. Она измеряется глубиной. А мы любили так глубоко, что море не смогло нас разъединить. Что небо не смогло нас разлучить. Что даже смерть — лишь ещё один порог, через который нужно переступить вместе.» «Аматерасу услышала. Я чувствую это. Не в теле. В чём-то глубже. Сад Нерождённых не закроет врат перед нашим ребёнком. Я знаю это так же точно, как знаю, что завтра взойдёт солнце. И пусть моё тело останется здесь, на камне. Моя душа уже там. В тишине между листьями. В тепле, что не гаснет.» Сердце колотилось, отбивая безумный, неровный ритм, но страх, тот липкий, животный страх, что грыз её первые дни в темнице, уже ушёл. Осталась только странная, звенящая ясность. Будто она стояла на берегу реки, и вода уже омыла ей ноги, осталось только сделать шаг и погрузиться в глубину, из которой нет возврата. «Если ты летишь, — подумала она, глядя в каменные плиты. — Лети быстрее. Или не лети вовсе. Не смотри, как это будет. Не неси эту тяжесть. Я прощаю тебя за каждую минуту, что ты будешь думать, что мог успеть. Я прощаю тебя за то, что ты человек, а не бог. Я прощаю тебя за то, что ты любил меня. И за то, что я любила тебя. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно. Легенды говорят, что цветок и лист никогда не встречаются. Но они ошибаются. Встречаются. В земле. В памяти. В следующем рассвете. Мы будем встречаться всегда.» Она прижала лоб к холодным коленям. Дышала медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как учила его. Как дышал дракон перед полётом. Как дышит мать, укачивая дитя. «Я готова. Не к смерти. К переходу. К тому, что будет после. К миру, где нет кандалов. Нет королей. Есть только он и я. И наш ребёнок. И легенда, которая станет правдой.» Кап. Кап. Кап. Вода капала. Но ей уже не было холодно. Согён уснула, свернувшись калачиком на жёстком полу каземата. Скрежет засова разорвал тишину, как нож, рассекающий ткань. Дверь распахнулась. В проёме возникли силуэты гвардейцев в тяжёлых доспехах. Факельный свет выхватил их лица: каменные, пустые, лишённые эмоций. — Вставай. Её подняли. Кандалы лязгнули, больно врезаясь в кости. Вывели на узкую, скользкую лестницу. Каждый шаг отдавался гулом в висках, каждый вдох обжигал лёгкие затхлым воздухом, постепенно сменяющимся запахом пыли, конского пота и городской гари. Они поднимались из глубины — к свету. Из тишины — к рёву. Площадь встретила холодным ветром и стеной голосов. Тысячи людей теснились у деревянных оград, перешёптывались, указывали пальцами. «Предательница». «Ведьма». «Та, что продала себя чужаку». Слова должны были жечь, но она их не слышала. Согён давно перестала их слышать. Её взгляд искал только одно: небо. Оно было серым. Низким. Мёртвым. Свинцовые тучи нависали над башнями, давили на крыши, словно готовились обрушиться свинцом и пеплом. На каменном возвышении, под тяжёлым чёрным балдахином, сидел король. Бледный, выпрямленный, как натянутая тетива. На его голове покоилась Тэнмё-кан — «Корона Небесного Мандата». Чёрный лакированный шёлк плотно облегал голову, сзади вертикальная золотая пластина с силуэтом феникса, сверху — горизонтальная доска, чёрная снаружи и алая внутри. Двенадцать нитей с лёгкими подвесками из горного хрусталя, жемчуга и крошечными золотыми колокольчиками слегка колебались от ветра, заставляя монарха держать голову прямо. Спереди мерцал золотой шар *бэн-но-тама*, внутри которого спал осколок нефрита. При малейшем движении колокольчики издавали тихий, почти неслышный звон — символ того, что правитель судит не по лицу, а по сути. Рядом с ним — палач в чёрном колпаке, он опирался на огромный топор с тускло поблёскивающим лезвием. Площадь замерла. Шум толпы стих, сменившись тяжёлым, давящим молчанием, в котором слышно было только биение тысяч сердец и шелест ветра в полотнищах знамён. Сбоку от возвышения вышел человек в тёмно-синих одеждах с серебряной печатью на груди. Главный судья Совета Трона. В его руках был свиток, запечатанный воском с оттиском императорской хризантемы. Он развернул пергамент. Голос его, отточенный годами чтений приговоров, прозвучал под сводами церемониального павильона, чёткий и безэмоциональный, как удар колокола: — Во имя Его Величества, хранителя мандата и порядка, Совет Трона выносит решение по делу Согён, целительницы из лесной хижины, обвиняемой в государственной измене, нарушении королевского указа и содействии вражескому принцу в бегстве. Вы, нарушив прямой запрет на лечение захваченного пленника, не только восстановили его силы, но и предоставили укрытие, провизию и путь к границе. Тем самым вы ослабили оборону державы, подвергли народ риску войны и предали доверие короны. За сие преступление, не оставляющее места снисхождению, суд приговаривает вас к лишению жизни через отсечение головы. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Да будет так. Судья склонил голову, свернул свиток и отступил в тень колонны. Восковая печать хрустнула под его пальцами. На возвышении король поднялся. Ветер трепал края его чёрного плаща, колокольчики короны звенели тихо, почти тревожно. Он не кричал. Его голос, ровный и глубокий, разнёсся над площадью, достигая даже задних рядов толпы: — Народ мой. Вы видите перед собой не жертву обстоятельств, а человека, который сам выбрал путь против короны. Милосердие без закона — это хаос. Закон без милосердия — это тирания. Но порядок, который держит наши земли вместе, требует ясности. Нельзя лечить врага, чтобы он вернулся с мечом. Нельзя давать крылья тому, кто унесёт с собой безопасность ваших детей. Её поступок — не ошибка. Это выбор. И выбор, ведущий к расколу. Он сделал паузу. Его взгляд скользнул по лицу Согён, и в нём на мгновение мелькнуло нечто сложное — не торжество, а усталость правителя, вынужденного отсекать ветви, чтобы не рухнуло всё дерево державы. Но голос остался стальным: — Я не наслаждаюсь этим утром. Но я несу его вес, чтобы вы не несли вес войны. Сегодня правосудие будет свершено не из жестокости, а из необходимости. Пусть это станет уроком: преданность родине измеряется не чувствами, а поступками. А поступки имеют цену. Он перевёл взгляд на неё. Ветер подхватил нити короны, заставив их зазвенеть, как сотни призрачных голосов. — Согён. Ты имела возможность покаяться. Ты отказалась. Ты выбрала его мир вместо нашего. Исполни же свой выбор до конца. Палач сделает своё дело чисто. Твоя душа — перед Богами. Твоё тело — перед законом, который един для всех. Он сделал едва заметный жест рукой. Судья кивнул. Солдат, стоявший рядом снял с её рук и ног кандалы. Толпа выдохнула, но не аплодировала. Кто-то опустил глаза. Кто-то сжал кулаки. Но никто не двинулся. Её подвели к плахе. Дерево было шершавым, покрытым сетью глубоких трещин, тёмным от старых, въевшихся пятен. Согён опустилась на колени. Верёвки стянули запястья, заставили склонить голову. Шее стало открыто, беззащитно. Ветер шевелил волосы, щекотал затылок, нёс запах свежести и далёкого дождя. «Если ты летишь, — подумала она, глядя на древние каменные плиты. -Лети быстрее. Или не лети вовсе. Не смотри.» Палач шагнул вперёд, его тяжёлые сапоги хрустнули по гравию. Лезвие поднялось, блеснув в тусклом свете безрадостного утра. Толпа замерла. Даже ветер притих. В этот момент она не боялась. Она чувствовала только странную, пронзительную безмятежность и тихую, бездонную любовь к человеку, который был где-то там. За морем. За облаками. За гранью возможного. «Прощай,» — прошептала она. Не ему. Себе. Миру. Лезвие пошло вниз. И мир раскололся. Не от звука удара, не от боли, а от рёва, который родился не в груди человека, а в самой ткани неба. Гул, от которого задрожали мостовые, зазвенели стёкла в окнах дворцовых павильонов, рухнули на колени запряжённые лошади. Воздух сжался, затем взорвался. Свинцовое небо треснуло. Тучи разошлись, словно рассечённое шёлковое полотно, и из образовавшегося разлома хлынул слепящий свет. А вместе с ним вниз, прямо на площадь, рухнул белый силуэт. Громадный. Сияющий. С крыльями, на мгновение поглотившими солнце. Дракон. Он не снижался, он обрушился. Воздушная волна, порождённая взмахом крыльев, отбила палача, сбила с ног переднюю шеренгу стражи, разметала толпу, как сухие осенние листья. Лезвие, уже почти коснувшееся кожи, отклонило ветром. Согён вздрогнула, но не от страха. От узнавания. От той самой невидимой нити, что вдруг натянулась, дрогнула и запела. Свет вспыхнул. Жар охватил площадь. Дракон сжался, переломился, рассыпался миллионами изумрудных искр — и там, где секунду назад лежал зверь, стоял человек в белоснежных развевающихся одеждах. Хоши. Он не смотрел на короля и казалось, не заметил толпу. Он рванулся к плахе, разорвал верёвки голыми руками, подхватил её, прижал к себе так крепко, что хрустнули рёбра. — Я здесь, — выдохнул он в её волосы. Голос сорвался, хрипел, дрожал, ломался на слогах. — Я долетел. Я… Он высвободил правую руку, в которой тот час же возник меч. Хоши выставил его перед собой и медленно поворачивался вместе с Согён, крича: — Не подходите! Она не могла говорить. Она только впилась пальцами в его спину, чувствуя, как бьётся его сердце. Как тепло его тела вытесняет подземный холод. И в этот момент свист разорвал повисшую на площади тишину. Он был тихим, коротким, смертоносным. Его нельзя было перепутать ни с чем другим. Согён вздрогнула в его руках, словно её толкнули и обмякла на подкосившихся ногах. Стрела вошла ей в спину, под лопатку. Вышла вперёд, окровавленным наконечником, разрывая ткань платья, кожу, плоть. Она лишь царапнула его грудь, смешивая их кровь. Стрела вырвалась из тени дворцовой башни, где, затаившись, ждал королевский лучник. Не лицом к лицу. Не по закону войны. Из укрытия. По приказу. Без чести. Лишь холодное железо, пущенное чужой волей, чтобы оборвать только что вспыхнувшую надежду. Боль вспыхнула мгновенно, ослепляющая, раскалывающая мир на «до» и «после». Согён дёрнулась. Выдохнула воздух, который больше не вернётся. Кровь хлынула тёплым, густым потоком, заливая его руки и грудь, стекая на камни дворцовой площади, смешиваясь с пылью. — Нет! — крик Хоши вспорол воздух, полный нечеловеческой, звериной боли. — Нет, нет, нет! Меч исчез, повинуясь воле хозяина. Он прижал её к себе, пытаясь закрыть рану ладонями, пытаясь влить в неё своё тепло, свою жизнь, свой жар. Но кровь текла. Быстро. Непрерывно. Она была тёмной — из самого сердца и она утекала, как вода сквозь пальцы. Её глаза, широко распахнутые, нашли его. В них не было страха. Только тихое, бесконечное сожаление. И любовь. Огромная, тихая, не требующая слов. Она попыталась улыбнуться. Губы дрогнули. Кровь выступила на них и потянулась ручейком к подбородку. — Ты… долетел… — прошептала она. И свет в её глазах погас. Тело обмякло в его руках. Лёгкое. Слишком лёгкое. Как пустая оболочка. Как сброшенная кожа. Мир замер. Толпа отшатнулась. Стража попятилась, роняя копья. Ветер стих, оставив после себя только звон в ушах и запах крови. Люди кинулись в рассыпную, давя друг друга. Хоши подхватил её на руки и прижал к себе, как держат маленького ребёнка. На возвышении с трона поднялась фигура. Король медленно поднял руки и сорвал с головы Тэнмё-кан. Но под ней открылась не маска правителя. Корона не упала на камень. Она раскололась. Чёрный лак треснул, как пересохшая кожа. Золотые пластины почернели, покрылись патиной веков. Чёрный капюшон опустился на голову, закрывая высокий бледный лоб. Воздух вокруг затрепетал, как над раскалённым камнем. Ткань королевского платья истлела, обратившись тёмным плащом. Лицо изменилось. Оно стало моложе, черты благороднее и тоньше. В глазах на секунду вспыхнули алые искры, так похожие на языки адского пламени — те самые, что помнил Хоши из снов, из глубин крови, из прошлого, которого он не помнил, но всегда знал. Это был не Хиро Такаши. Это был тот, кто всегда шёл за ним по пятам. Кто нёс разрушение, чтобы сохранить равновесие. Кто падал вместе с ним ибо иначе не мог. Хакаи. — Брат, — голос Хакаи прозвучал над площадью, чёткий, тяжёлый, как удар камня о камень, наполненный эхом далёких битв и сломанных миров. — Опусти её. Это не твой путь. Это петля, из которой мы не выберемся. Давай поговорим и остановим, наконец эту бессмысленную череду перерождений. Хоши не ответил. Он смотрел на бледное лицо, на сомкнутые веки. На кровь, стынущую на его ладонях. На пальцы, которые больше не ответят на его пожатие. — Созо. Имя прозвучало не как обращение, а как сакральный ключ, как удар молота по ржавому замку, державшему дверь сознания закрытой целую жизнь. Мир дрогнул. В голове взорвалось не болью, а вспоминанием. Всё встало на свои места. Не как сон. Не как озарение. Как возвращение. Он не просто человек, влюблённый в целительницу. Он был Созиданием. Богом. Он ломал законы вселенной ради любви. И платил цену. В каждой жизни. В каждом воплощении. И сейчас — снова. Но теперь он снова вспомнил правила, которые сам создал, теперь он видел все нити, теперь он понимал, что смерть тела — не конец данных. Это лишь смена координат. Хакаи шагнул вперёд. Его сапоги не касались мостовой — они скользили по воздуху, оставляя рябь, как на воде тёмного зеркала. Он остановился в десяти шагах от плахи. Его взгляд скользнул по телу Согён, по крови на руках брата, по чешуе, проступающей сквозь разорванную одежду, по глазам, в которых уже не было человеческой растерянности. Только древняя, непоколебимая ясность. — Впервые, — тихо сказал Хакаи, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение, смешанное с горькой, вековой усмешкой, — я вижу твоё лицо, так похожее на твоё истинное.Не маску смертного. Не тень беглого принца. А того, кто шёл сквозь миры, ломая небо ради одной души. Ты вспоминаешь, Созо. Я вижу это в твоих глазах. В том, как ты держишь её. В этом нет ничего нового. Мы уже проходили это. Сотни раз. Тысячи. Один сценарий: вы встречаетесь, недолго живёте своей счастливой жизнью, потом она умирает и ты идёшь следом…. Но не это для меня самое страшное, а то, что ты каждый раз тащишь меня за собой! Созо медленно поднял голову. Ветер шевелил его волосы, уже теряющие человеческий оттенок, уступая месту серебру и ослепительной белизне. Он не смотрел на брата. Смотрел на небо. Потом снова на неё. — Я прожил в этом гниющем теле сорок лет в ожидании тебя! — продолжал его брат с нескрываемым гневом и горечью.- Это мир! Он просто поражает меня! Драконы?! Серьёзно?! Что это такое? Вы с твоей девушкой дорам пересмотрели, что ли? И решили создать такой себе гибридный мир фентези? Чёрт, он бы очень понравился Эмме, повёрнутому на восточной эстетике! А я? Я тоже дракон? Ну, для баланса? Созо молчал и было не понятно, слышит ли он его. — Я заслужил, чтобы ты хотя бы раз меня выслушал! Остановись! Я устал идти за тобой! Отпусти её! Пусть уйдёт на очередной круг! Пойдём со мной! Наша мать давно ждёт нас. Вернёмся к нашим обязанностям! Баланс — это мы! — Я не оставлю её, — сказал он. Голос звучал иначе. Не хрипло. Не по-человечески. Глубоко. С эхом, которое шло не из горла, а из самой груди, где бился не пульс, а древний жар созидания. — Ты говоришь о балансе, Хакаи. О цене. Но ты забыл главное. Баланс — это не весы. Это нить. И я — один её конец. Она — другой. Если ты отрежешь её… отрежешь и меня. Мы уже падали вместе. Мы падаем сейчас. И я должен идти, пока не стало слишком поздно. Хакаи замер. Его глаза сузились. В них мелькнула боль. Не злость. Понимание. Тот самый взгляд, который бывает у тех, кто видел конец слишком много раз, чтобы верить в начало. — Ты снова обрекаешь нас на вечный круг, — прошептал он. — На боль утраты в каждой жизни, на поиск сквозь пустоту, на то, чтобы снова и снова терять её, лишь на миг обретая. — Лучше боль поисков, — ответил Созо, — чем вечность без неё. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Ты тоже ищешь, но пока не находишь. Хакаи опустил взгляд. В его пальцах дрогнула тёмная материя, готовая вспыхнуть, но он не поднял руку. Не стал призывать силу. Не стал звать стражу. Он просто стоял. Брат перед братом. Разрушение перед Созиданием. И между ними — любовь, которая оказалась сильнее любого закона. — Иди, — тихо сказал он. — И пусть твой Закон сработает. Это неизбежно. Я могу лишь надеяться, что ты одумаешься, умерев в очередной раз. Я устал пытаться договориться с тобой. Прощай. Созо медленно, бережно опустил её тело на камни площади. Поцеловал в лоб, в холодные щёки, губы, которые уже не ответят, вдохнул её запах — полынь, кровь, дождь, жизнь Что ушла. — Я пойду с тобой, — прошептал он. Не брату. Ей. Ветер подхватил его волосы. Кожа загорелась белым огнём. Кости ломались и срастались с тихим, влажным треском, от которого задрожали стёкла в павильонах и птицы сорвались с крыш. Чешуя, перламутровая, жёсткая, сияющая внутренней светом, проступила сквозь разорванную ткань. Крылья, огромные, белые, как первый снег на вершинах гор, развернулись, закрывая серое небо, закрывая Хакаи, закрывая весь этот мир, который оказался слишком тесным, слишком жестоким и ненастоящим для их любви. Белый дракон склонил свою могучую голову. Аккуратно, с нежностью, которую не вмещает звериное естество, подхватил безжизненное тело Согён. Прижал к груди, к чешуе, к самому жаркому месту, где билось древнее, неугасимое сердце, словно боялся, что земля отберёт её. Он оттолкнулся от земли. Камни посыпались вниз. Ветер взревел. Крылья взмахнули — раз, два — и он ушёл в небо. Прочь от площади, прочь от дворца, прочь от жизни, которая больше не имела смысла без неё. В серую пелену. В рассвет. В новую жизнь. Хакаи вздохнул, глядя на быстро удаляющуюся белую точку высоко в небе. — До встречи, брат. Я всё ещё надеюсь, что ты образумишься… Где-то там, за гранью видимого, в Саду Нерождённых, зажегся новый свет. Маленький. Упрямый. Ждущий. Аматерасу склонилась над ним, прошептав: — Здравствуй, мой дорогой мальчик! Давно не виделись! Если ты снова у меня в гостях, значит моим сыновьям и в этот раз не удалось договориться… Закон Притяжения начал действовать. Снова.