Глава 6. По струнам вечной души

В одном из старых районов города стоял небольшой клуб — почти забытый, потускневший от времени. Когда-то здесь кипела жизнь, звучала музыка, смех, звенели бокалы. Теперь — только ветер сквозил сквозь разбитые витражи, пахло дешевыми сигаретами и плесенью. Сцена покосилась, микрофонные стойки заржавели, но центральный прожектор всё ещё работал — одинокий луч, как глаз циклопа, падал ровно на центр сцены. На ней стоял молодой человек. В руках его была потёртая гитара Gibson Les Paul, та самая, которую он «одолжил» у какого-то умершего рокера лет тридцать назад. На самом молодом человеке была чёрная кожаная куртка и потёртые джинсы. Он напоминал кого-то из известных музыкантов, но сложно было сказать, кого именно. Он был худой, опасно красивый, с той полуулыбкой, от которой сходили с ума все девушки. Его длинные тёмные волосы слегка падали на лицо, а глаза были прикрыты, будто он слушал не гитару, а что-то внутри себя. В этой музыке не было веселья. Но и грусти тоже не было. Он играл не для публики. Он играл для себя. Это была музыка памяти. Музыка того, кто прожил целую вечность. Он не включал усилитель. Это было не нужно. Когда он трогал струны, звук рождался сам — низкий, объёмный, как будто сам воздух подыгрывал ему в такт. Призрачные проекции появлялись вокруг него одна за другой. Сначала басист — тень с длинными пальцами, потом барабанщик с горящими глазами, гитарист с крыльями из дыма, бэк-вокалисты с лицами, которые менялись каждую секунду. Все они — он сам. Его отражения, его боль, его ярость. Они не поют. Только играют. Пел только он. Он поднёс микрофон к губам. Голос — чистый, надрывный, с той самой хрипотцой, которую легко можно было принять за манеру Джареда Лето, только более глубокую и тяжёлую, будто идущую из самой бездны.  Это была «This Is War» группы 30 Seconds to Mars.*  Но здесь, в пустом зале, она звучала иначе. Без стадионного пафоса, без толпы, как пророчество, которое никто не должен был услышать. Он не пел слова — он пел состояние. Вкладывал в каждый аккорд осознание того, что война начинается не на полях сражений, а внутри человека. В этой музыке было предупреждение всем: и добрым, и злым, напоминание о неизбежности конфликта, который поглотит каждого: — A warning to the people, the good and the evil... This is war...¹ Когда он дошёл до припева, в его голосе прорезалась ярость того, кто знает: пути назад больше нет. А в переходе, где музыка почти затихала, он смотрел в пустоту зала — туда, где мог бы стоять его отец : — I believe in nothing... Not in Satan, not in God...² Он признавался в тотальном неверии — ни в высшие силы, ни в возможность мира или спасения через войну. Призрачные копии играли всё яростнее. Барабаны били как сердце перед битвой. Последний припев он почти кричал — но не злобно, а с той обреченной усталостью того, кто не хочет воевать, но всё равно обязан идти до конца. Последний аккорд повис в воздухе. Призраки медленно таяли — один за другим, как сигаретный дым. Он опустил гитару. Посмотрел на свои руки — они слегка дрожали. Не от усталости или страха. От воспоминаний. Он тихо, почти шёпотом, добавил сам себе: — И ведь самое смешное... Мы все проиграли эту войну ещё до того, как она началась. Последние ноты песни ещё висели в воздухе, тяжёлые, как дым после выстрела. Призрачные проекции уже почти растворились — остались только слабые силуэты, мерцающие на краю сцены, словно эхо. Он стоял неподвижно, опустив голову, пальцы всё ещё лежали на струнах. Дыхание было тяжёлым, но ровным. Ему нужно было ещё несколько секунд тишины. И тут раздались хлопки. Медленные. Лёгкие. Почти насмешливые. Люциан резко поднял взгляд. В первом ряду, в центре зала, куда свет прожектора едва доставал, стояла Лилит — его мать. Она была в длинном чёрном платье с глубоким вырезом и дамских перчатках, как будто пришла на светский раут, а не в заброшенный клуб. Волосы собраны в небрежный пучок, губы — алые, глаза — холодные, но с той самой улыбкой, от которой у любого мужчины кружится голова. Она хлопала не торопясь, словно оценивала выступление на каком-то второсортном кастинге. — Браво, дорогой, — протянула она тихо. — Отличное исполнение, но само место просто отвратительное. Музыкант медленно выпрямился. Пальцы сжали гриф гитары так, что дерево скрипнуло. — Мама, — произнёс он спокойно, но в голосе уже звенела сталь. — Ты знаешь правила. Это личное. Слишком личное. Лилит наклонила голову, улыбка стала шире. — О, милый, правила придумывают те, у кого есть привилегия их нарушать. А у меня она есть. Она встала с кресла и сделала шаг вперёд, каблуки цокнули по потрескавшемуся паркету. — Странное место для принца Тьмы. Ты что, прячешься тут? — поморщившись, произнесла Лилит и принюхалась к запахам заброшенного клуба. — Хоть бы стриптизерш позвал, что ли, чтобы хоть немного скрасить это убогое местечко. — Я не прячусь. Я дышу. А ты... ты пришла сюда, чтобы напомнить мне, что дышать нельзя? Зачем ты здесь? Лилит остановилась в двух шагах от него. Улыбка не сходила с лица, но глаза стали холоднее. — Я пришла, потому что ты мой сын. И потому что твой отец уже спрашивает, почему его старший мальчик тратит время на всякую человеческую ерунду вместо того, чтобы наконец занять своё место. Люциан усмехнулся — коротко, горько. — Моё место? В его тени? Спасибо, я уже пробовал. Мне не понравилось. Он хотел было продолжить, но Лилит прервала его: — Кстати о войне. Раз уж ты затронул эту тему в своей песне. Ты в курсе, что нам объявлена война? И объявил её нам твой братец-бастард. Этот мерзкий выродок богини Ночи, или как там её правильно величать. Люциан спрыгнул со сцены. Призрачные проекции окончательно исчезли. Остался только он — один против неё. — Что-то мне подсказывает, мама, что войну ему как раз таки объявила именно ты. — О нет, что ты, Люциан, — ехидно усмехнувшись, сказала Лилит. — Я лишь сдвинула дело с мёртвой точки. Давно пора было смыть это пятно позора с нашей семьи. — Нравится тебе или нет, но он часть нашей семьи, и отец всегда любил его больше, чем меня, — с гневом и досадой в голосе произнёс Люциан. — Не преувеличивай, дорогой... — Ты прекрасно знаешь, что это так! — Если это так — так возьми и убей его! Убери его с дороги и возьми то, что положено тебе по праву! — Отец поймёт, что это я сделал! Неужели ты не понимаешь? — Нет, я всё прекрасно понимаю! Ты размяк! И всё из-за этой дурацкой музыки! Лилит перешла на крик, а после выхватила у Люциана из рук гитару и разбила её о своё колено пополам. — Что ты делаешь?! — с яростью крикнул Люциан. — Это была моя любимая гитара! — Возьми себя в руки, несносный мальчишка, и перестань петь эти дурацкие песни. — Знаешь что, мама? — бросил он ей. — Это не для тебя. И не для него. — Он кивнул куда-то в темноту, где мог бы стоять Люцифер. — Это для меня. Единственное, что осталось только моим. — Хочешь петь — пой, но сначала сделай дело, а потом дери глотку сколько хочешь. — Я не стану его убивать. Хоть он мне и не нравится. — Хорошо, ты не хочешь его убивать — тогда это сделаю я. А ты подпортишь ему репутацию. — О, сделай милость. Но потом не удивляйся, если вдруг отец свернёт тебе шею за своего любимчика. — Да ты не только размяк, но ещё и стал трусом. Боишься, что отец убьёт тебя, если ты его тронешь? — Я не размяк и смерти не боюсь. Просто я анализирую ситуацию и её последствия. — Хм... Умно, — улыбнувшись, сказала Лилит, и с её лица стал постепенно пропадать холод. — Это тебе пригодится в будущем. — И всё же, как мне испортить репутацию моему... кхе-кхе... братцу? — напомнил он ей. — Помнишь, Самаэль занимался различными сделками? — Помню... И что? — А то, что он так и остался держателем многих контрактов. А с момента, как он покинул дом, прошло уйма времени по земным меркам. — Но ведь там его подпись кровью стоит. Как мне стать держателем контракта? — Достаточно тебе расписаться, и его подпись станет недействительной. Потому что ты выше его по статусу. — Хорошо, мама, я этим займусь. Будь по-твоему. Только оденусь должным образом. Люциан взмахнул рукой, и прямо перед ним возник красно-оранжевый портал. Он повернулся спиной к Лилит и, собираясь войти в него, лишь слегка повернул голову назад: — С тебя новая гитара, мама. И, не дождавшись её ответа, исчез в портале. Лилит осталась одна в зале. Она подняла руку и щёлкнула пальцами. Прожектор погас. Но в темноте ещё долго звучало эхо последней ноты. ____________________________________________________________ * В главе использованы фрагменты песни 30 Seconds to Mars — This is War. Краткий приблизительный перевод: ¹ «Предупреждение людям, добрым и злым... Это война...» ² «Я не верю ни во что... Ни в Дьявола, ни в Бога...»